Наше пребывание в космосе превратило безграничные миры в крошечные острова. Генетические улучшения подорвали наши представления о времени. Как вы уже читали, некогда я болтался по улицам, не заботясь о его ценности. Захваченный шумом, суетой и яркими красками города, я считал потерянное здесь время сущими пустяками в сравнении со столетиями, которые гарантировала мне моя кровь. Как легко было поверить, что я могу оставаться вместе с Кэт в нашем полуразвалившемся жилище до тех пор, пока время не разрушит меня самого, как этот дом.

Тот, кто надеется на будущее, оттягивает его приближение, а тот, кто будущего боится, приглашает его войти в свою дверь.

Августин когда-то сказал, что если прошлое и будущее существуют, то они существуют не как таковые, а как настоящее в своем собственном времени. Прошлое, говорил он, существует только в памяти, а будущее – только в ожиданиях. Ни то ни другое не реально. Прошлое и будущее – наша жизнь и наши мечты – это только истории. В конце концов, и мы все тоже истории. И ничего больше. А природа истории состоит в том, что время существует и прошлое существует в будущем, а будущее существует в прошлом. Таким образом, все времена существуют в сознании и, возможно, в тех силах, что сформировали сознание. Один поэт написал, что время непоправимо[26]. То, что могло быть, – это только абстракция: нереализованные миры в квантовом пространстве, которые, в свою очередь, определяют реальные события, исключая себя из реальных событий.

Что, если бы?.. Что могло бы случиться?..

Я видел себя в пыльных коридорах атенеума на Тевкре и в сводчатом зале семинарии на Веспераде. Другие Адрианы топтали грязь других миров, неосуществившиеся, нереальные. В памяти эхом отдавались шаги по дорогам, которые я никогда не проходил, к дверям, которые никогда не открывал.

Они ничтожны в сравнении с мыслями о том, где я мог побывать.

Будущее может наступить только в свое время, однако схоласты учат, что существует множество вариантов будущего, и только разбивающиеся о вечное Сейчас волны времени и вероятности создают этот мир. Это не то будущее, что существует в Непрерывно Ускользающем Времени, а варианты будущего. Свобода – свобода мысли и действия – имеет значение и гарантирована именно потому, что будущего нет. Нет никакой судьбы, есть только вероятность. Настоящее – это не то, где мы есть, а то, что мы делаем.

Обо всем этом и о более материальных вещах размышлял я, сидя полупьяный на крутом берегу бледно-бирюзового моря. Ночь на Эмеше никогда не бывает по-настоящему темной, поскольку в любой момент времени на небе можно увидеть Бинах или Арманд, сияющие в полумраке зеленым или розовым светом. В эту ночь они появились вместе: массивный, обсаженный лесами Бинах висел низко над горизонтом, а небольшой, яркий, словно драгоценный камень, Арманд забрался высоко по небосводу и затмевал сами звезды. Ветер свистел в ущелье у меня за спиной, стонал в рельефных колоннах Калагаха и улетал в большой мир.

«Империя. Капелла. Анаис. Гиллиам. Лигейя Вас…»

Я играл с маленькими серыми камешками на черном вулканическом песке, расставляя их в одну линию.

«Джаддианцы. Сэр Олорин. Сэр Эломас. Лорд Балиан и лорд Лютор».

Все они были фигурами на шахматной доске. Я разрушил цепочку из камней.

«Сьельсины. Война».

«Неужели все, что ты говоришь, обязательно должно звучать как эвдорская мелодрама?» Эти слова Гибсона из давней истории прогрохотали в моей голове, напомнив о простых временах. Я сдержал смех, наклонил бутылку с вином и вдавил ее донышко в песок. Я ведь и правда попал в мелодраму. Или, точнее, ожидал ее, создал для себя. Я отряхнулся от этих воспоминаний и попытался закончить портрет леди Калимы, хотя уже потерял всякую надежду точно передать надменный взгляд эали. Грифель сломался, я выругался, уронил блокнот на песок рядом с собой и прислонился спиной к скале.

