– Что нам делать? – спросил, не обращаясь ни к кому конкретно, легионер в шлеме. – Не сидеть же и не ждать, пока они вломятся на борт.

За вопросом по толпе прокатился шепот, как будто все поддерживали мнение солдата и прикрывались им. Бассандер не ответил – вероятно, считал, что мы должны пережидать осаду без действий.

Он ушел.

За дверями раздался приглушенный крик, и корабль вновь тряхнуло. Кричали издалека, и я предположил, что сьельсины опасались подходить близко, ожидая, что мы начнем стрелять из корабельных орудий или, как Одиссей со своими храбрыми ахейцами, бросимся на них с огнем и мечом.

В тревожной, изредка сотрясаемой громовыми раскатами тишине я принялся разглядывать пленников. Рен и Сузуха обмякли и лежали спокойно, дожидаясь, пока их, по распоряжению Бассандера, перенесут в медику. Казалось, они спят, но подрагивание век и неуклюжее положение рук и ног говорило, что это не так.

– Есть изменения? – прошептал я присматривавшему за ними Тору Варро.

Тот помотал головой:

– Оба живы, но я не знаю, что с ними. Может, у них мозги спеклись. Знать бы, как работают их имплантаты.

Он осторожно повернул голову Сузухи, показывая блестящий металлический колпачок, почти треугольный, со сглаженными углами, вмонтированный в кость за ухом. Там очень быстро мигал синий индикатор.

– Возможно, процесс еще не закончен, – предположил схоласт.

– Жаль, мы не захватили голема, – сказал я. – Он бы знал, что делать.

– Я бы сильно удивилась, – заметила подошедшая Валка, – если бы в наших силах было что-нибудь для них сделать.

Она положила руку мне на плечо, склоняясь над распластанными на полу детьми. Я рефлекторно взял ее за руку. Пальцы были очень холодными.

– Помните, – сказала она, – Сагара постоянно держал их при себе. Как страховку на крайний случай.

За ухом Рена замигал такой же синий индикатор.

– Что может длиться так долго?

– Дистанционный синаптический кинез, – ответила Валка.

– Чепуха, – покосился на нее схоласт.

– Советник, у вас есть идеи получше? – развела руками Валка.

– Дистанционный перенос сознания? – Схоласт прикрыл рукой рот. – С помощью радио? Или узколучевой?

Валка освободила руку и припала на колено, чтобы лучше рассмотреть имплантат за ухом Сузухи:

– С помощью квантового телеграфа. У радио слишком низкая зона доступа.

– Почему они без сознания? – задал я весьма дурацкий вопрос.

Доктор потрогала пальцами имплантаты. Ее ответ был поверхностным, словно она меня не услышала:

– Архитектура имплантатов мне не знакома, но я уверена, что сознанию требуется время, чтобы установиться на новое устройство. Систематизировать данные. Полагаю, что Сагара переносит свое сознание из старого тела на имплантаты в новом с помощью процессора и внедряет его в новую мозговую ткань. Побочным эффектом смены тела могут быть некоторые различия в характере и поведении. – Валка закусила губу, ее глаза заблестели от неземного удовольствия. – Потрясающе.

– Какие различия? – спросил я.

– Ну, возьмем хотя бы вот эту, – сказала она, говоря о Сузухе как о лабораторном образце. – Другой пол. Другой гормональный баланс. Это может повлиять на мышление Сагары. Думаю, он намеренно выращивает разные тела. Для новых ощущений.

Я невольно вспомнил базар на станции «Март», где воспоминания и личности продавались, как лук или чеснок; где можно было переделать тела, изменить пол и интеллект по низкой конкурентной цене. Вся эта свобода, весь этот хаос. Как в них не захлебнуться?

«Единственным, что Тесей не мог заменить, был сам Тесей».

Кхарну Сагаре до Тесея было далеко, но он смог и это.

