Меня разбудил металлический лязг, и, проснувшись, я заметил поваленную тонкую опору светильника. Угли краснели на зеленом каменном полу. Я посидел немного, вглядываясь в них. Загореться ничего не могло. Моя кровать, если это можно было назвать так, представляла собой каменную скамью, выдолбленную прямо в стене под трапециевидным окном без рамы и стекла.
Я снова был в тюремной камере, чуть больше похожей на каморки Нов-Белгаэра, чем пещеры, к которым я привык за годы на Дхаран-Туне. Холодный ветер дул в окно. Выглянув из оконной ниши глубиной ярда два, я посмотрел на внутреннюю часть города-кольца. Моя камера находилась примерно в двух тысячах футов над пустыней, и с такой высоты открывался прекрасный вид на равнину и черный купол черепа посередине нее.
Стояла ночь, и череп Сновидца сиял в свете звезд и тысяч искусственных лун Эуэ. Со своего места я видел спиральную колоннаду, она раскинулась от внутреннего кольца до серо-зеленых укреплений, террас и башен, служивших границами поля зрения. С высоты прямоугольные башенки крепостного вала были отчетливо видны, и я даже различал рыжие костры и тускло-красные огоньки сьельсинских фонарей. Тут и там бросались в глаза отблески лунного света на металле, и я понял, что Бледные выставили дозорных на высоких стенах своего священного города.
Актеруму.
Я до сих пор не верил, что он реален.
Признать его существование означало признать многое. Например, древнюю монструозную расу энар, освоившую звезды еще до того, как человек научился ходить. Прежде мне уже доводилось поверить в подобное, когда я смирился с существованием Тихого. Однако потом, когда я выяснил, что Тихое – не народ, а единственная сущность из будущего, которая сквозь время добивается гарантий своего рождения, во мне вновь проснулись врожденные имперские предрассудки. Я снова поверил, что люди были древнейшей и в некотором смысле единственной разумной расой, хотя знал, что это не так. Знал об умандхах с Эмеша, караварадах Садальсууда, ирчтани с Иудекки… о Глубинных, живущих в Омутах, и о сьельсинах. Согласиться с существованием энар было все равно что принять как должное древнюю обитаемую Вселенную, в которой человек, каким бы особенным он ни был, играл лишь маленькую роль.
Маленькие люди.
Помпезные, хитрые и жестокие.
Согласиться с существованием энар означало принять собственную ничтожность и невежественность. Хуже всего, принять, что все мои новоприобретенные знания означали одно: Наблюдатели на самом деле существовали. Прежде они были лишь персонажами моих видений, пусть я и не сомневался в их истинности, как, возможно, сомневаетесь вы, мой читатель. Теперь я воочию видел их кости. Тот, сквозь чью голову прошла вся бесконечность, все бесконечное время, не станет сомневаться в том, что пережил. У меня не осталось сомнений, когда я увидел гигантский череп и позвонки, наполовину погребенные песком. Громадная глазница, служившая вратами в храм, не могла мне привидеться.
Она просто была.
Мощный порыв ветра снова ворвался в оконное отверстие, оттолкнув меня так, что я едва не упал на скамью. Очевидно, ветер и опрокинул железную лампу, которую сьельсины поставили освещать и согревать мою темницу. Лязг должен был привлечь стражников, но ни через пять, ни через десять минут никто не пришел.
Я был один.
Кряхтя от долгого болезненного лежания в доспехах на камне, я забрался в глубокую оконную нишу, осторожно, дюйм за дюймом придвигаясь к краю. Огни на дальней стене в нескольких милях от меня мерцали, словно звезды. Я ненадолго замер, осматривая пейзаж. Как и в тюрьме на стене Дхар-Иагона, я в любой момент мог прыгнуть отсюда и освободиться. Но прыжок из той вонючей клетки означал бы лишь то, что меня вновь подвесят, а прыжок из этого циклопического окна означал верную смерть.