– С вами все в порядке?

Я испуганно вскрикнул и едва не опрокинул бутылку:

– Прекратите так подкрадываться к людям!

Затем выругался, уже тише, закрыл блокнот и поднял сломанный карандаш.

Валка стояла надо мной, опираясь ногами на два отдельных базальтовых выступа, и была похожа на мандарийского наемного убийцу, готового к нападению. Мы много раз беседовали вот так до происшествия в тоннеле, и много вечеров с тех пор я провел здесь один.

– Хм, вы сказали так, будто бы это мое любимое развлечение.

Она держала руки в карманах красного кожаного камзола, который предпочитала носить после возвращения на юг. Ночной ветер хлестал длинными полами ей по коленям.

Мое лицо вытянулось в болезненную гримасу, когда я вспомнил ее небольшую вспышку из-за моей задержки в тоннелях неделю назад. Мы почти не разговаривали с этого момента; если честно, я просто избегал ее.

– Ладно, не… начинайте.

Я скривился еще сильней. «Отлично, Марло. Очень связно». Я попытался сохранить лицо.

– Как вы узнали, что я здесь? И как давно вы пришли?

– Не очень. А вы сидите здесь каждый вечер.

Она спрыгнула с уступа, подняв при приземлении небольшой столбик пыли, и уставилась на меня из-под темной челки. В свете лун рыжий оттенок ее волос сверкнул полированной медью, вспыхнул, словно край пергаментного листа.

Думаю, она забеспокоилась за меня, увидев наполовину выпитую бутылку, потому что дальше заговорила таким тоном, каким обычно обращаются к тяжелобольному родственнику:

– Мы уже… беседовали здесь раньше. Несколько раз.

Это была правда. С момента моего приезда в Калагах мы с Валкой – а порой и в компании Ады, Эломаса или его оруженосца Картика – прогуливались милю-другую по скалам вдоль берега.

– Знаю, – я поморщился, взглянул на испачканный в песке блокнот и положил его себе на колени, – просто я… мне хотелось побыть одному, вот и все.

Я очистил блокнот рукавом. Валка не сдвинулась с места и ничего не сказала, а продолжала стоять над душой, и тогда я взорвался:

– Просто я… Мне есть над чем подумать. Вы не возражаете?

Ночное море, освещенное снежно-белым сиянием, было темно-винного цвета, описанного старым, слепым Гомером. Волосы Валки горели чистым багрянцем. Она не двигалась, не шевелилась. И не уходила. Ее можно было принять за камень, один из базальтовых шипов, если бы не давящий взгляд ее золотистых глаз. Терпение – хороший учитель, а молчание – еще лучший. Они раскрывают человеческую душу без помощи ножа.

Долгое время тишину нарушал лишь плеск темных волн, а потом я пробормотал:

– Насчет того, что я видел. Там, в пещере… Я…

– Ни к чему вспоминать об этом, – сказала она. – Мы оба говорили ужасные вещи.

– Оба…

Я стиснул зубы. Это же не так. По крайней мере, на этот раз я был ни в чем не виноват. Но из-за ее плеча на меня смотрел неподвижный, как у стервятника, голубой глаз Гиллиама, и я сдержался:

– Как пожелаете.

Пытаясь найти выход, я продолжил:

– Что же касается Анаис…

– Адриан, меня это не интересует.

Она села рядом со мной, и каким-то образом это простое движение смягчило выворачивающую душу резкость ее слов.

– Не понимаю, чего вы так стыдитесь, – сказала она, – вы ведь скоро женитесь на этой девушке. Это хорошо, что вы ее поцеловали, это больше того, на что может рассчитывать значительная часть из вас, inmane палатинов.

