Я начал понимать, почему не поднялась тревога.

Крепость была пуста – на первый взгляд. На орбите выстроилась целая флотилия, но здесь нас никто не встретил. Ни души – ни охраны, ни магов, никого. Стас и его солдаты перемещались перебежками, по одной триаде на позицию, проверяя ответвления коридора и боковые двери. Общались они одиночными словами. «Вперед». «Проверь». «Стой». «Налево». «Направо». «Проверь».

«Вперед».

Ослепительно-белые стены были освещены люминесцентными лампами, создававшими ощущение стерильности и чужеродности. Полы были надраены до блеска и навощены. Никакой разметки, ни единого пятнышка. Встав в углу, я почувствовал взгляд Валки и повернулся.

– Воргоссос, – прошептала она, наклонив голову.

Сравнение было уместным. Пустота и стерильность коридоров более всего напоминала залы Вечного и лаборатории в недрах Воргоссоса, где черные маги этой зловещей планеты практиковали свои запретные искусства, превращая людей в неназываемых существ, где в темных водах таилось Братство. Дворец Кхарна не был таким чистым и светлым, и я не знаю, что подстегнуло Валку на такое сравнение, – возможно, огромный «Странник» на орбите, – но как только она его сделала, я сразу согласился.

Было что-то необычное в тишине этого места, в тихом гуле вентиляторов и едва слышном жужжании ламп, в отдаленном попискивании электроприборов. Когда я вышел из-за угла, солдат впереди вскинул кулак, останавливая меня, и указал вперед.

На полу виднелась какая-то приземистая фигура. Чуть больше локтя диаметром, напоминающая сплющенную и чуть вытянутую крышку для горячих блюд, черная и гладкая. Пискнув и присвистнув, она покатилась по полу в нашу сторону, совершенно не обращая на нас внимания.

– Земля и император! – вырвалось у одного солдата. – Это машина.

Солдат, что остановил нас, прицелился в деймона из винтовки. Моя рука тоже машинально метнулась к дисраптору на поясе.

Валка схватила и опустила ствол солдатской винтовки.

– Это уборщик, – шепнула она, указывая на чистый блестящий след позади ползучей машины.

Я сразу расслабился и отпустил пистолет. Маленькое устройство, посвистывая, приближалось к нам. Солдаты Стаса отшатывались от нее, переходили от одной стены к другой.

– Мы ему неинтересны, – добавила Валка.

Я видел похожие устройства в Демархии, но в Империи ничего подобного не было. Самоуправляемые дроны вроде этого могли бы остаться без внимания Капеллы, при условии, что их устройство достаточно просто. Но без сомнений бы не обошлось, а где сомнения – там подозрения, а где подозрения – там инквизиция. Я достаточно повидал, чтобы понять, что эта машина безопасна, но все равно вздрогнул: ведь в любой беспилотной машине присутствует тень мерикани, малая толика древнего злобного гения, тенью протянувшаяся через времена. Но я был согласен с Валкой. Маленький дрон просто выполнял свою работу, ровным ходом катясь по коридору и полируя блестящий пол. Мне было интересно, заметил ли он нас и был ли расстроен, увидев на пути столько новых грязных следов.

Если и был, то не жаловался.

Мы продолжили путь.

На верхнем этаже было два коридора, протянувшихся через все здание от купола до башни, по одному с каждой стороны. Их соединяло множество проходов. Не имея возможности проникнуть в башню, где находился центр связи, наша группа развернулась и разделилась на две, чтобы одновременно осмотреть каждый коридор.

Так мы прошли три этажа, никого не встретив и не подняв тревогу. Многие двери были заперты, а за теми, что не были, обнаружились лишь кабинеты – тесные каморки с белыми столами, заваленными карточками и документами. На каждом стояли черные мониторы. В одном кабинете нас поприветствовал низкий гул сервера; наверху вентиляторы гнали белую пыль. Но входа в башню мы так и не нашли.

– Не нравится мне это. Тут никого нет, – проворчал Стас.

Мы с ним смотрели друг на друга с разных сторон лестничной площадки.