То, что пробудится в Рене и Сузухе, станет звать себя Кхарном Сагарой, но уже не будет тем молчаливым королем, которого застрелил Бассандер, как и я не буду своими детьми. Это будут новые существа с тем же именем, с той же памятью, возможно, с тем же личностным ядром, но расти они будут иначе, и, когда в свою очередь состарятся на троне, напичканные механизмами, они еще сильнее отдалятся от того, кем были, потерянные в водоворотах своей раздутой человечности.

– Должно быть, в его теле была резервная копия сознания, параллельный передатчик, копирующий его разум в настоящем времени… – продолжала Валка. – Не в голове, иначе выстрел Бассандера и его вывел бы из строя.

– Но почему сразу двое? – спросил Варро. – Зачем ему переселяться в обоих?

– Чтобы удвоить шансы на выживание? – предположил я. – А может, с мальчиком что-то пошло не так, когда Бассандер в него выстрелил?

Схоласт хотел ответить, но в этот момент, словно по подсказке какого-то невидимого хорега, зашевелился наш третий пленник.

– Eka?.. – прошептало Нобута. – Eka ti-perem gi ne?

– Ты на нашем корабле, – ответил я, подгибая ноги под себя и усаживаясь поудобнее, чтобы выглядеть как можно менее угрожающе.

Перейдя на галстани, я сказал Варро:

– Этих двоих нужно как можно скорее отнести в медику.

Схоласт согласился и принялся звать врача.

– Aba… – Язык Нобуты заплетался. – Abassa…

– Rakayu abassa ba-okarin ti-saem gi, – ответил я, наклоняясь.

«Твоего отца здесь нет».

Или матери? Я уже сам толком не знал.

Ребенок-сьельсин был связан по рукам и ногам. Это казалось мне возмутительным, но разумным. Даже юный сьельсин был крупнее любого человека. Я потер глаза. Лейтенант Картье с Тором Варро занимались переноской Рена и Сузухи, а оставшиеся солдаты беспокойно толпились, прислушиваясь к громовым раскатам снаружи корабля.

– Что вы со мной сделаете? – спросило Нобута.

Я попробовал одарить его успокаивающей улыбкой, но не смог. Улыбка вышла болезненной, натянутой. Ответа у меня не было, лишь пространные, несформированные предположения. Корабль сотрясся от нового взрыва, и я услышал как будто издалека голос лейтенанта.

– Коммандер, – сказала она в терминал, – нужно перебросить сюда третью и четвертую центурии. Не нравится мне, что творится снаружи.

– Лейтенант, внутренняя связь работает нормально? – спросил я, когда она договорила.

Я поднялся, оставив Валку с Нобутой, и поспешил за ней.

– Без единого перебоя, милорд. Но материал, из которого изготовлен этот огромный корабль, не пропускает сигнал дальше.

– Но мы можем передать сигнал наружу?

– Ну… нет. – Картье заморгала, подбирая вежливый для плебея способ сказать палатину, что тот дурак. – Как я и говорила, милорд, мы не можем связаться с «Мистралем» или флотилией.

В точности зная, какими эпитетами она мысленно меня награждает, я ехидно улыбнулся.

– Я вас понял. Я спрашиваю, можем ли мы передать сигнал наружу, – сказал я, сложив ладони так, словно держал между ними маленькую коробочку. – Бледным.

– А! – расцвела лейтенант. – Для этого подойдет система всеобщего оповещения.

* * *

В проекционной будке хватило места для меня, Валки и двух легионеров, державших Нобуту. Я помню ее в малейших деталях. Округлые стены, обитые черным поролоном, блестящие приборы для звукозаписи под потолком, настенный проектор, отображавший в окошке наружный пейзаж. Запах спертого от постоянного присутствия людей воздуха. Гнетущая тишина. Каждый звук мгновенно затихал, навсегда покидая этот мир. И самое главное – темнота. Здесь было так темно, что пленный сьельсин перестал щуриться.