Я замер от оскорбления. «Бесчеловечный». Я был ошеломлен, так же как, должно быть, почувствовал бы себя пожилой человек, если бы его назвали невоспитанным ребенком.

– Лучше, чем…

«Не понимаю, чего вы так стыдитесь». Как ей объяснить? Я отвернулся и потянулся за бутылкой, жалея, то не смогу раствориться в ней, подобно джинну, и забыть обо всем на свете.

– Ну, например, как ваши родители.

Я совсем забыл, что рассказал Валке о них. Она подтянула колени к подбородку, ее каблуки прочертили глубокие борозды в каменистом песке.

– Бесчувственные. Вы понимаете, что я хочу сказать. Так что это хорошо. Лучше. Она хорошая девочка.

Я никогда не слышал, чтобы кто-то говорил такое о графской дочери, и поэтому улыбнулся.

– Могло быть намного хуже. А вы ей нравитесь, – Валка ударила меня кулаком по предплечью, и удар получился неожиданно болезненным, – к тому же она красавица.

Из меня вырвался какой-то нечленораздельный звук, но все же я сказал:

– Да не хочу я на ней жениться!

Я набрал пригоршню мелких камешков, с которыми недавно играл, и зашвырнул их в море. Они шлепнулись в ил возле самой воды. Было так приятно произнести это вслух.

– Не хочу застрять на этой планете. Я убил человека, Валка, и меня самого скоро попытаются убить. Я имею в виду Капеллу – великого приора. Это место… Вы единственная причина, по которой я…

Смутившись, я замолчал.

Не нужно никаких слов. Я просто посмотрел на море, на отражение розовой луны, играющее в черной воде, на звезды, мерцающие в небе, на волны, подгоняемые ветром и притягиваемые Бинахом и Армандом. Прекрасный вид воодушевил меня, помог на мгновение заглушить пронзительный вой хаоса. Какой хрупкой она была, эта тишина! Плескались волны, где-то в стороне прошуршала по камням ночная птица. Очень далеко, но казалось, что на расстоянии протянутой руки, огни орбитальных кораблей и спутников безмолвно прочерчивали небо на фоне россыпи звезд.

– Валка, я не должен был оказаться здесь. Так не должно было случиться.

Я вытащил из песка бутылку и открыл.

Валка выхватила ее у меня, прежде чем я успел отпить, и сама сделала большой глоток.

– Знаете, я хотела стать пилотом.

– Что? – Я забрал у нее бутылку. – Вы серьезно?

– Абсолютно. Я хотела купить корабль и торговать по всей Пряди. Может быть, перевозить пассажиров.

– И что же случилось?

– Мой отец умер, – ответила она, уставившись в какую-то точку на небе, имени которой я не мог назвать.

Я склонил голову и пробормотал извинения.

– Все в порядке. Вы не могли этого знать. – В ее голосе совсем не слышалось раздражения, но она крепче обхватила колени руками.

– Как он умер?

Валка обернулась ко мне:

– Его убили. Во время работы.

Она сделала еще один глоток, потом посмотрела на бутылку, полуприкрыв глаза:

– Это вино не такое хорошее, как в прошлый раз.

– Эломас припрятал лучшее для себя.

Продолжая разговор, я принялся затачивать карандаш скальпелем, который всегда носил в футляре для рисовальных принадлежностей. Валка немного встревоженно посмотрела на меня, словно опасаясь, что я могу порезаться, но мои руки не дрожали.

– Видите ли, я не ожидал, что у меня будет компания. – Я сложил ладони на коленях, не выпуская инструмент. – Ваш отец тоже был ксенологом?

– А почему вы точите карандаш ножом?

– Прошу прощения?

Я смущенно оглянулся на нее. Она повторила вопрос, показав на мой инструмент.

– А-а, – я поднес карандаш к глазам, любуясь его острым черным грифелем, – так получается острее.

Криспин когда-то спросил меня о том же.

