Фесса поднималась из воды, словно обточенный коготь великана. Эти мысли заставили вспомнить гигантский череп Миуданара и видение о существах с красными гребнями, разбегающихся при виде выходящего из воды колосса. Светило теплое колхидское солнце, но я вздрогнул и поежился, подставив лицо соленым брызгам. Валка сидела на корме лодки и общалась с двоюродным братом Имры. Его звали Гино, и он тоже был потомком Сиран. Сама Имра была в кабине с родным братом Альваром, который управлял лодкой.

Нос лодки разрезал высокую волну, и мелкая водяная пыль обдала палубу, замерцав в лучах полуденного солнца. Повернувшись к воде, я закрыл глаза, не обращая внимания на брызги. Когда я вновь их открыл, мне показались белые приземистые силуэты старых сборных модулей, которые мы привезли на остров, чтобы разместить Красный отряд во время отпуска. Сейчас они напомнили мне побеленные известью склепы. При виде их меня охватила глубокая опустошающая меланхолия, и я вцепился в перила искалеченной рукой так, что костяшки пальцев побелели.

– Все хорошо?

Имра вышла из кабины, оставив Альвара вести лодку. На ней был тусклый домотканый водонепроницаемый плащ, расшитый традиционными для здешних мест красными змеистыми узорами.

Я посмотрел на нее сверху вниз – девушка была более чем на голову ниже меня – и вымучил улыбку. Улыбка, видимо, вышла страшная, потому что Имра отшатнулась.

– Хоть бы дождь пошел, – сказал я, повернув лицо к чистому серому небу.

– Дождь? – переспросила Хранительница.

– Уже сорок лет дождя не видел, – ответил я и только потом понял, что это чистая правда.

Северин разбудила меня сорок лет назад. Для кого-то это целая жизнь. Подняв голову, я представил, как серое небо затягивают тучи, начинается дождь и смывает с меня всю грязь. Я по-прежнему ощущал тупую боль в плече и понимал, что никакая вода, даже самая чистая, никогда не очистит меня.

Девушка присмотрелась к двум одиноким облачкам вдали над горизонтом.

– Сегодня не пойдет, – сказала она. – Но если задержитесь погостить, точно застанете.

– Прости, – сказал я, помня, какую реакцию у Имры вызвала моя прошлая улыбка, и больше не пытаясь улыбаться. – Я не хотел тебя пугать. Просто слишком много лет пробыл вдали от людей.

Хранительница закуталась в плащ и встала у перил рядом со мной. Фесса приближалась, и белые силуэты жилых модулей ярко засияли в лучах солнца. Даже издалека были видны проложенные между ними улочки, над которыми местные развесили флаги, а посадочные платформы перенесли на каменный фундамент.

– Доктор говорила, что вы один управляли кораблем, пока она спала.

Я посмотрел ей в глаза, затем повернул голову к берегу. Мне не хотелось вспоминать о путешествии.

– В лагере кто-нибудь живет?

– Нет, – ответила Имра, которая тоже, очевидно, предпочитала общаться на более легкие темы. – Фундаменты сложили по желанию прабабушки. И вон те прибрежные молы – тоже, – указала она рукой.

Там был построен и причал, узкая каменная полоска на бетонных опорах, усеянных ракушками и красноватыми кораллами – вероятно, эндемиками этой океанической луны. Когда мы приблизились, Гино соскочил на берег и привязал лодку. Когда я сошел на причал, он протянул мне руку. Я машинально пожал ее, остро ощутив нехватку пальцев, когда крепкая ладонь рыбака сомкнулась на моей.

– Чтобы было потом чем похвастаться, сэр, – объяснил Гино и отошел, пропуская меня.

Валка хитро улыбнулась мне, выбираясь на причал. Эта сценка ее позабавила. Последней спустилась Имра, придерживая плащ на стройных плечах.

– Имра, я останусь на лодке! – крикнул Альвар, открыв переносной холодильник и достав оттуда темную бутылку.