– Машины работают, – заметил я.

Двумя этажами ниже мы встретили еще одного дрона-уборщика, катившегося по коридору аналогично своему собрату.

– Кто-то наверняка есть, иначе во дворе не стояли бы шаттлы, – сказал я.

Мимо нас прошел последний солдат, на ходу хлопнув Стаса по плечу.

– Идем, – позвал я.

Декурион шагнул на лестницу, я за ним, придерживаясь за дверь. Перемычка подалась под давлением. Я остановился и присмотрелся к дверному проему. Дверь была прорезинена по краю и, в отличие от дверей на верхних этажах, была толщиной почти в два дюйма и крепилась к косяку двумя массивными петлями.

Не просто заслонка, а герметичный затвор.

– Стас! – окликнул я декуриона.

Тот выругался.

– Медицинского назначения?

– Возможно.

– Что это, черт подери, за место? – снова выругался Стас.

– Точно не уверен, но догадки есть… – Я покачал головой, запнулся и снова покачал головой. – Нужно спешить.

– Чисто! – раздался приглушенный возглас кого-то впереди. – Идем!

Мы с декурионом побежали вниз по лестнице за солдатами. Нас прикрывали справа и слева. Вскоре нам встретилась такая же герметичная дверь, за которой продолжился стерильный белый коридор с холодными лампами.

– Оглушай! – вдруг крикнул один из гоплитов, и миг спустя мы услышали характерный кашель дисраптора, за которым последовал вздох и глухой удар.

– Готова, – уже тише произнес тот же гоплит.

В коридоре я повернул направо и увидел двух солдат, склонившихся над растянувшейся на полу женщиной в сером халате.

– Похожа на техника, милорд, – отчитался один.

Из-под шлема его голос звучал монотонно.

Валка опередила меня и бесцеремонно перевернула женщину. Голова варварши бессильно повисла, как у трупа, и ударилась о белый пол. Ее серый халат был мне знаком, а латунная табличка на кармане с двумя вензелями, образующими букву «М», подтвердила подозрения.

– Это они, – прошипела Валка.

– Отнесите ее в комнату и свяжите, – приказал я, оглядываясь на Стаса. – Оцепите этаж.

Дюжина гоплитов разошлась в разные стороны, привычно держась по трое, чтобы прочесать коридор.

– Нужно выяснить, чем они здесь занимаются, и отыскать вход в башню, – сказал я.

– Жаль, что ее вырубили, – добавил Стас. – Теперь не допросишь.

– Она бы предупредила других с помощью нейронного кружева, – ответила Валка, по-прежнему склонившись над женщиной.

Она повернула голову техника МИНОСа, чтобы показать черные, цвета активированного угля, линии подкожных органических микросхем.

– Возможно, уже успела. У нас мало времени, – произнесла Валка.

Я чувствовал, что она задумчиво покусывает щеку.

– Сэр, взгляните! – привлек наше внимание один из гоплитов.

Он стоял у длинного узкого окна со скругленными краями, каких было много в этом коридоре.

Оставив Валку с оглушенной женщиной-техником, я приблизился, держа руку на перевязи сабли. Окно выходило на нижний этаж, где располагался анатомический театр. Бледные органические силуэты приборов свисали с потолка, как ветви ивы-скелета. Операционный стол под ними был пуст, но к нему от стен тянулось множество витых проводов и трубок. На стенах виднелись черные глянцевые экраны, по полу разъезжал еще один уборщик, длинными тонкими руками убирая провода и трубки по местам.

Там совсем недавно кто-то работал.

– Милорд, что это? – спросил гоплит, когда я подошел.

У меня свело живот, когда я вспомнил о черных шахтах под горой на Эринии и резервуарах с химерами. Я покачал головой. Мне было легко представить на столе сьельсинского берсеркера с ампутированными конечностями, извлеченным головным и спинным мозгом, вместе с другими органами пересаженным на механическое шасси. Потом я вспомнил, что экстрасоларианцы ежедневно проводили подобные операции и на людях – мужчинах, женщинах и детях.