Внизу на террасах зажигались новые огни, и я пару раз заметил рогатые фигуры сьельсинских часовых в клановых доспехах, с саблями наголо. В воздухе повисло колоссальное напряжение. В одном месте собралось множество итанимн – кровных кланов, вожди которых грызлись друг с другом в коридорах и на крепостных стенах. Чувствуя это, можно было предположить, что в городе в любой момент может вспыхнуть бойня, клан пойдет на клан и Эуэ станет центром гражданской войны небывалых, галактических масштабов. Все князья были настороже, все боялись друг друга.
На дальней стене несколько раз мигнул огонек. Один князь очевидно подавал сигналы другому, но расшифровать их я не смог. Интересно, кто и кому передавал тайное послание?
Я решил не задумываться об этом, опустил взгляд и зажмурился.
Так я простоял, кажется, целую вечность.
Тихое спасло бы меня, как раньше. Я мог умереть здесь, как умер на «Демиурге», чтобы потом очнуться в другом месте.
Но вместе с этой мыслью я вспомнил о другом: о том, как неслышный голос напрямую говорил с моей душой.
«Время меняется, – говорило мне Тихое. – Скоро твое время укроется от наших глаз».
Я был один.
Так ли это?
Ледяной ветер жалил раненое лицо, и я медленно открыл глаза, чтобы еще раз посмотреть вниз. Террасу подо мной не патрулировали, но я заметил движущийся красный огонек чуть ниже. Меня могли не найти до утра или даже до следующего заката. Я вдруг понял, что не знаю, когда сьельсины спят и когда бодрствуют. Интуиция подсказывала, что они должны быть ночными существами, однако… под землей не светило солнце. Я на миг задержался на краю, занеся одну ногу над пропастью.
Решения.
Именно в этот момент ветер решил с новой силой дунуть в лицо этому городу-кольцу, и я потерял равновесие. Вскрикнув, я рухнул на спину, скатился с подоконника на гигантскую каменную скамью и заскулил. Повезло, что не ударился головой.
Вопреки здравому смыслу я рассмеялся. Клубок нервов, который сплелся вокруг моего сердца и едва не заставил сделать шаг из окна, распутался, и меня накрыло чувство облегчения. Облегчение. Я не хотел умирать. Даже после всего, что пришлось пережить. На Падмураке. На Дхаран-Туне. На Эуэ.
Чего бы я добился, покончив с собой? Сириани выставил бы напоказ мой труп, потешаясь и глумясь над моими останками. Живым я мог выбирать, как держаться перед лицом гибели. Если из моей казни хотят устроить представление, я хотя бы не дам сьельсинам решать, как должен выглядеть на эшафоте. Если мне суждено умереть, я умру человеком, а не паразитом, каким меня выставлял Сириани.
– Teche!
Лежа на спине, я притворился, что не услышал того, что услышал. Потолок был плоским, из того же зеленого камня, что и все остальное в городе, и украшен картинами завоеваний энар.
– Arkam resham aktullu. Arkam amtatsur.
Я приподнялся. Ветер стих, и все вокруг было неподвижно. Я осторожно забрался обратно и выглянул из окна, рассматривая серую пустыню и лес тонких колонн. Незнакомые слова давили на мозг. Их звук был мне незнаком, но я хорошо понимал смысл. Они были приветствием. Призывом. Меня как бы манил скрюченный палец, приглашая прыгнуть, поспешить навстречу говорящему.
Я снова остановился на краю, чувствуя стылый воздух.
– Ana mahriya teche!
Бледный свет сочился из одинокой глазницы, в которой располагался вход в святилище, распространяясь далеко по песку. Я перевел дух.
– Teche!
Мне почудилось, будто меня схватили за руки и за ноги и потянули вперед, в пустоту. Я закричал и полетел вниз с балкона, успев лишь подумать, что не хочу умирать. Мимо пронеслись резные колонны, и терраса приготовилась к встрече со мной.