– Давай! – ответила она. – Только смотри не наклюкайся!

Ее брат ухмыльнулся и поднял бутылку, как будто собирался произнести тост.

На берегу все было так, как мне показалось с лодки. Семья Имры перенесла старые бараки на фундамент и сделала на берегу широкие каменные насыпи. Над дорожками с тихим шелестом трепыхались яркие цветные флаги. Гино пошел вперед, Имра за ним. Я поспешал следом, поглядывая на темные скалы над пляжем, над которыми на морском ветру покачивались высокие деревья. Казалось, все в мире притихло, как в Капелле, и только волны слабо разбивались о берег за нашей спиной.

– Тут ребята спарринговали, помнишь? – указал я на голый клочок песка.

– Да, – коротко ответила Валка.

Я не сразу сообразил, что она помнила все, ведь ее память была не менее чуткой, чем зрение.

Она взяла меня за руку и указала на утес над заливом:

– А вот наше тайное место. Помнишь, как Отавия нас выследила?

– Еще бы! – ответил я, сжав ее ладонь своей здоровой левой рукой.

Меня окутала меланхолия, и с каждым осторожным шагом казалось, будто я слышу мужской крик или женский смех. Мне почудились юный Аристид за руку с местной девушкой, украдкой пробирающиеся к офицерским казармам. Послышался хриплый голос Паллино: «И тут я как выскочу!»

Если целью моего возвращения сюда было воздание почестей и возведение памятника мертвым, то Хранители Фессы – потомки Сиран – об этом уже позаботились. Место было обустроено давным-давно.

– Лорд Марло! – позвала Имра, успевшая далеко убежать по дорожке. – Сюда!

Я сбросил пелену воспоминаний и полез вверх по склону за Имрой и ее двоюродным братом. За последними белыми домами-леденцами скалистое плато резко поднималось, и мы вышли на тропу к утесу, хорошо знакомую нам с Валкой.

– Сиран поставила капсулу на вершине, чтобы водой во время шторма не залило! – сообщила Хранительница, на ходу бросая слова через плечо.

Наверху мы пошли налево, повернувшись спиной к каменному утесу над заливом, где мы с Валкой когда-то так приятно проводили время. Тропа забирала все левее, следуя изгибу самого острова, похожего на полумесяц, и постепенно поднималась, пока не вышла на ровную площадку, с которой открывался прекрасный вид на море. Посреди площадки возвышался покрытый обшарпанной белой плиткой купол, похожий на удивительный чешуйчатый гриб. Когда-то он стоял на трех широких подпорках, изогнутых наподобие собачьих ног. Как и в случае с домами в нашем старом лагере, семья Имры – семья Сиран – переставила его на грубый каменный фундамент. Сам купол был явно производства консорциума, с блеклыми синими надписями на мандарийском. Как и наши дома, его сбросили из космоса, и я задумался, найду ли черные опаленные пятна на камне, оставленные пламенем термоядерных двигателей при посадке.

Заглядевшись на купол, я не замечал каменных курганов, пока Имра не обратила на них мое внимание. Они выстроились по правую сторону тропы; приземистые округлые горки со столбами в человеческий рост, установленными со стороны дороги. Среди плотно сложенных камней вились красные и белые шнуры из какого-то неразлагаемого материала, обвешанные амулетами. Молельными карточками.

– Другие Хранители, – гордо подбоченившись, сообщила Имра. – Это курган моего отца, – добавила она, едва заметно поклонившись ближайшей могиле. – Он единственный, кто не похоронен здесь. Утонул десять лет назад.

– Мои соболезнования, – сказала Валка за нас обоих.

Имра улыбнулась и поправила пластиковую табличку, свисавшую со шнура. «БАГОС» – гласила она. Мужское имя.

– Все хорошо, – сказала Имра. – Он навсегда со мной. Душа живет в сердце. В памяти. Никто не исчезает бесследно.