– Злое место, – ответил я и отошел, но сразу же остановился, краем глаза заметив кое-что внизу.

Тонкий след на полу операционной.

Красный, не черный.

«Страх отравляет», – произнес в голове голос Гибсона.

Я сжал пальцы на перевязь и зажмурил глаза под маской.

– Милорд?

– Вы слышали даму, – ответил я. – У нас мало времени.

Солдаты открыли одну из боковых дверей и внесли туда контуженную женщину-мага. В лаборатории за дверью было сумрачно, если не считать тусклых лампочек в шкафах над столиками. Тут стояли подготовленные к работе микроскопы и другие приборы, где-то вдали тихо гудел какой-то невидимый механизм. С полусферы на потолке свисали такие же хирургические инструменты, как внизу. Сегментированные руки и щупальца машины были неподвижны.

Пара гоплитов уложили женщину на пол. Один отправился искать, чем ее связать. Мой взгляд метался по комнате, отметив три круглых окна на равном удалении друг от друга, и наконец остановился на изолированной капсуле напротив входа. Это был медицинский бокс, какими пользовались наталисты и косторезы, занятые точными биологическими анализами, исследующие генные тоники и патогены. По обе стороны от стеклянного корпуса болтались рукавицы, соединенные с механическими инструментами внутри.

Внутри…

– Что это? – спросил один солдат.

За стеклом лежал бесформенный комок плоти, напичканный зондами и проводами. По трубкам к нему поступал какой-то физраствор.

– Какой-то гриб? – спросил другой, тыча в стекло кончиком копья.

– Не трогайте! – воскликнул я, отмахивая его оружие. – Отойдите!

Существо внутри не реагировало. Я даже не был уверен, живо ли оно.

– Какой-то местный организм?

– Это человек. – Валка, словно плазменный болт, нарушила задумчивую атмосферу.

– Человек? – переспросил Стас, приблизившись к боксу. – Ваша светлость, быть такого не может.

Переступив через женщину-мага, я присоединился к нему. Позади Валка подошла к спящему терминалу и нажала на него. Существо определенно было земным по происхождению. Текстура плоти была знакомой, как и напряженная мышечная ткань и бледный жир. Если Валка была права и это была человеческая плоть, то она напомнила мне о неприятном сходстве между нашей плотью и плотью животных, которых мы употребляем в пищу: коров, быков, кабанов. Это было наглядной иллюстрацией основного постулата экстрасоларианцев. Человек – всего лишь мясо.

Немудрено, что они нашли общий язык со сьельсинами.

Однако было в этом куске плоти нечто глубоко неправильное. Цвет желтушный, нездоровый и желчный. Повсюду виднелись розовые вены. Цвет был болезненным, не говоря о влажной губчатой текстуре объекта, а самое главное…

– Крупновато для человека, – заметил Стас.

Он был прав.

Ежегодно представители всех волостей и племен префектуры собирались в Мейдуа на летнюю ярмарку, чтобы одарить моего отца. Среди подарков были не только раскрашенные резные статуэтки, украшавшие своды Обители Дьявола, но и вино от горных отшельников-адораторов, рыбный соус из деревушек с побережья Аполлона, острые сыры и настоящая шерсть от кочевников, странствующих по долинам и взгорьям, чьи семьи также трудились в урановых рудниках. Были дыни с ферм по ту сторону Красного Зубца, где в центре крупнейшего материка Делоса раскинулась огромная Ирамнийская пустыня. Местные называли эти плоды «ангу», и наиболее крупные из них в диаметре достигали половины человеческого роста.

Этот объект был таким же большим и почти таким же круглым, отчасти напоминающим яйцо.

– Это опухоль, – произнесла Валка ровно в тот момент, когда я и сам догадался.

– Что? – отшатнулся Стас.

Я взглянул на Валку, наклонившуюся над экраном терминала.

– Адриан, подойди, – мрачно позвала она, и я представил, как она хмурится.