Мое тело содрогнулось от удара, и я почувствовал, как гелевая прослойка затвердела, чтобы принять на себя основную силу. Я ожидал, что в последний миг моего существования меня накроет непроглядная тьма, но видел только лунный свет. Даже боли не было. Я лежал на террасе, сбитый с толку и, очевидно, невредимый. Неужели я каким-то образом включил свое тайное зрение? Воспользовался им, сам того не осознавая? Я ощущал себя дураком. Мог бы сразу это сделать и спокойно спуститься – я ведь уже делал так, чтобы пережить долгое падение на Беренике!
Когда я поднялся на ноги, свело мое увечное плечо. Впереди узкие неровные ступеньки тянулись дугой, как и сам город. Я шел вдоль изгиба великой стены, перешагивая разом через две ступеньки и останавливаясь на каждом этаже из опасения встретить часовых. В моем состоянии, с искалеченной рукой и больным плечом, я не смог бы тягаться со сьельсином в драке. Наверху сверкал белоснежный ледяной лик самого Дхаран-Туна, окутывая ночной пейзаж потусторонним светом. Красные прожилки тянулись по нему в тех местах, где ледниковая вода смешивалась с ржавыми соляными отложениями, из-за чего корабль-мир напоминал распухшее лицо с кровавыми подтеками.
В тени виадука я остановился, чтобы отдышаться. Сколько времени прошло с моего побега? Ночной воздух был морозным, и выдыхаемые мной белые облачка были хорошо заметны на фоне темного города-призрака. Недалеко внизу манили винно-черные пески, по которым ветер гнал волны.
Не помню, как перешел их, и не понимаю, как не привлек внимания бесчисленных часовых. Вы, должно быть, недоумеваете, почему я не помчался к шаттлам и не попытался сбежать. Даже если бы мне удалось захватить летательный аппарат, далеко бы я не ушел. Пилот из меня скверный, а управлять сьельсинскими кораблями в одиночку не под силу даже лучшим имперским аквилариям. Времени и возможности изучать технику управления у меня не было.
К тому же в храме не было кораблей.
Вблизи череп Сновидца доминировал на фоне всего остального. Город-кольцо возвышался на горизонте, как далекие горы. Когда рядом не было видно стен, громадный мертвый левиафан производил неизгладимое впечатление, как будто, кроме него, во всем мире ничего не было. Череп лежал там же, где когда-то упал, подкрепленный у основания резными пилонами – серо-зелеными плодами труда энарских каменщиков. Самая внушительная колонна стояла напротив центральной дороги, протянувшейся от разрыва в кольце через площадку космодрома. Оглянувшись, я увидел, как развеваются на ветру штандарты кровных кланов, в слабом сиянии искусственных лун ставшие из синих и зеленых черными.
Вдоль большого пилона была проделана широкая крутая лестница, она сужалась по мере приближения к платформе напротив некогда громадного глаза Наблюдателя. Поднявшись по ступенькам, я задержался на платформе. Я не увидел здесь ни низкого алтаря, больше похожего на помост, чем на стол, ни железных колец, к которым был прикован во множестве своих видений. Платформа была гладкой и голой; никаких устройств, никаких перил. Она служила лишь площадкой для сбора перед верхней лестницей, что вела к входу в просторную пещеру невидящего ока.
Присутствие у черепа энарских сооружений подтвердило мои прежние подозрения. Наблюдатель умер задолго до прибытия сьельсинов на Эуэ. Если это был Миуданар, как я предполагал, – тот самый, что однажды шептал на ухо Элу, – то шептал он, будучи уже мертвым. Даже в таком состоянии это черное божество, более развитое и опасное, чем любое известное человеку, наводило ужас.
В его яркой тени я задрожал.
Сколько раз я бывал здесь во сне? Оглянувшись, я заметил башни-близнецы, отмечавшие вход в запретные земли внутри города-кольца. До них было с десяток миль. Воздух был неподвижен, но не тих. Вокруг, казалось, шепчутся отдаленные и журчащие, как вода, голоса. Но на Эуэ не было журчащих водоемов, только заплесневелые болота. Настороженно прислушиваясь, я двинулся ко внутренней лестнице, что вела к глазнице.