Валка все еще смотрела на меня без тени улыбки:

– Глупо. Вы же знаете, что есть специальные точилки.

Неужели и Криспин говорил то же самое?

Мне оставалось только пожать плечами и опустить скальпель.

– Дело не в этом. Просто… Инструменты, которыми мы пользуемся, помогают привести мысли в порядок.

– Что вы хотите этим сказать?

– Когда мне тяжело на душе, я рисую.

Я открыл блокнот, перелистнул несколько страниц, подальше от портретов самой Валки, подробных, с тщательно нанесенными тенями.

– Иногда я сажусь и целую вечность смотрю на страницу, но ничего не вижу. Когда это случается, я стараюсь понять, что пошло не так, почему я не могу рисовать. – Я положил скальпель на футляр рядом с собой. – Чтобы снова очинить карандаш, нужно много времени, даже если в этом и нет необходимости. Это полезно для оттачивания движений. Помогает собраться с мыслями, помогает им – мне – работать лучше.

Пока я молол языком, она не проронила ни звука и ни разу не перебила меня насмешкой, поэтому я продолжил:

– Конечно, случается и такое, что рисунок приходит сам, без всяких усилий.

Я улыбнулся, положив руку на блокнот из опасений, что он может открыться, словно в глупой комедии, и показать Валке ее портрет.

Она кивнула, постучав передними зубами по горлышку бутылки. Затем, внезапно осознав всю легкомысленность этого жеста, поставила бутылку на песок между нами. При этом она не отводила взгляда от темного, как вино, моря.

– Да, он был ксенологом. Это я про своего отца. Он не поладил с вашей инквизицией во время раскопок в Озимандии.

– Это не моя инквизиция.

Мы надолго замолчали, слышны были только шум моря и слабые крики птиц. Ветер стонал в ущелье за нашими спинами, прерывистый и одинокий.

– Валка, вы ненавидите меня? – спросил я наконец.

– Да вы сами себя ненавидите, – она одарила меня легкой улыбкой, просочившейся сквозь окутавшую меня пелену, как чернила сквозь одежду, – и не нуждаетесь в моей помощи.

Нечто вроде безумия охватило меня, заклокотало где-то под горлом, и я рассмеялся, негромко и глухо. Икота прервала смех, я закрыл рот и задержал дыхание, чтобы не стало еще хуже.

– Ну, мне ответить нечем.

– Вы не тот, за кого я вас принимала, – сказала она, и эти слова засверкали, как ее волосы в лунном свете.

Я смотрел на нее, она – на меня. Ее улыбка растянулась шире, и я тоже невольно улыбнулся, чувствуя, что недавний смех вот-вот вернется.

– А за кого вы меня принимали?

Ей не нужно было отвечать. Я и так знал.

Валка долго смотрела на меня, ее золотистые глаза горели в темноте своим внутренним светом.

– Уверена, вы сами можете догадаться.

И я догадывался. Она принимала меня за Криспина. Думала, что я мясник, убийца, волк среди волков, что насилие, творившееся в нашем мире, доставляет мне удовольствие. Но хотя Империя была логовом волков, я не считал себя одним из них. Должно быть, эти мысли отразились на моем лице, потому что Валка сказала:

– Нет, вы не такой. Вы носите свою имперскую мантию как обузу.

– Так и есть.

– Почему? – спросила она. – Почему вы недовольны? Это положение… Вам дадут все. У вас и так есть все. Вы палатин, и вас хотят сделать консортом, мужем девушки, которая правит планетой. Вы понимаете, какое это безумие? Анаис Матаро правит планетой? Или кто-то другой, раз уж на то пошло.

Мы немного посмеялись. Она – над Империей, я – над Анаис. Потом я отвернулся и снова принялся играть с камушками на песке.

– Почему вы считаете таким ценным то, что у меня есть?

– Вы говорите о своих привилегиях? Может быть, вы предпочли бы стать простолюдином?