«Никто не исчезает бесследно».

– Милорд, простите за бестактность, но поговаривают, будто вам доводилось умирать, – мило улыбаясь, спросила Имра, глядя на меня. Это был не вопрос.

Я не сразу ответил. Повернулся и посмотрел вниз, на серое море. Нас обдувал соленый ветер, трепал мои волосы и заставлял молельные карточки тарахтеть. Оглядываясь, я мысленно представил среди скал скопление монументов меньшего размера, также украшенных карточками или высеченными полузабытыми именами.

Девяносто тысяч имен.

– Это правда, – ответил я наконец без лишних пояснений.

– Тогда вы должны понимать это лучше любого из нас. – Девушка посмотрела на Валку, стоявшую рядом со мной, и на Гино, который отправился открывать дверь в купол. – Разве мертвые не по-прежнему с нами?

Корво и Дюран.

Мой взгляд скользнул по девушке и остановился на тропе за ее спиной. Многие спрашивали меня про Ревущую Тьму, но я в подробностях рассказывал о ней только Валке. Я помотал головой, пытаясь подобрать слова, чтобы описать свои переживания. Во Тьме я не видел никого, кроме себя, однако…

– Там было темно, – сказал я хрипло, без прикрас, вытянув свободную руку. – Я был одет в какое-то рубище, изможден и полз на четвереньках. Но за тьмой я видел свет. В тишине не было слышно звуков, не было видно лиц, но я чувствовал, что рядом кто-то есть.

Как я мог об этом забыть?

Я представлял себе тех, других, рыбой в темной воде. Думал, что они, как и я, движутся вечно к свету, скрытому за божественной тьмой, ползут, как чернь к трону правителя. Я был не один.

Айлекс и Карим.

– Я был не один. – Мне пришлось задержать дыхание, чтобы не пустить слезу.

– Вот видите! – обрадовалась Имра. – Говорят, что все мы рано или поздно снова встретимся на Земле.

– На Земле, – повторил я с долей сомнения. – Или еще где-нибудь.

– Вот моя бабушка, – указала Имра на соседний курган. – Она была Хранительницей больше ста пятидесяти лет.

Девушка аккуратно дотронулась до таблички на шнуре. Я прочитал имя: «АМАРТА».

Имра дотронулась до таблички на следующей могиле:

– А это ее мать.

«ЭЛАРА».

Знакомое имя обожгло меня, как шальная искра, и я резко отвернулся. Мне не нужно было слышать Имру, чтобы догадаться, какое имя было на последнем памятнике.

– А вот и она, – все равно произнесла девушка.

«СИРАН».

Мои колени подкосились, и я выпустил руку Валки. Повернувшись к кургану, я нашел дождь в безоблачном небе. Вода заструилась мне на лицо – с моего лица.

– Она думала, я запрещу ей остаться, – сказал я наконец, тремя пальцами правой руки поглаживая каменистую насыпь. – Она была права. Я хотел. Хотел.

Валка положила руку мне на плечо. Я нащупал ее и крепко сжал.

– Если бы я… остановил ее… не позволил остаться… она бы все равно умерла.

По крайней мере, так она умерла с почестями и была похоронена с любовью. Лучше Фесса, чем Актеруму, лучше Колхида, чем Эуэ.

Я не дрожал, не всхлипывал, но слезы сами собой текли из покрасневших глаз.

– Кто еще лежал бы теперь в местах, подобных этому, если бы не я?

– Никто, – ответила мне Валка, и ее рука слабо дрогнула, а потом крепко вцепилась мне в плечо.

Никто?

Я оглянулся на нее, и на миг Имра, Гино, плато и древняя больничная капсула на нем превратились в тени.

– Если бы не ты, она бы сгорела в крематории колизея. Ты привел ее сюда.

– А остальных – на Актеруму, – прохрипел я, вспоминая колизей.

Паллино и Элара.

