Пневматические двери зашипели за спиной, оставив меня в смердящей темноте. Время сделало свое дело, и все, что пережил заключенный, пережила и его камера. Здесь пахло гниющим мясом. Если вы когда-нибудь проходили мимо деревенской хижины и ощущали запах убитого оленя, слишком долго ожидавшего, когда его опустят в котел с кипящей водой, то наверняка можете представить эту вонь. Красные огни светили со стены, их тусклые огни казались извращенной любезностью по отношению к ночному существу, единственному обитателю камеры. Я чуть ли не позавидовал мертвому Гиллиаму. Воздух наполняло зловоние гниющей плоти, окровавленной и обнаженной, а также испражнений нечеловеческого существа, и мне захотелось прижать к носу надушенный платок, чтобы заглушить этот запах, как поступил бы священник.

Я различил в полумраке Уванари. Ичакту снова привязали к кресту. Крест поместили сюда два дня назад, опустив горизонтально, чтобы пленник оставался в сознании. Время от времени его автоматически поворачивали, чтобы избежать пролежней.

Увенчанная гребнем голова приподнялась при звуке открывшейся двери, черные глаза превратились в узкие щели, а затем Уванари увидело тот предмет, что я держал в руках.

– Что это? Ты пришел убить меня?

– Veih, – ответил я: «Нет», – и показал ему шприц с гиподермиком. – Чтобы уменьшить боль. Наши врачи исследовали химический состав вашей крови и считают, что это должно помочь. Пожалуйста.

Я протянул ему лекарство. Уванари покрутило головой, слабо, но… Упрямо? Или покорно? Оно отвернулось, как раненый хищник, понимающий, что охотник пришел добить его, и подставляющий шею для удара. Я всадил иглу ему в предплечье и отошел в сторону, ожидая результата. Пока мы оба молчали, я вспоминал старые легенды о сыворотке правды, магическом снадобье, заставляющем человека раскрывать свои секреты. Все это ложь. Такого лекарства не существует. Скополамин. Тиопентал. Амитал. Все они изменяют сознание, открывают двери, но правда… правда – это нечто иное. Нечто обособленное от знания. Кроме того, какое бы действие ни производили эти яды на человеческий дух, Уванари не было человеком. Чудо, что мы смогли придумать, как хотя бы уменьшить его боль, где уж тут надеяться на то, чтобы заставить существо говорить. Однако у меня хватило дерзости мечтать об этом.

Прошла минута, и существо постепенно расслабилось. Оно ужасно изменилось за время, проведенное в заключении. Содранная от запястья до локтя правой руки кожа свисала обескровленными полосками. Синеватая плоть была покрыта чем-то влажным и липким, защищающим от гниения. Я присутствовал на допросе, когда ему сдирали кожу, словно женский чулок. И до сих пор слышу его крик, как слышал тогда, в этой камере.

«Добрый префект – злой префект», – сказал я самому себе.

– Мне очень жаль, ичакта. Я не знал, что они сделают это.

А должен был знать! Я ведь видел, как обращается Капелла с нашим народом. Встречал изуродованных пытками преступников и заклейменных еретиков, наводнивших Мейдуа, Боросево и, вне всякого сомнения, каждый город на каждой планете между ними. Когда ты упускаешь очевидное, это не имеет ничего общего с неведением, а тот, кто хранит молчание, всегда становится соучастником.

– Okun detu ne?

Вопрос настолько удивил меня, что я повторил его вслух:

– Почему я? Что ты хотело этим сказать?

– Каждый раз именно ты. Ты стоял рядом с этими… существами. Другими. Ты говорил с ними. Почему? Кто ты какой?

Время шло, а у меня никак не получалось найти ответ. Я положил анестетик на тележку с пыточным оборудованием – крупица милосердия среди боли и страданий.

– Обыкновенный человек, я тебе это уже говорил. Никто. Просто… просто я знаю твой язык. Поэтому я был тогда в пещере и поэтому стою сейчас здесь.