Я подошел и посмотрел из-за ее плеча на темный экран. Не обращая внимания на текст, написанный мандарийскими идеографами, я уставился на картинку. Валка прокрутила изображения назад, чтобы я мог посмотреть на процесс удаления обширной опухоли с аморфной массы человеческих тканей, лежащей на операционном столе в другой, идентичной комнате. Пока картинки мелькали передо мной, убегая назад во времени и с каждым кадром как бы отменяя результаты работы многорукого хирургического голема, я понял, что передо мной.

– Это ноги. – Валка постучала по изображению культей на экране.

У меня едва не вырвалось заклятье, но внутри сразу пробежал леденящий ветерок. Валка продолжала перематывать изображения. Тело пациента – человека – было настолько искажено, что даже головы не было видно. Нельзя было понять, мужчина это или женщина. Череда трубок и прочих приспособлений проникала между бесформенными складками жира, скрываясь в нем, как в сфинктере. Валка листала картинки, словно страницы ужасной книги, и на моих глазах автохирург как будто вернул на место фиброзный придаток, похожий на узловатый древесный сук. С усиливающимся ужасом я осознал, что это рука – точнее, когда-то было рукой, потому что никогда прежде я не видал таких рук. Она была толстой, как ствол старого дерева, и в два раза длиннее нормальной человеческой руки. Она оканчивалась не кистью, а шишковатым наростом с дюжиной неровных пальцев.

– Что-нибудь напоминает? – спросила Валка.

Не обладая ее идеальной памятью, я застыл, разинув рот.

Но вы, возможно, уже вспомнили.

Одно дело – читать о подобных ужасах в тишине пыльной библиотеки. Совсем другое – столкнуться с ними при ярком свете дня.

– Мерикани, – прошептал я, почувствовав, как напряглись солдаты.

Древние деймоны, правившие мериканским обществом, нуждались в живых, дышащих людях, чтобы выжить. Эти деймонические машины были своего рода паразитами, обвившими мозговые стволы десятков миллиардов человек, правя таким образом спящей Землей. Проникнув в каждого живого мужчину и женщину, они спасли человечество от голода, эпидемий и войн. Колумбия и ее дочери пришли к кульминации Золотой эры человечества, установили на Земле мир – утопию, – вот только нашим предкам это стоило всего.

Но даже машины не могли остановить Смерть.

Люди под их присмотром – их хозяева, их рабы, их содержатели – все равно умирали, и каждая смерть дорого обходилась машинам. Перед смертью и отречением Джулиан Фелсенбург поручил своим железным детям заботиться о человечестве, и гибель любого человека означала, что они не справляются с задачей. Кроме того, машины погибали вместе с людьми, ведь они обитали в мозгах и нервных системах своих носителей, томились там, как я среди стен поместья Маддало. Потеря даже одного носителя была равносильна потере себя, несмотря на то что основной кластер их призрачных тел существовал не во плоти, а в кремниевых и иттербиевых кристаллах, венчающих некогда могучие земные пирамиды.

Тогда они нашли путь к вечной жизни и благословили на него человечество, таким образом наложив на наших предков проклятие бессмертия.

– Рак? – уточнил я, внимательнее разглядывая изображение.

Обычная раковая опухоль не могла привести к таким результатам. Человек на картинке весил, должно быть, порядка семисот фунтов. Его рука, прежде чем автохирург удалил ее, была длиной во весь его рост, а тело так исказилось и распухло, что из человека он превратился в месиво.

Машины провоцировали у вверенных им людей рост раковых опухолей, ломали генетические блокады, не позволявшие развиваться опухолевым клеткам. Они насильно подкармливали, поливали и опрыскивали своих спящих узников, всех до единого, придавая им форму, как виноградной лозе, как драгоценным деревцам, так ценимым высокопоставленными ниппонскими лордами. Они обрезали все лишнее, ампутировали конечности и плохо сформировавшиеся отростки, погружали людей в воду, пока кости не переставали поддерживать вес их разросшихся тел.

Рост означал жизнь, был синонимом жизни.