По крайней мере Паллино и Элара должны были быть похоронены здесь, рядом с Сиран.

– Сиран сама захотела уйти. – Валка провела пальцем по моей ключице. – Остальные решили пойти за тобой. Ты не мог знать, куда приведет нас путь. Адриан, ты не Судьба – и уж точно не Смерть.

– Я должен быть мертв. А у них должны быть могилы вроде этой. – Подобрав камешек, я положил его на могилу Сиран, твердо решив в этот миг возвести такие монументы в честь каждого, кого смогу вспомнить.

– Они умерли за тебя, чтобы ты мог продолжить борьбу. Потому что верили в тебя.

– И что дала им вера? – спросил я. – Лучше бы они остались дома. – Я нашел еще один плоский камешек и положил на курган. – Мой отец был прав. Нужно было его послушаться. Поехать на Весперад. Стать капелльским истязателем. Так я принес бы меньше вреда.

– И меньше добра, – заметила Валка, чмокнув меня в макушку. – Сколько миллионов человек ты спас? На Беренике, Синуэссе, Меттине, Эринии, Аптукке? Сколько?

Я не шелохнулся, и Валка встряхнула меня, развернула и пригвоздила взглядом:

– А твой отец здесь, не забыл? Пойдем к нему.

«Гибсон, – напомнил я себе и тяжело выдохнул. – Гибсон жив».

Холодный воздух встретил нас, когда мы прошли через шлюз в кубикулу. Купол был небольшим, и шлюзовая камера всего лишь пятьдесят футов в диаметре. Пол и стены внутри были покрыты белой пластмассой и керамической плиткой, как и снаружи, а приборные панели и датчики – из черного стекла. На уровне пояса располагалось около десяти яслей для фуги, размещенных вокруг центрального пульта, как спицы в колесе. Стеклянные крышки стояли открытыми, напоминая лепестки цветов.

Все, кроме одной.

– Откуда вы берете питание? – спросила Валка, растирая замерзшие руки.

– На другой стороне острова установлен маленький подводный реактор, – ответил Гино, включая холодные белые лампы. – Перегоняет воду в топливо.

– Для одной капсулы много энергии не нужно, – добавила Имра, приближаясь к закрытой капсуле.

– У Сиран все равно не хватило бы на все это денег. – Я резко повернулся.

Холодный воздух жалил влажные щеки, и я растер лицо ладонями. Сиран ушла из Красного отряда, образно говоря, в одной рубашке, а жители Рахи не могли похвастаться высокими доходами. Купол с криокапсулами должен был стоить не меньше полумиллиона марок. Скорее всего, больше. Все приборы были высочайшего качества, не дешевым недолговечным ширпотребом, которым славился «Вонг-Хоппер».

Имра остановилась у капсулы и удивленно посмотрела на меня.

– У нее не хватило. Это он все оплатил. Вы же лорды или нет? – добавила она, когда я лишь непонимающе моргнул и уставился на Валку.

Я потерял дар речи. Гибсон был схоластом. Ничего не имел. Ничем не владел. Схоласты отказывались от мирских ценностей, оставляя себе лишь свои робы, чтобы ничто не отвлекало их от службы и научных изысканий. У него не было ничего: ни наследства, ни земли, ни денег.

Это было невозможно. Уму непостижимо.

Однако… он лежал здесь. Я встал у закрытой капсулы рядом с Имрой и сквозь заледенелое стекло и фиолетовую жидкость посмотрел на родное лицо. Замороженный Гибсон выглядел моложе прежнего и вовсе не был похож на мертвеца. Львиная грива волос, пусть и поредевшая, все так же обрамляла его лицо; на месте были и бакенбарды, и шрам на левой ноздре, оставленный кинжалом сэра Феликса.

– Это он, – едва слышно прошептал я. – Что он тут делает? Как это возможно?