Кости Наблюдателя блестели в лунном свете, словно хрусталь или вулканическое стекло. Ведьмовские огни внутри черепа напоминали далекие звезды, светившие тусклее, когда я приближался. Шепот стал громче и вскоре едва не оглушил меня, лишив возможности осознанно думать. Каждый шаг теперь требовал предельной концентрации. Жуткий титан был мертв, но в нем еще таилось нечто живое. Некий квантовый призрак, оставшийся в этом мире.
– Te ka ke ku ta!
Я задержался на первой ступеньке, уверенный, что услышал голос ушами, а не подсознанием. Шепот продолжался, но теперь звучал иначе. Это был голос, не похожий на все голоса, что я когда-либо слышал, будь то человеческие или сьельсинские. Распознав сопутствующий клекот и четкие отдельные слоги, сначала я принял этот голос за ирчтанский. Однако язык отличался от ирчтани. Да и с чего бы? Не был он ни резким, агрессивным сьельсинским, ни вкрадчивым полузабытым языком, от звука которого я потерял сознание, когда впервые увидел храм черепа, – языком, как я полагал, самих Наблюдателей.
– E na ta te ta ka! Vi lu na!
Я пригнулся и крадучись добрался до верха лестницы. Моя тень на песке вытянулась на несколько миль. Внутреннее помещение как бы пучилось во все стороны, и мне пришлось еще подняться по короткой лесенке из знакомого энарского камня к возвышению поперек глазницы мертвого чудища. Впереди еще одна лестница шла вверх по вертикальной шахте, где когда-то располагался зрительный нерв, в новый зал.
Зал, прежде служивший вместилищем мозга чудовищного божества.
По обе стороны от меня возвышались стелы, украшенные аккуратными и детализированными изображениями энар, ведущих свои армии к звездам. Я таращился на них, ничего толком не понимая. Энарские цари воевали с треногими великанами и бесформенными ползучими тварями. Один сюжет изображал их, по-паучьи склонившихся перед одноглазой сторукой фигурой, и я догадался, что это в ее пустом черепе я сейчас нахожусь.
Миуданар. Сновидец.
– E ku la. Te ke la.
Напев привел меня в чувство, и я поторопился взобраться по внутренней лестнице. Вы, наверное, думаете, что торопиться было ни к чему, но мне казалось, что иного выбора нет. Я уже был обречен на казнь.
Святая святых открылась мне не сразу. За хрустальным потолком виднелись слабые борозды, где мозг когда-то прижимался к черепной коробке. Окон не было. Здесь тоже стояли стелы с барельефами на батальные сюжеты – каждая диаметром в десять футов и высотой примерно в триста. Потолок был очень высоким. Те же мотивы продолжались на громадных плитах, расставленных у стен. Эпизоды из жизни империи сопровождались подписями на причудливом языке энар. Прямо передо мной на плите был изображен сторукий змей Миуданар во всем своем ужасном великолепии, сжимающий в руках целые планеты. Их сферы трескались и разлетались на куски в его когтях, одинокий глаз пылал огнем.
Но я мигом забыл обо всей этой скульптурной красоте.
Потому что я был не один.
Скрытый лестницей, я застыл, наблюдая за ритуалом неизвестных существ. Они выглядели старыми и серыми, как выцветшие мериканские фотокопии, найденные нами с Валкой в архиве Гавриила, и неестественными. Но в то же время они ужасали.
Ростом энары были примерно по грудь человеку, но почти в три раза шире. Их тела – головы – были покрыты серыми хитиновыми пластинами и не имели ни глаз, ни других органов, за исключением ртов, спрятанных за хищными жвалами. Вряд ли они были слепыми, иначе зачем возводить Актеруму и покрывать его барельефами? Тем не менее они, кажется, не замечали меня, что казалось невозможным. Их ноги оканчивались изогнутыми когтями, неуловимо похожими на человеческие пальцы, и клацали по полу, когда существа двигались. Количество ног, как и на барельефах, варьировалось. У одних было по четыре ноги, у других по шесть и даже восемь. Могло ли это быть половым различием?