Фелсенбург не дал своим созданиям установку защищать достоинство и качество жизни подопечных. Машины подчинились его приказу в том виде, в каком он был сформулирован – а как иначе? Человечество почти уничтожило себя во имя собственной безопасности. Если бы не Бог-Император, мы провели бы вечность в виде мозгов в пробирках, смотря бесконечные сны под бдительным взором картезианских деймонов, неспособные вырваться из уютных объятий Морфея.

– Они воспроизводят мериканские опыты? – спросил я, с трудом выговаривая слова. – Создают нового… нового деймона?

Валка поерзала на месте и вернулась к переключателям.

– Мутации в рецепторах активина и гормонах роста…

Ее губы продолжили беззвучно шевелиться, пока она читала дальше. Трехмерные модели разнообразных белков закружились на мониторе.

– Не уверена, – помотала она головой. – Это не в моей компетенции.

Валка быстро, насколько могла, перелистала прочие записи на терминале. Я знал, что каждая страница, каждое изображение, каждая клеточная модель и каждый отчет о биопсии отпечатывается в ее идеальной памяти. Мы с ней были далеки от точных наук, но данные можно было представить тем, кто в них разбирался.

– В одном уверена. – Валка распрямилась и посмотрела из-под маски на нас со Стасом. – Тут не производят оружие.

– Земной пепел! – выругался один солдат, отскакивая от круглого окна у правой стены.

Двое товарищей поймали его, прежде чем он споткнулся о скамейку посреди комнаты. Латной перчаткой он указал вдаль, в сумрак. Очевидно, он лишился дара речи и никак не мог вновь обрести равновесие.

Мне не хотелось даже гадать, что так напугало опытного и натренированного имперского легионера, но я все равно приблизился к окну. За круглым стеклом лежала маленькая комната с герметичной дверью в дальней стене. Комнату заполнял бледный желтый свет от потолочной светосферы, слишком тусклый, чтобы осветить содержимое комнаты. Но, потрогав пальцами стекло, я понял, что ошибаюсь. Свет не был тусклым. Это стекло было тонированным, настроенным так, чтобы не пропускать свет в темную лабораторию.

– Там что-то есть! – воскликнул солдат. – Оно движется!

В этот момент за стеклом действительно что-то пошевелилось; я различил слабое, расплывчатое движение, как будто кит лениво перевернулся на волнах.

– Найдите, как открыть, – приказал я, сам ощупывая стену вокруг стекла в поисках кнопки или переключателя, снимающего тонировку.

Валка оказалась наблюдательнее всех. Стекло из матового превратилось в прозрачное, и я отшатнулся от жуткого зрелища. На койке, привинченной к полу слева, лежал пациент. Кроме койки, в комнате был только туалет и грязный умывальник. Я вздрогнул, вспомнив о своей камере под Народным дворцом Ведатхарада, но не отвернулся. Не мог отвернуться от раздутого ужаса на кровати.

Перепад света, должно быть, потревожил существо, потому что оно перевернулось на бок, опираясь на кривую конечность, лицом к нам. Я выругался похлеще легионера. Моя челюсть в ужасе отвисла. Существо было – когда-то было – человеком. Глаза оставались человеческими, влажными от боли и одиночества, но голова! Голова была так раздута и вытянута, что напоминала сорокафунтовую бутылочную тыкву. Местами еще торчали клочья волос, а плоть – и кость под ней – вспузырилась и распухла настолько, что несчастный больше не мог поднять ее с кровати. Его губы шевелились, но если звук и был, то мы не слышали. Он поднял одну кривую руку. Из локтя росла вторая, крошечная кисть, пальцы которой напоминали пальцы новорожденного, ярко-красные и пухлые. С них капала какая-то прозрачная жидкость – наверняка вонючая.

– Закройте! – скомандовал я, отворачиваясь, и услышал, как стекло вновь затонировалось.

Мою память баламутили бледные руки, поднимающиеся из темных глубин. Такими – кривыми, распухшими и белесыми – были руки Братства. Деймон с Воргоссоса, пережиток времен мерикани, был созданием из человеческой плоти, истерзанной древними порочными искусствами. Теми же искусствами, что не позволяли мерикани пробудиться от их железных снов.