До меня только начала доходить реальность происходящего. Реальность Гибсона. С тех пор как мы высадились на пляже, где-то в глубине души я думал, что сплю. Межпланетные путешествия редко давались мне такой ценой. Большинство моих друзей и боевых товарищей путешествовали со мной, а имперские шишки – магнархи, офицеры, советники и сам император – были палатинами и жили достаточно долго, чтобы не быть замененными своими внуками.

В Золотой век ходили легенды о мореплавателях, затерявшихся во времени. Путешествуя на скорости, близкой к световой, они обгоняли течение времени и оказывались далеко в будущем. Спустя много веков возвращались на Землю и находили, по одной версии, лишь дымящиеся руины, по другим – империю обезьян или машин. Гиперпространственное перемещение обходит относительное течение времени, но расстояния между звездами так велики, что схожего эффекта все равно не избежать. Я сражался ради спасения Империи, но Империя уже не была той, которую я начал защищать. Та Империя осталась в прошлом и уже не могла вернуться. И ее народ остался в прошлом, а большинство – в земле.

Но не все.

– Что ты тут делаешь? – выдохнул я, положив руку на стеклянную крышку, и улыбнулся дорогому мне лицу, до сих пор не веря, что все это наяву. – Ты можешь его разбудить? – спросил я Хранительницу.

Имра вытаращила темные глаза:

– Я… – Она покосилась на Гино. – Мы никогда этого не делали.

– Ничего страшного. Я все сделаю, – сказала Валка. – Это проще простого.

Без лишних церемоний моя тавросианская ведьма подвинула юную Хранительницу и нажала пару кнопок на пульте, после чего застучала ногтями по стеклу, дожидаясь отклика некоего невидимого механизма. Я ребром ладони стер морозный покров с крышки капсулы. Под стеклом Гибсон напоминал изваяние древнего царя на крышке саркофага.

Центральный пульт слабо загудел. Стрелка температурного датчика поползла вверх. Семьдесят семь по Кельвину. Семьдесят восемь. В фуге в кровеносную систему спящего постоянно поступала жидкость ТХ-9, предохраняя ткани от полного вымораживания и криоожога. Первая стадия «воскрешения» требовала, чтобы температура внутривенной суспензии повысилась, а тело согрелось изнутри перед обратным введением крови и откачкой оставшейся крионической жидкости. Лишь тогда капсула полностью осушалась, а сердце и мозг перезапускались с помощью импульса, поступающего в закрепленные на груди электроды.

Если процедура проведена правильно, то временной отрезок, в течение которого мозг спящего уязвим, составляет меньше минуты.

– Внутренняя температура повышается, – заметила Валка.

Я посмотрел на датчик. Сто тридцать семь по Кельвину.

– Что нам делать? – спросила Имра.

– Одеяла есть? – спросил я, указав на шкафчики, установленные по периметру купола.

Имра и Гино замерли, шевеля извилинами. Наконец Гино метнулся к ящикам у дальней стены.

– С ним все в порядке? – спросил я Валку, имея в виду Гибсона.

Она кивнула.

– Процесс по сути автоматический, сам знаешь. – Словно в подтверждение своих слов Валка протянула руку и постучала пальцем по индикатору. – Девяносто секунд до промывки.

Я отошел обратно к саркофагу. Бояться было нечего – пробуждение человека из фуги было делом рутинным, – но мои ладони все равно вспотели от волнения.

Двести девятнадцать по Кельвину.

При трехстах градусах криогенная жидкость заменялась физраствором, после чего процесс входил в последнюю стадию. Гино примчался с большим белым одеялом в руках. Я жестом остановил его. Под пальцами другой моей руки лед с капсулы Гибсона начал таять и стекать на прорезиненный пол.

– Тридцать секунд. – Валка встретилась со мной взглядом и улыбнулась.

Впервые с того момента, когда я спрыгнул с фаэтона в Ведатхараде, у меня стало тепло на душе. Я улыбнулся в ответ.

– Время, – сказала она.