Какая разница?
В большом зале их набилось, наверное, тысячи две. Они теснились плечом к плечу и карабкались друг на друга, как крабы в сетке.
– Zu ga ai y ate ka u! – провозгласило одно существо с серебристыми конечностями, которые я сначала принял за механические, стоявшее прямо под большим изображением Миуданара.
– Te ke li! – ответила толпа. – Te ke li! Te ke li!
Я узнал ритуальное песнопение, перенятое сьельсинами. Такая «наследственность» ужаснула меня.
Вожак вскинул руки, костлявыми пальцами держа амфору из черного стекла, почти наверняка вырезанную из костей божества, в теле которого мы сейчас находились.
– Ap su! – воскликнул энар и сделал глоток.
– Ap su! – ответили остальные.
Почти мгновенно верховный жрец начал изменяться. Его лицо разъело нечто черное; существо согнулось, тяжело дыша. Повалил дым; тело ксенобита содрогнулось и начало разлагаться. Плоть стекала на пол, как воск, и, словно наделенная разумом, тянулась к тем, кто наклонился, чтобы попробовать ее тонкими усиками, росшими вокруг рта. Энары, вкусившие ее, тоже задымились и начали растекаться по полу. Их хитиновые панцири превратились в желе.
Лужа росла, и я в ужасе отпрянул. Идеальные круги темной жидкости постепенно сливались вместе. Я не выдавал себя, сам не понимая, зачем и почему наблюдаю за этим зрелищем. От разносящихся по храму жутких нашептываний мне пришлось стиснуть зубы. Если верить истории, энары вымерли еще до того, как человек отделился от обезьян и пошел своим путем, но теперь они почему-то были здесь и умирали у меня на виду.
Одно существо повернулось ко мне и щелкнуло жвалами, которые тут же отвалились. Я был почти уверен, что оно заметило меня. Черная жидкость потекла к ступенькам, и я отскочил, опасаясь ее прикосновения.
Уничтожая свои тела, они обрывали связь с материальной вселенной. С ложью. Энары служили Наблюдателям, как после них – сьельсины. Когда у них не вышло уничтожить мироздание, иуганнан, они предпочли освободиться от смертных оков путем ритуального самоубийства.
Дрожа, я принялся спускаться по ступенькам.
Все это казалось глупостью. Они ведь были завоевателями! Грозной смертоносной расой, великими победителями! Они правили звездами и всеми живыми существами с благословения чудовищ, равных богам. Но принесли все это в жертву ради… да просто так, как будто все их достижения ничего не значили.
Я развернулся, чтобы уйти, но вместо атриума ступеньки теперь спускались в безграничную тьму. Шепот стал громче, черная жидкость уже настигала меня, протягивая гибкие щупальца. Выбора не было, пришлось спускаться.
Шагнув вниз, я полетел кувырком в пустоту. Шепот перешел в крик, и я увидел перед собой многоногих существ, разоряющих города и планеты. Великая империя энар раскинулась по всей галактике; под солнцами удивительных планет высились их зеленые обелиски и стелы, украшенные кожей поверженных врагов. Бронированные завоеватели торжествовали над грудами тел и оторванных конечностей; повсюду реяли их знамена из еще сырой, свежесодранной кожи, повсюду плясали костры. Они заживо сжигали целые народы, царства и империи, большие и малые. Опустошали планеты, кипятили моря и превращали зеленые холмы в стекло. Их рука, их завоевания оставили галактику пустой и безжизненной – такой, какой она предстала перед человеком, когда тот поднялся к звездам.