– Я был простолюдином несколько лет, – резко ответил я, с вызовом посмотрев на нее. – Валка, я жил в ливневой канализации. Я потерял свою… своего друга из-за этой проклятой серой гнили. На Колоссо я был на волосок от смерти столько раз, что сбился со счета. Я прошел через такое, что вы и представить не можете. Не попрекайте меня привилегиями. Я знаю, кто я такой. Я не выбирал такую жизнь, и не думайте, что я не страдал из-за этого. И это вовсе не привилегия – остаться здесь.

Я больше не мог смотреть на нее. Только не сейчас, не после того, что собирался сказать.

– Но Гиллиам… Гиллиам был моей ошибкой. Я искуплю свою вину и прошу у вас прощения. Я поступил неправильно. Но если вы думаете, что насильственная женитьба на Анаис Матаро не означает тюрьму для меня только лишь потому, что она красавица – это ваше слово, а не мое, – тогда вы просто не понимаете, что такое тюрьма.

К моему возрастающему удивлению, Валка не ответила, скрыв свое молчание за глотком вина.

Напряжение, появившееся на ее бледном лице, очень напоминало болезненную гримасу.

Помолчав немного, я смущенно добавил:

– Знаете, я тоже хотел стать пилотом. Мы с Хлыстом и кое-кто еще, то есть мирмидонцы, мы собирались купить корабль и, возможно, заняться торговлей. Или поступить в наемники, странствовать с одного Колоссо на другое…

Я поднял камешек и бросил его в море. Получилось не совсем удачно.

– …Я хотел стать таким, как Симеон Красный. Путешествовать между звездами, встречаться с ксенобитами… спасать принцесс, в конце-то концов.

– У вас романтические представления о Вселенной, – заметила Валка.

Она думала, что сказала что-то обидное, но я не отреагировал.

– Был бы только рад этому, – ответил я, – и мне жаль, что Вселенная не разделяет мои чаяния.

Я затылком почувствовал взгляд ее невероятных глаз, но не обернулся.

– Вы всегда говорите так театрально?

– Спросите у кого-нибудь, кто знает меня лучше.

Валка фыркнула и протянула мне почти пустую бутылку:

– Раз уж на то пошло, мне тоже жаль.

Есть еще одна проблема с основанными на здравом смысле представлениями Августина о времени: оно предполагает определенную причинную связь между прошлым и настоящим, между настоящим и будущим. Возможно, это и справедливо применительно к физике, ну а в рассказе? Нет. Истории не подчиняются Непрерывно Ускользающему Времени. Выходят за его рамки. Они вечны. В классическом английском слово «present» означает еще и «дар». Понятия не имею, как древние справлялись с такой путаницей, но в этой неопределенности есть своя красота. Каждое проходящее мгновение бесценно и потому отделено от предшествующих и последующих.

Истина? Истина в том, что я не помню, распили ли мы эту бутылку в наш последний вечер в Калагахе или в тот раз состоялся какой-то другой разговор, который не задержался у меня в памяти. Это не имеет значения. В моих воспоминаниях мы встали и пошли обратно к ущелью как раз в тот момент, когда небо обернулось громом и пламенем.

Колоссальная красно-белая вспышка заполнила собой все небо, отбрасывая глубокие тени на скалы. За ней последовали голубые, не такие яркие. Я стоял как завороженный, глядя на гаснущие огни, пересекающие небосвод. Пламя окрасило облака, превратив ночь в шутовскую пародию на закат с совершенно неестественными, даже для огромного кровавого солнца Эмеша, красками. Розовые и голубые огни – цвета плазмы – метались по небу, словно молнии.

У меня не было времени вспоминать физику элементарных частиц. Наоборот, от потрясения и благоговейного страха я забыл о здравом смысле.