Так темно, что голографическое отображение вида снаружи казалось осязаемым, материальным, как будто ангар перенесли внутрь «Скьявоны». Иллюзия была почти идеальной, такой, что мой разум поддался ей и сам дорисовал пламя и наполнил воздух запахом горелой плоти. Меня до сих пор тошнит от одной мысли о том, что мне не понадобилось дополнительных усилий, чтобы вообразить этот запах.

– Raka Aeta Aranata ti-perem gi ne? – спросил я, ступив в очерченный круг для голографического захвата.

Мое неожиданное появление из ниоткуда поразило сьельсинов подобно удару молнии, и все они разом подскочили. Меня это воодушевило.

Мой голос гремел и эхом отражался от стен огромного ангара:

– Где князь Араната?

Ксенобиты прекратили возню и отступили, чтобы четко меня видеть. Одни держали в руках мечи, другие с рыком потянулись к нахуте, третьи собрались у наших павших солдат и принялись оттаскивать их к взорванной скульптуре у входа.

– Где Араната? – повторил я.

Ответом мне было массовое шипение.

«Змеи в саду», – подумал я, хотя конфликт лишь начался в саду. Я еще не знал, что там он и закончится.

– Здесь, yukajji!

Действительно, это был он. Она. Оно. Князь Араната Отиоло появился среди расступившихся солдат. Выше. Мрачнее. Могучее и ужаснее остальных он был, увенчанный рогатой короной в серебре, и его подданные в страхе расступались перед ним, как свет рассеивался перед великой звездой.

– Belnna uvattaya ba-kousun ti-koarin!

«Верните мне моего ребенка!»

– Верните нам наших мертвых! – парировал я.

– Abassa-do! – закричало позади меня Нобута; микрофоны поймали его голос.

– Нобута! – Араната сделал полшага вперед, как будто собираясь прыгнуть в голограмму, чтобы спасти своего отпрыска.

Я почувствовал укол жалости, распознал в нем родительское чувство – одну из редких вещей, которая была общей у двух наших народов. Кровавая эволюция вложила в нас главный инстинкт – выживать. Плодоносить и размножаться. Несмотря на различия в нашем поведении, чувствах, морали и убеждениях, в этом мы, продукты К-отбора[75], были едины: дети – наше богатство. Потому что мы должны существовать.

– С ним все в порядке, – сказал я. – Солдат оглушил его, когда вы гнались за нами по «Демиургу», но никаких повреждений нет – что вы вряд ли можете сказать о Райне Смайт.

Позади Аранаты Отиоло появилось Танаран, одетое в традиционное черно-зеленое одеяние, – словно адская насмешка над схоластами, служившими великим правителям.

– Покажите мне Нобуту! – потребовал аэта, выпуская как будто покрытые черным лаком когти.

– Минуту, – ответил я, стараясь сохранять хладнокровие, напоминая себе, что передо мной лишь голограмма и вождь ксенобитов не может разорвать меня в клочья, как ему наверняка хочется. – Давайте по порядку. Вы захватили кого-то из наших солдат живыми?

Араната промолчал. Если бы пленных не было, то не было бы и причины умалчивать.

– Значит, захватили. Сколько? – спросил я.

– Sim lumare, – ответило оно.

«Не много».

– Больше шести? – спросил я. – Больше двенадцати?

Говоря с человеком, я мог бы положиться на мимику, уловить дрожь или движение глаз. Но в чуждых глазах ксенобита ничего нельзя было прочесть.

– Аэта, я хочу, чтобы вы их вернули. Всех до единого. У нас по-прежнему остаются другие заложники, спутники Танарана. Если хотите получить их и ребенка обратно, верните всех пленников и тела мертвых. Потом вы заберете своих бойцов и уйдете.

Для пущего эффекта я ткнул вперед пальцем, а другой рукой машинально потянулся к мечу. Я подумал о Бассандере, Джинан и их маленьком отряде. Добрались ли они до «Мистраля»? Или тоже попали в плен?

– Покажите мне моего ребенка! – тоном, не терпящим возражений, воскликнул Араната.