Братство было артефактом мериканской империи, последним из поганых деймонов, еще сохранившим работоспособность и свободу – если, конечно, император не лукавил и Горизонт в самом деле отключили. Маги МИНОСа были сродни ему – тоже своего рода артефакты. Наследники черного достояния Фелсенбурга.

– Нужно сжечь здесь все дотла, – твердо заявил Стас.

– Сначала работа, – пресек я ход его мыслей. – Мы уже потеряли слишком много времени.

Не успел я сказать это, как дверь напротив круглых окон открылась и вошел худой серокожий мужчина в типичном бело-сером халате МИНОСа. Он замер, увидев нас; его серые глаза-бусинки заметили на полу оглушенную коллегу. Для нас его появление тоже стало неожиданным, и мы застыли как вкопанные. Мужчина выглядел так, будто только что проснулся и умылся. Дверь за его спиной выехала из кармана и закрылась, вновь слившись со стеной.

– Не стреляйте! – воскликнул он, падая на колени. – Не стреляйте!

Эти простые слова заставили солдат вспомнить о простейших действиях. Стрелять они не стали, потому что преступно стрелять в сдающегося, и добропорядочность победила здравый смысл, пусть и на миг. Оказалось, что и миг – это слишком долго. Двое гоплитов прицелились в мужчину, а третий обошел его, чтобы обыскать.

– Я не вооружен! – поспешил сообщить тот.

По одежде и знакомым металлическим глазам я понял, что он маг. Нужно было сразу же его оглушить, но с каждой секундой наша скрытная операция грозила обернуться бойней, и нам нужны были ответы.

Поскрипывая подошвами по резиновому коврику, я обошел лабораторный стол посреди комнаты и посмотрел свысока на пленника.

– Назовите себя, – потребовал я.

– Аббертон. Я простой ученый… ай! – взвизгнул он, когда солдат Стаса принялся хлопать по нему ладонями. – Говорю же, я не вооружен!

Солдат отобрал у ученого стилус и бросил на пол, прежде чем связать руки за спиной.

Сам толком не понимая, что делаю, я подошел к магу еще на два ярда и занес руку. Бронированным кулаком я ударил Аббертона наотмашь, сбив с ног. Лишь солдат не позволил ему упасть.

Я навис над исследователем, не обращая внимания на струйку крови, вытекшую из уголка рта.

– Что вы здесь творите? – спросил я с грозным взглядом. – Что вы делаете с этими людьми?

К моему удивлению, ученый не заскулил и не заплакал. Его глаза повернулись ко мне, и я не увидел в них ни шока, ни боли. Должно быть, какой-то механизм блокировал реакцию периферийных нервов.

– Лишь то, что необходимо, – ответил он.

– Вы пытаетесь воспроизвести мериканские методики продления жизни? – спросила Валка.

– Продления жизни? – переспросил Аббертон, сверкнув глазами. – Ох, имперцы… мелко же вы мыслите.

Я снова его ударил.

Аббертон даже не моргнул, подтвердив мои подозрения о блокировке чувств.

– Вы разрабатываете нейронный субстрат для пересадки искусственного интеллекта? – задала новый вопрос Валка.

Маг вдруг поник и сплюнул кровь мне под ноги. Я заметил желтоватый осколок зуба. Нам пришлось подождать ответа. Глаза мага скользнули к опухоли под стеклом, к тонированным стеклам наблюдательной камеры. Несмотря на его иммунитет к физической боли, я почувствовал во взгляде тень ужаса.

– Вы же не открывали? – произнес он и снова сплюнул.

Красное на черном.

Я покосился на дынеподобную массу в изолированной капсуле.

– Открывали что? – уточнил я.

Мы ничего не открывали, не делали ничего подобного. Не поднимали тревогу, и Валка – сама маг и демониак, хорошо разбирающийся в машинах, – не выказывала беспокойства. Но я чувствовал, что отвечать этому человеку будет ошибкой.