Но они исчезли, их мир и армии рассыпались в прах, оставив на память о своей цивилизации и ее ужасах лишь древние камни и пепел. Из этого пепла родилась новая жизнь, крошечная, слабая, неуверенная в себе.
Наши предки.
Мое лицо прижалось к холодному камню, и я медленно открыл глаза. Я лежал на животе у подножия лестницы, спускавшейся от зала для энарских жертвоприношений. От черной жижи не осталось и следа.
– Yumnae shaan, Avarra-kita! – воскликнул чей-то резкий голос.
Слова были странными, тяжеловесными, но неуловимо знакомыми.
«Сюда», – перевел я.
Язык напоминал сьельсинский, но гласные звучали иначе, длиннее, с причудливой атональностью, прежде неслыханной у ксенобитов. На наружной лестнице раздались шаги, и я поспешил подняться и укрыться за одной из стел. Я осторожно выглянул из-за барельефа, окружавшего колонну по всему периметру, пальцами ощущая изображения из жизни энар.
Через порог переступили две фигуры. Их огромные черные глаза таращились вокруг с любопытством и благоговейным трепетом. Это были сьельсины, одетые, впрочем, совсем не как сьельсины. Их одежда не была черной, они не носили керамических доспехов, похожих на голую плоть. Я не заметил ни черных шлангов, ни трубок, ни нахуте, ни масок. На их щеках и подбородках были вытатуированы какие-то лазурные линии, а серые и массивные комбинезоны имели плотные кольца в области суставов, как у древних скафандров наших космоплавателей. Они были без шлемов, но я отчетливо видел круглые фиксаторы вокруг шеи, куда крепились громадные стеклянные купола.
Но любопытнее всего были их плащи. Бледные, грубо сшитые из каких-то шкур. Кое-где на белом фоне виднелись синие отметины в тон татуировкам на сьельсинских лицах. Плащи были из кожи сьельсинов. Я видел силуэты рук и связанные освежеванные кисти, использованные вместо заколок, чтобы не дать плащам упасть.
Из какого они были племени? Из какого-то ранее неизвестного мне кровного клана? Слуги Отиоло и Дораяики тоже одевались по-разному, но не носили ничего настолько экстремального, настолько жестокого, примитивного и ужасного.
Сьельсин, шедший сзади, что-то прошептал, но вожак заткнул его.
– Shem nethta! – прошипел он.
Теперь, зная, чего ожидать, я стал лучше разбирать их язык.
– Миуданар, я здесь! Я пришел, как ты просил! – воскликнул сьельсин.
Если мертвый бог и ответил ему, я этого не услышал.
– Что мне делать? – спросил сьельсин, падая на колени. – Что мне делать?
Пауза. Ответ?
– Ba-yahiya ukoto, – сказало существо, доставая кинжал.
«Как пожелаешь».
Yaita toh.
– Avarra-kita, – обернулся сьельсин. – Подойди.
Его товарищ подошел, выпучив глаза и обнажив горло в страхе и покорности.
– Elu? Veiyu! Veiyu!
«Нет! – перевел я. – Нет!»
Но Элу, царь сьельсинов, не мешкал. Белый костяной кинжал сверкнул, и священные камни окропились чернильно-черной кровью. Кем был этот второй сьельсин? Братом? Другом? Любовником?
Это был сон. Наверняка. Элу жил двадцать тысяч лет назад, когда человек был еще юн. На моих глазах великий царь поднял тело убитого.
– Irnasar! – воскликнул он. – Жертвую! Вот моя жертва тебе, мой бог! Дай мне силу и волю узреть твою истину!
Теперь я не сомневался, что сплю. Выйдя из-за колонны, я последовал за Элу из глазницы наружу, где на песке выстроилась сьельсинская армия, обратив белые грязные лица к вождю с жертвой на руках. Элу положил тело Аварры у подножия лестницы. Несколько сьельсинов без приказа вскочили на ступеньки и преклонили колени. Их было тринадцать. Я стоял у глазницы, ветер трепал мои волосы, но никто меня не замечал.