– Покажу, когда покажете мне моих людей! – парировал я.

Аэта не двигался. Я тоже, лишь, прищурив глаза, поглаживал рукоять меча на поясе. Вождь привык получать все, что пожелает, привык пользоваться властью и авторитетом с вершины иерархии своего народа. Сьельсины ничего не знали о взаимности, об ответственности, о компетенции – они, как глупая пародия на людей, понимали только силу и принуждение. Не знаю, как они выползли из грязи своего происхождения на такой уровень развития. Возможно, они не лгали и им действительно помогли Тихие. Возможно, им просто повезло, а может, дело в том, что инстинкт повиновения был в них столь же силен, как и желание властвовать. Быть может, они не были наделены свободомыслием или, как языческие правители древности, верили, что свободомыслие – удел тех великих, таких как Александр, кого на Земле почитали богами. Кто теперь это докажет?

Немногие остались в живых после моих деяний.

Мне неоднократно приходилось осмысливать понятия, которых я не понимал. Всем нам приходится, ведь даже знания мудрейшего из схоластов имеют границы. На нечеловеческом лице аэты я видел эту борьбу. Он настолько привык повелевать, что не понимал моего отказа. Подобным грешили автократы, в частности один князь, но в их случае в эмоциях всегда присутствовал гнев, раздражение, оттого что нижестоящие не знают своего места. Здесь же я видел лишь непонимание и глубочайшее недоумение.

Но я не заикался и не жевал слова.

– Танаран, приведи их, – наконец сказал аэта, беспорядочно моргая глазами.

– Сию минуту, господин, – поклонился баэтан, простирая вперед руки.

Вскоре он вернулся, ведя нескольких пленников – может, дюжину, а может, около двадцати. Со временем их точное число стерлось из памяти; его затмили последующие события, ведь замыкал группу побитый, с окровавленной головой сэр Вильгельм Кроссфлейн, а рядом с ним на носилках принесли обгоревшую, то ли мертвую, то ли потерявшую сознание Райне Смайт.

Я едва не закричал, сжав пальцы на рукояти меча, готовый выхватить его и выскочить из голограммы, чтобы спасти их, как будто я был не глупым юнцом, откусившим больше, чем мог проглотить, а маэсколом или легендарным героем.

– Ваши хозяева, как я понимаю, – сказал Араната, делая упор на слове beletarin, «хозяева». Видимо, оно считало, что я, как Танаран, испытывал непреодолимое желание во что бы то ни стало вернуться к своим хозяевам. Служить им. Возможно, так было бы к лучшему. А может, судьбе было угодно, чтобы Бассандер ушел и говорить со сьельсинами остался я. – Теперь покажите мне сына.

Я дал знак легионерам, державшим юного сьельсина, и те подошли, ведя связанного Нобуту за руки. Один – то ли чересчур мстительный, то ли разозленный пленением трибуна и ее старшего офицера – толкнул Нобуту на пол. Аэта испустил вздох ярости, а Танаран шагнуло вперед, словно желая броситься на помощь юному хозяину. Я сам опустился на колени.

– Нобута, дорогое, поднимись, – сказал я как можно мягче. – Твой abassa на тебя смотрит. Веди себя храбро.

Оно не ответило, и я повернулся – не к голографическому аэте и стоящим над плененными людьми надзирателям, а к Валке. Я чувствовал ее давящий взгляд сильнее, чем другие. Сдержанное беспокойство, неловкость, близкое к страху отвращение к происходящему. Страху за меня? За всех нас? Или опасение, что я могу что-то натворить?

Что, если Валка обладала даром предвидения, в самом деле была ведьмой? Ведь страх в ее глазах, как я его помню, куда больше подходил тому, что случилось после, а не до. Но я, не знавший и не боявшийся того, что уготовило мне будущее, улыбнулся ей и помог Нобуте встать.

– Raka ti-saem gi! – воскликнул я.

«Вот оно».