Мое молчание сразу оправдалось сполна.

– Идиоты! – вскочил Аббертон, не обращая внимания на гоплита за спиной. – Теперь нам всем крышка!

Он успел сделать полшага, прежде чем солдат схватил его и опустил на костлявые колени, на всякий случай слегка придушив. Аббертон немного посопротивлялся, но бросил, осознав, что попытки тщетны.

– И почему же? – забросил я новую наживку.

– Вирус! – захлебываясь, ответил Аббертон. – Вирус передается воздушно-капельным путем! Если вы его выпустили…

Меня как ножом в сердце ударило. Вирус. Все-таки здесь производили оружие, только не атомное, не химер и не прочие военные машины. Нет. То, что они здесь создавали, было гораздо страшнее, изящнее и более зловеще.

Чума.

– Это результат вируса? – спросила Валка, ее шок был очевиден даже под шлемом.

– Ретровируса! – ответил Аббертон, снова сверкнув глазами в тусклом желтом свете. – Я его создал! Я и мои коллеги. Для ложи.

– Ложи? – переспросил я.

В ответ маг лишь постучал по табличке с латунными шевронами. МИНОС.

– Рак… в виде вируса? – нарушила Валка напряженную, шаткую тишину.

В ее голосе звучал страх, какого я не слышал никогда прежде.

Глаза ученого, пустые и непроницаемые, как у акулы, снова сверкнули.

– Эл-Тэ-Аш-восемьдесят один создан, чтобы выводить из строя население целых планет. Он атакует гены-привратники, стимулирует гипофиз, способствует делению клеток. Росту костной ткани. Если вы нарушили образец…

– Если так, то почему не поднялась тревога? – спросил я.

Маг удивленно моргнул.

– Как нам попасть в башню связи? – рявкнул я.

– Куда?

Я достал пистолет и прицелился Аббертону между глаз.

– Если убить вас, ваш разум перескочит куда-нибудь еще?

Пусть маг не чувствовал ни боли, ни крови во рту, но все равно вздрогнул в крепких руках гоплита.

– Я… да.

Я наставил пистолет на опухолевую массу в изолированной капсуле, и Аббертон стал бледен, как смерть.

– У моих солдат непроницаемая броня, – сказал я. – Говорите, как нам попасть в башню связи.

Взгляд Аббертона метался между моим лицом и капсулой. Ученый закашлялся, когда гоплит крепче стиснул ему горло.

– Отвечай, – приказал солдат.

Но я допустил роковой просчет.

Недооценил противника.

Я чувствовал, как в механизированной голове мага вращаются шестеренки, но не мог предугадать результата. Аббертон был прижат к стенке, поставлен перед выбором: умереть или заразиться. Так мне казалось. Но тут он посмотрел мне в глаза и, к моему удивлению и замешательству, улыбнулся.

– Вам… не победить. – Его слова прозвучали неровно и натянуто. – Имперские шавки.

Он снова сплюнул розовым мне на сапоги.

– Последнее предупреждение! – Я взвел курок.

– Смерть Империи! – воскликнул маг, напрягаясь всем телом.

И умер.

Никаких судорог, никакого яда в зубах. Он просто обмяк на руках у гоплита.

Миг спустя завыла сирена, и по всей скрытой крепости понеслись зловещие вопли, словно фурии пробудились в туманном Тартаре, чтобы поразить обреченного Ореста. Аббертон покончил с собой, перенес свое сознание на какой-то приемник, как Кхарн Сагара переместился из отказавшего тела в тела двух своих детей.

– Сбежал! – прошипел я и разразился проклятиями, перекрикивая сирену.

– Далеко не мог уйти! – ответила Валка. – Мощности нейронного кружева не хватит, чтобы перенести его за пределы планеты!

Я выругался и огляделся в поисках подсказок, улик, наводок. Огрызнувшись, я прицелился в растянувшуюся на полу женщину-мага и спустил курок. Валка вздрогнула, когда ведьма испустила дух. Я не стал даже смотреть.

– В башню! – шипел я. – Нужно попасть в башню!