Тринадцать.
Значит, передо мной были первые аэты, вожди и ближайшие соратники ужасного царя. Я спустился по ступенькам. Толпа внизу зажгла факелы, и окровавленный Элу протянул руки своим верным слугам:
– Соорудите алтарь. Принесите масла.
Аварру сожгли, и пламя костра было столь высоко, что могло потягаться с кострами завоеваний энар. Сколько народов они сожгли, пока не встретили нас? Стоя позади Элу перед погребальным костром Аварры, я посмотрел на звезды над стенами Актеруму и увидел эти древние завоевания. Увидел, как сьельсинские армии ровняют с землей город с низкими башнями, примитивные шестиногие обитатели которого могли лишь выть на дымящиеся небеса. Отряды мародеров возвращались в Актеруму с несметными сокровищами: лазуритом, сапфирами и ящиками, полными серебра, рулонами инопланетного шелка и удивительными пряностями с далеких планет. Все это складывалось к ногам великого царя, и некогда великий город энар вернул былое величие.
По воле своего мертвого темного бога сьельсины отправлялись к более и более далеким звездам, и, когда Элу умер, империя раскололась. Тринадцать аэт повели свои кланы грабить и убивать куда глаза глядят. Они по-прежнему возвращались принести жертвы на алтарь, где Элу сжег Аварру. И пусть Миуданар был мертв, он был не одинок. Какой-то аэта перешел горящую пустыню и склонился перед стофутовыми костями, торчащими из дюн, перед скелетом, на котором еще висели ошметки нечистой плоти. Аэта склонился и принес новую жертву.
Шепот стал невыносимо громким, и видение сменилось. Над красной пустыней висели розовые облака, и я заметил крылатый силуэт и услышал рев, с которым не мог тягаться даже гром. Небо заслонила тень. Когда свет вернулся, я очутился на лугу под чистым синим небом. Вдоль берега серого моря шагали существа, похожие на людей, но с высокими красными гребнями. Океан забурлил, и из-под воды высунулась гигантская рука в несколько сот футов длиной. Армия на берегу в ужасе бросилась врассыпную, когда рука хлопнула по воде, создав волну, способную утопить всех.
– Caiyuz! – кричали воины. – Caiyuz!
Волна рассыпалась.
– Ты пытаешься меня запугать, – услышал я собственный голос.
Это работало. Я не чувствовал себя таким ничтожным и одиноким с того дня, когда стоял на вершине Анитьи.
Я понимал, что сплю, и подсознательно догадывался, что вижу сон самого Миуданара. В древних мертвых костях еще тлела зловещая искра.
«У тебя есть причина бояться», – ответил мертвый и сухой, как пески Эуэ, голос.
Я промолчал и отвернулся. Вокруг покачивалась зеленая сочная трава. Позади погибала странная красная армия. Впереди на невысоком холме стояла темная фигура, на фоне аккуратных деревьев казавшаяся жутко неправильной.
Сириани Дораяика подошел ко мне, раскинув лазурный плащ, как крылья. В его глазах отражались разрушения, происходившие на берегу. Пророк шел ко мне, улыбаясь прозрачными зубами. Он пошарил в складках туники и достал омерзительный черный предмет. Пейзаж за его спиной исчезал, рвался. Оставалась только тьма.
Он поднял черный предмет, похожий на когтистую лапу. Вспыхнуло бледное сияние, и в его руке как будто распустился хрустальный цветок. Меч из высшей материи трещал и разбрасывал искры – вероятно, из-за дефекта в пентакварковой матрице.
Я потянулся к поясу, забыв, что давно потерял меч. Но мои пальцы – пять пальцев – нащупали рукоять. Я снова был цел и вооружен. Я выхватил меч, и высшая материя заструилась с привычным дружелюбным гудением. Чужеземный берег и деревья исчезли; мы с Пророком остались один на один под стелами внутри глазницы. Сириани ударил с силой падающей башни, и я со стоном парировал его удар. Клинок Князя князей Эуэ ушел в сторону, просвистев над моей головой.