– Так и знало, что ты это скажешь.

Я обошел вокруг него и изменил угол наклона опоры, чтобы кровь прилила к его искалеченным рукам и вернула им чувствительность. Катары перебинтовали ему обрубленные и лишенные когтей пальцы, на белой марле сверкали черные пятна засохшей крови. Уванари тихо застонало, и его рука с содранной кожей дернулась на подбитой тканью балке креста. Я сочувственно поморщился, но существо проговорило:

– Значит, ты раб?

Я покачал головой, но сообразил, что оно не видит меня.

– Нет.

Хотя я машинально ответил на галстани, существо, похоже, поняло меня.

– Ты не diyugatsayu.

– Не свободный? – повторил я. – Нет, я свободный.

– Кто работает на других, тот не диюгацаю, – сказало Уванари. – Ты раб.

Я снова обошел его, чтобы видеть лицо существа. В самом деле его рост девять футов? Сьельсин сморщился, как тень под ярким светом.

– Все правильно, Адриан, все мы рабы.

Мое имя, произнесенное на чужом языке, прозвучало как обвинение и заставило меня вздрогнуть. Я чувствовал на себе взгляд двух нечеловеческих глаз и еще бесчисленного множества искусственных глаз на стенах и потолке, которыми настоящее и будущее человечества смотрит на меня. Я понимал, что не мог отступить. Не имел права. В тот момент я был не самим собой, а олицетворением человеческой расы, говорившим от имени всех с Уванари, которое говорило от имени своего народа. Человечество не может отступить, и не важно, что чувствовал при этом сам Адриан.

Как бы ни хотелось мне изучить философию существа с таким непохожим на человеческий разумом, но я получил задание и должен был его выполнить. Как сказало Уванари, я был в каком-то смысле рабом. Хорошим префектом. Я прочистил горло.

– Они хотят, чтобы ты сообщило им что-нибудь. Если ты расскажешь, они прекратят все это. И вылечат тебя. Они могут приживить твои пальцы.

Я не знал, как сказать слово «приживить» по-сьельсински, и потратил добрых десять секунд на поиски обходного пути. В конце концов я остановился на слове caenuri, тоже означавшем «лечить».

– Прошу тебя, скажи! Кто ваш вождь? Ваш aeta.

Это слово обычно переводят как «принц», но этимологически оно связано со словами «создатель», «владелец» и «хозяин».

– Я устало говорить с тобой, Адриан.

Существо отвернулось и закрыло глаза.

Хотя руки его были растянуты в стороны, катары закрепили свою жертву на регулируемом кресте в сидячем положении, набросив одеяло на грязное обнаженное тело ичакты. Оно сидело, раскинув руки и отвернув лицо. Сидело и молчало. В детстве я читал о святых мучениках в древних религиях, мужчинах и женщинах, замученных до смерти за непоколебимую веру в ныне забытых богов. Капелла заимствовала этот образ для поклонения героям, посвятившим свои жизни Империи либо пожертвовавшим жизнью ради нее. Образ человека, привязанного к дереву или кресту, обратившего к небесам лицо, исполненное не боли, а тихой набожности. Демонический облик ксенобита с белыми костяными рогами казался почти оскорбительной пародией. Почти богохульством, даже для того, кто, как и я, не собирался молиться.

– Ты должно сообщить нам что-нибудь.

– Все, что мне осталось сделать, это умереть, – сказало Уванари, и я почти услышал, как Гибсон осуждает существо за театральность, как когда-то меня самого. – Я совершило ошибку, когда решило сдаться. Я знало, к чему это приведет.

Я смотрел на его ожоги, засохшую кровь на пальцах и полоски содранной кожи.

– Тогда почему же ты это сделало?

– По той самой причине, которую ты назвал.

То, что сделало затем существо, я не забуду никогда, это движение, словно лазерным лучом, отпечатано в моей памяти. Оно покачало головой. Не вытягивая шею, что обычно обозначало у сьельсинов «нет» или «да», а чисто человеческим жестом, которому, вероятно, научилось, разговаривая со мной.