Звук пришел с небольшим запозданием, и его волна сбила меня с ног. Словно пророка из древних мифов, опустившегося на колени перед ревущим голосом Бога. Это было похоже на гром, но гораздо сильнее, чем гром. Словно кто-то расколол небеса. Я зажал уши руками и застонал, но сам не слышал своего стона, поскольку все заглушил ужасный грохот. Свет угас, а следом за ним и звук, остался только звон в ушах, прерываемый хтоническим скрежетом, словно какая-то другая планета терлась об оболочку нашего мира.

– Вставайте! – закричал кто-то.

Что-то потянуло меня за руки и плечи, помогая подняться. Валка. Это была Валка. Техники выскакивали из своих пластиковых домов, одни – с паническими криками, другие бессмысленно топтались на месте и таращились в небо.

– Метеорит?! – выкрикнул кто-то совсем рядом.

– Исключено! – заявил другой голос.

– Корабль! – проорал третий. – Кто-то из наших?

– Сьельсины!

Я перестал понимать, кто и что говорит, безликий античный хор, вопящий о том, что враг у ворот.

– Это сьельсины!

Страх – странная вещь, иррациональная, но поражающая тем, что придает человеку силы быстрей, чем это смог бы сделать разум.

У меня по-прежнему звенело в ушах, а глаза резали вспышки огненных шаров. Небо над головой перечеркивали полосы света, звезды потерялись в этом хаосе, крохотные белые точки, мерцающие на куполе Тьмы. Снизу это выглядело прекрасно, поистине прекрасно: разъяренные красные башни пламени и дым, опускающийся на мир, словно меч. Без всяких объяснений я понял, что наш хор совершенно прав, понял, что это падал корабль, сбитый другими, более отдаленными кораблями. А эти крошечные точки света в небе были огнями на крыльях лихтеров – небольших судов, вмещавших не больше двух человек экипажа, поднятых для того, чтобы заблокировать воздушное пространство над Эмешем.

И я понял еще одно. Понял с горькой уверенностью и ужасом.

Сьельсины прилетели.

Нужные слова пришли ко мне с легкостью.

– Бел! – крикнул я ближайшему технику. – Бегите к Эломасу и передайте, чтобы он связался с Глубинным Источником. Нам понадобятся флайеры. И солдаты.

Вроде бы мелочь, но, вспоминая тот день, я горжусь и понимаю важность момента, когда мог бы спрятаться и упасть на землю, но остался стоять прямо и твердо и начал действовать.

Техник, женоподобный мужчина с высокими скулами и бледным лицом внепланетника, сконфуженно пробормотал:

– Что?

Весь мир содрогался у нас под ногами в сопровождении жуткого грома, словно умирало само солнце. Валка споткнулась на неровном грунте и чуть не упала на меня, но я подхватил ее.

– Дьявол…

Я посмотрел на запад, где столб огня, разрезавший небо, уже коснулся горизонта. Полосы оранжевого света все еще падали сверху, языки пламени отметили место, где пылающие останки корабля ударились о скалы.

– Бел! Найдите старика! – Я обернулся к Валке. – Нужно собрать всех и увести к берегу, подальше отсюда.

– Увести?

– Лагерь видно за много миль – это отличный ориентир!

Небо на западе задохнулось от дыма, подсвеченного снизу еще не угасшим пламенем. Вспоминая крушение, я задумался о голубых вспышках, пробивавшихся сквозь хаос. Реактивные струи? Да, скорее всего. О боги, они направлялись в эту сторону. Конечно, в эту. Они нацелились на единственный континент Эмеша и надеялись выбраться отсюда. Я пытался припомнить детали, но хаос выжег их из памяти.

– Это должен быть наш корабль. Сбитый корабль.

Валка отошла в сторону и не двигалась с места десять секунд.

– Да, возможно, и сбитый, но не человеческий. – (Не знаю, как она определила это в дыму и грохоте.) – Думаю, вы правы. Нужно увести всех к берегу.