Двигаясь быстрее, чем, казалось, был способен, я пригнулся и сделал выпад, заставив гиганта отпрянуть. Клинок Дораяики был длиннее любого человеческого. Где он его добыл? Заставил колдунов МИНОСа изготовить? Или захватил и переделал оружие какого-то несчастного рыцаря? Клинок шипел и искрил, как оголенный провод, и с каждым ударом, каждым парированием мои мускулы отзывались болью. Гигант бросился на меня, обрушивая меч, чтобы нанести решающий удар.
В отчаянии я блокировал клинок ксенобита крестовиной своего, стиснул зубы и зарычал, сопротивляясь мощи сьельсинских мышц. Великий князь зашипел и сплюнул.
– Я стану богом! – прохрипел он, едва не срывая голос от напряжения.
Но мой клинок приближался к нему. На стороне Сириани была физическая сила, на моей – опора. Я приподнял меч Олорина выше, направляя клинок так, чтобы он коснулся шеи демона. Сколько раз эта сцена разыгрывалась в моих видениях? Наш поединок проходил в потенциальном времени. Сколько раз Сириани отрубал мне голову, как до этого – Араната?
Не счесть.
Но ни разу я не отрубал голову ему.
Мой меч впился в плоть ужасного князя. Кровь выступила на сияющем бело-голубом клинке. Не черная! Не черная, а серебряная! Кровь, словно ртуть, потекла на грудь князя. Я дернулся и невольно довершил начатое.
Отрубленная голова Пророка ударилась о землю и покатилась. Я проводил ее взглядом, вспоминая, как перевернулся мир, когда моя собственная голова упала с плеч. Голова Дораяики смотрела на меня пустыми глазами. Но губы шевелились, произнося слова, которых я не слышал, но мог расшифровать.
«Тебе не победить».
Безголовое тело Пророка осталось стоять. Серебряная кровь на груди отражала, как зеркало. На меня уставилось мое собственное помятое лицо с глубокими шрамами на левой щеке. Скрипучий голос – тот же, что беззвучно раздавался из отрубленной головы, – отозвался у меня в груди, повторяя похвальбу Пророка.
«Я стану богом».
Тут нечто выросло из шеи Сириани, завилось в спираль, выгнулось и вцепилось в грудь безголового дуллахана в поисках опоры.
Пальцы.
Миг спустя из оболочки тела, прежде бывшего Сириани Дораяикой, высунулись тонкие руки, длинные, как у взрослого человека. Нечто ужасное повернуло ко мне узкую голову и открыло одинокий пылающий глаз.
Я до смерти перепугался – и проснулся.
У каменной скамьи, которую солдаты Пророка выделили мне вместо кровати, лежал железный светильник. Угли на зеленом мраморном полу еще давали слабый вишнево-красный свет, и я сообразил, что светильник упал только что, разбудив меня. Все, что произошло до этого, все, что я видел, случилось за считаный миг, в момент моего резкого пробуждения. Наверху завывал холодный ветер, и, подняв голову, я увидел не громадное глубокое окно, из которого выпал, а три узких проема от силы с ладонь шириной.
Здесь не было окна, из которого можно было выбраться.
Не было пути на свободу.
Через секунду распахнулась железная дверь, и внутрь заглянул стражник. Один глаз сьельсина был белесым, левая сторона лица изуродована страшным шрамом. Увидев упавший светильник, стражник довольно фыркнул и, не сказав ни слова, захлопнул дверь.
– Сон… – произнес я, держась за сердце.
Пустые пальцы перчатки неприятно загнулись, напомнив, где я находился и что со мной сделали. Видение. Жестокое видение. Лишь на мгновение я стал таким, каким был до Дхаран-Туна. До стены, ямы и кинжала. Такой молодой и сильный.
Несломленный.
Я задержал дыхание, чтобы остановить хлынувшие из глаз слезы.