– Это не моя война, так же как и не твоя. Мы получили ее в наследство, как и вы. Когда ты об этом заговорил, я осмелилось на надежду.

– Есть одно высказывание, – я выпрямил спину и выставил вперед подбородок, – мой учитель говорил, что надежда – это дым.

Не знаю, что заставило сьельсина медлить с ответом – раздумья или боль.

– Похоже, оно было мудрецом.

– Он, – поправил я.

Сьельсин с шумом выдохнул воздух через косые носовые разрезы, а я продолжил:

– Ичакта Уванари, я хочу вернуть тебя к твоему народу. К твоему аэте.

«К твоему хозяину? Владельцу? Создателю?»

Что за огонь вспыхнул в глазах Уванари? Надежда?

«Надежда – это дым», – прошептал мне в ухо голос Гибсона. Часть моей души.

Уванари подняло глаза к потолку и сказало, словно обращаясь к невидимым наблюдателям – инквизиторам, логофетам – или, возможно, еще более невидимым и неслышимым богам:

– К моему народу? После всего, что сделал твой народ? Думаешь, мой хозяин поблагодарит тебя за это?

Оно попыталось пошевелить ободранной рукой в электромагнитном фиксаторе.

– Мне показалось, ты говорило, что вы рабы. Дорого ли стоят ваши жизни для твоего хозяина? – Я повернул вопрос в другую сторону, словно нож в ране. – Насколько больше они будут стоить после сделки с нами?

– Мы kasamnte, – прошипело существо. – Никто. Ты можешь это понять? Даже Танаран для него ничего не значит.

Я перестал медленно обходить кругом наклонный крест сьельсина и остановился, опустив руки. Какое-то время только струйки пара от нашего дыхания поднимались вверх. В этой фразе было столько неясного, что услышь я ее на уроке Гибсона, обязательно попросил бы учителя повторить сказанное. Танаран? Я отложил в сторону все, что касалось Танарана, и сосредоточился на построении предложения. «Для него». Уванари явно применило активную форму: o-kousun. Но это был объект действия, и поэтому здесь следовало ожидать нейтральной. Фраза казалась поврежденной, как сломанный зуб.

– Для него? – переспросил я.

Уванари не ответило, даже не посмотрело на меня. В этот момент инквизитор Агари ударила бы его шокером, или сорвала бы с него одеяло, или приказала вырвать ему клещами еще один зуб или коготь. Но я не был инквизитором Агари.

– Кого ты имело в виду? Своего хозяина? Вашего аэту?

– Моего…

Уванари стиснуло зубы и закрутило головой в знак отрицания. «Нет».

Я решил зайти с другой стороны:

– А почему ты так сказало про Танарана? – («Даже Танаран для него ничего не значит». Hejato Tanaran higatseyu ti-kousun.) – Кто он такой?

Беспокойно покусывая ноготь большого пальца, я вспомнил молодого сьельсина, одетого не в доспехи, как Уванари и все остальные солдаты, а в легкое черно-зеленое платье.

– Танаран – аэта?

– Танаран? – Уванари едва не рассмеялось, слегка заторможенно под действием болеутоляющего. – Нет, Танаран – baetan.

Я удивленно заморгал и откусил край ногтя:

– Корень?

– Ты можешь убить меня, Адриан? – донеслись, будто бы из ниоткуда, слова, совершенно не связанные с тем, о чем мы говорили прежде, но перевешивающие все, что произошло в этот день. Все, что подталкивало меня к этому… этому…

Я взглянул на сьельсина из-под длинных прямых волос. Уванари смотрело на меня, его нечеловеческое лицо было напряженным и бледным, как молоко. Один из рогов сломался, и не очень ровно – остался лишь зазубренный обломок. Я каким-то образом не замечал этого раньше, стоя, словно призрак, в углу этой камеры на каждом допросе. Нет, не как призрак – как деймон, такая же машина, какие соплеменники Валки используют для перевода.