В ту же секунду потек физраствор; капсула начала осушаться, фиолетовая жидкость выходила через отверстия у основания яслей, чтобы прокипятиться и вернуться в резервуар. Зашипели пневматические замки, и крышка начала подниматься. Я отошел на шаг. Гибсон лежал на мягкой белой подкладке, его руки в старческих бляшках были опущены по швам. Изо рта тянулась трубка, откачивающая жидкость из легких, а к руке был подсоединен витой кабель. На моих глазах горячая и алая, как тусклый огонь, кровь хлынула в вены Гибсона.

– Отойди! – скомандовала Валка, готовясь включить электроды.

Я посмотрел на датчик пульса, на экране которого тянулась безжизненная прямая линия.

Раздался громкий, удивительно веселый звонок, и мокрое тело Гибсона вздрогнуло. Его волосы были сырыми, на груди я заметил тонкий шрам, как будто от клинка. Прежде я его не видел – не подвернулось случая – и поэтому задумался о его происхождении. Линия на мониторе дернулась вверх. Затем еще раз. Сердце Гибсона забилось. На черных стеклянных панелях появились данные о мозговой активности, но даже спустя десятки лет знакомства с этими параметрами я толком не знал, как их расшифровывать.

– Одеяло! – крикнул я Гино.

Рыбак передал его мне, и я набросил его на Гибсона, прикрыв наготу. Было как-то неправильно, что он предстал передо мной в таком виде. Тем не менее я взял его за руку. Старик втянул в себя воздух и слабо закашлялся; его тонкие пальцы рефлекторно сжали мою кисть.

– Вынимать трубку? – спросил я Валку.

Она показала утвердительный жест.

Аккуратным, но уверенным движением я вытащил сифон. Гибсон опять закашлялся, вслепую перекатился на бок, и его стошнило. Изо рта стекла тонкая фиолетовая струйка. Какой бы высокотехнологичной процедурой ни было крионическое перерождение, изящества в нем было мало – как в рождении ребенка. Отпустив руку Гибсона, я придержал его за плечи, чтобы не упало одеяло. Я вдруг вспомнил, как сидел у другой постели. На другой планете. В другой жизни.

«Во имя Земли, зачем ты отправился в город совсем один?»

– Во имя Земли, зачем ты прибыл сюда? – спросил я, не сдержав ухмылки.

Серые глаза старого схоласта взглянули на меня, но не разглядели. Немудрено. Временная слепота после фуги была обыденным, почти неизбежным побочным эффектом.

– Ливий? – прохрипел он, крутя головой в поисках источника звука. – Ливий? Это ты?

Ливий? Был такой древний историк. То ли грек, то ли римлянин. А тот Ливий, к которому обращался Гибсон, наверное, был схоластом?

– Нет, Гибсон, – ответил я ему прямо в ухо: Гибсон был глуховат еще во времена моей юности. – Нет. Это Адриан.

– Адриан!

Лицо схоласта озарила теплая улыбка. Он поднял руку, скинув тяжелое одеяло. После фуги Гибсон еще не напустил на себя привычную схоластическую суровость, и эмоции отчетливо читались на его морщинистом лице.

– Адриан! – повторил он, и костлявые пальцы нащупали мое лицо, а невидящие глаза Гибсона повернулись ко мне. – Ты получил мое… письмо.

– Какое письмо? – машинально спросил я.

Схоласты не посылали писем, тем более из атенеума. Университеты служили убежищем от внешнего мира, местами для уединенных дум и обучения, максимально приближенными к абстрактному домену формы и теории. Но Гибсон покинул атенеум, а значит, вполне мог отправить письмо на Несс. Неужели его перехватили люди Венанциана?

– Какое письмо? – повторил я вопрос, в недоумении качая головой.

– Не важно, – едва слышно прошептал Гибсон. – Ты здесь.

Действительно, не важно. Не сдержавшись, я наклонился и обнял старика, как сын – отца:

– Я здесь.