– Biqa o-okarin ne? – переспросил я («Убить тебя?»). – Я не могу тебя убить. И что ты говорил про Танарана?

– Оно станет… может когда-нибудь стать аэтой, – ответило Уванари и сменило тему. – Ты должен убить меня. Это выход. Если тебе действительно жаль, это единственный выход.

Холодный камень застрял у меня в горле, холодный, твердый, мертвый уголек, без огня искупления, о котором говорится в древних легендах. Он мешал мне говорить, тем более – с Уванари. Я сумел подобрать слова только на галстани:

– Я хотел помочь. Хотел… сделать лучше…

Пол блестел, как лезвие ножа, потертый, исцарапанный, вычищенный. Сколько людей окончили жизнь в этой камере, зачеркнув прошлое и будущее своей истории?

– …Это моя вина.

Вот что имел в виду Гибсон, говоря об уродстве мира.

Переключившись на язык сьельсинов, я сказал:

– Я не могу это сделать.

– Ты должен. Это ndaktu.

«Милосердие». Нет, своего рода ритуальное милосердие. Я попытался вспомнить точное значение слова с почти юридическим смыслом и снова спросил:

– Уванари, где находится ваш флот? Где твой народ?

Оно отрицательно покрутило головой, казалось, на грани истерики:

– Нет, нет.

– Я хочу установить контакт с ними. Должен быть какой-то способ. Способ, при котором они ничем не будут рисковать. Я хочу, чтобы ты, и Танаран, и все остальные вернулись домой. Честное слово.

Я не был лжецом, ситуация заставляла меня стать им. Что бы я ни сделал, что бы ни узнал – все это обязательно будет извращено. Мне вспомнились последние слова одного древнего генерала, смысл которых затерялся во времени или же и вовсе никогда не был по-настоящему понят: «Как же я выйду из этого лабиринта?»[28] Но я продолжал идти, подобно Тесею: только вперед, только вниз, ни разу не свернув влево или вправо. Я был частью этого ужаса, как лис бывает частью охоты, а кролик – частью собачьих бегов. Я искал выход, прекрасно понимая, что все сказанное и сделанное мной они обратят в свою пользу. Но мог ли я поступить иначе?

Ичакта сплюнул на решетку у основания креста:

– Я не предам свой народ. Не отдам его тебе, yukajjimn.

– Это нужно понимать как «паразит»? – пробормотал я на галстани.

Разочарованный поражением, я опустил голову и потер глаза. Мы больше не обращались друг к другу по имени. Однако одно я все-таки для себя уяснил: мне нужно поговорить с Танараном, а не с Унавари. И я собрался уходить.

– Подожди, – сказал сьельсин.

Я остановился уже на полпути к двери.

– …Его зовут Араната.

– Кого? – спросил я и сам понял, о ком говорит Уванари.

– Моего хозяина, – ответил капитан; оно опять использовало активную форму – о ком еще могла идти речь? – Араната Отиоло. Ты не найдешь его. Но… может быть, теперь ты остановишься?

Обернувшись к узнику, я спросил:

– Значит, ты готово помочь нам? Готово рассказать, где искать твой народ?

На мгновение в камере повисло молчание, ужасающее, как смерть звезд. А затем существо ответило:

– Нет. Я не могу сказать. Я не знаю. Мы все время странствуем.

– У тебя должен быть какой-то способ вернуться домой, – недоверчиво проговорил я.

– Нет, – оно отрицательно закрутило головой, – veih. Нет.

– Тогда я не могу остановиться.

Что бы ни поведало нам Уванари, я все равно не мог остановиться. Не мог остановить тех, других.

Новая пауза была короче первой.

– Если я расскажу то, что им нужно, они убьют меня?

Я не ответил, и сьельсин заговорил снова – слабым голосом, едва ли громче шороха листьев по битому стеклу:

– Biqaun ne?

«А ты?»