– Нобута! – Араната приблизилось, выглядя так, словно ждало, что ребенок с распростертыми объятиями выскочит из проекции наружу. – Ты цел? Они тебя мучили?

– Veih, – ответил юный сьельсин, ссутулившись.

«Нет».

– Марло, если вы навредили моему ребенку, клянусь предками, я заменю вами рабыню, которую из-за вас потерял, – прищурив черные глаза, прошипел Араната.

Я буквально услышал, как лед в моих жилах трескается, будто кто-то внутри меня топает по замерзшему озеру.

Тут раздался другой голос, грубый и натужный:

– Марло? – Она услышала лишь первое слово Аранаты. – Марло, это вы?

Смайт. Я увидел, как она подняла обожженную голову. Сэр Вильгельм обернулся, подполз к ней на коленях. Стражники хотели его остановить, но Танаран дало знак, чтобы его не трогали.

– Да! – срывающимся голосом ответил я. – Рад слышать ваш голос, мэм.

Я захлебывался от стыда, ведь я не отправился за ней после взрыва. Я мог бы спасти ее. Мог бы отвести на корабль. Во имя Земли, она выжила! А я ее бросил.

Мои ногти впились в руку Нобуты; тот вскрикнул.

– Что вы делаете? – прошипело Араната.

Я выпустил сьельсина, и он попятился от меня, сжавшись так, что я едва не стал выше его.

– Марло, если это вы… – произнесла Смайт, и я понял, что она меня не услышала.

Сэр Вильгельм что-то прошептал ей, и голос рыцаря-трибуна стал настойчивее:

– Марло! Не идите на уступки! Слышите?!

Стражник пнул носилки, и Смайт выпала прямо в руки сэра Вильгельма. Старый офицер уложил ее обратно, тихо продолжая шептать.

Я окинул взглядом остальных. Лица солдат были скрыты под шлемами, а Валка лишь покачала головой.

– Верните Нобуту – и ваши хозяева останутся в живых! – повысил голос вождь Араната Отиоло, напоминая о своем присутствии.

Я пробежался глазами по пленникам.

– Это все? – спросил я.

Дюжина, максимум две – из сотни с лишним пропавших в ходе нашего бегства из сада на «Скьявону». По крайней мере, Бассандера среди них не было. Я покосился на наручный терминал, зная, что из всех сьельсинов лишь Танаран знало предназначение этого устройства и могло понять, что я делаю. С тех пор как Бассандер и Джинан залезли в служебный рукав, прошло менее стандартного получаса. За это время они должны были успеть добраться до «Мистраля», и капитан Корво наверняка уже готовила остатки Красного отряда к выступлению.

«Не нужно торговаться, – сказал я себе. – Только потянуть время».

Но как долго?

– Вы ожидали, что выживет больше? – Князь заносчиво ударил себя в грудь. – Yukajji-do, вы хитро строите, но вы малы и хрупки.

Я проигнорировал это бахвальство, вспомнив, с какой легкостью убил Оаликомна.

– Если хотите вернуть ребенка, уведите всех воинов на корабль. Оставьте только тех, кто присматривает за пленниками. Тогда я выйду к вам.

– Остаться без защиты против вашей армии? Ни за что! – рявкнул вождь.

– Мы должны быть уверены, что насилию конец, – парировал я. – Какие гарантии безопасности вы можете дать мне и моим людям, если мы решим вернуться в сад?

– Лорд Марло, это не мой народ нарушил слово. – Вождь итани Отиоло оскалился острыми, как осколки льда, зубами. – Это вы, ваши люди пошли на предательство.

«Чтоб Бассандер во Тьму провалился!» – подумал я, оглядываясь.

Его военный фанатизм лишил меня возможности использовать мораль в качестве рычага давления. Разумеется, он лишь следовал приказу Хауптманна. Приказ Хауптманна? Сколько военачальников прошлого оправдывали себя тем же? Какие преступления и акты преступной халатности совершили в тупом послушании? Из глубин памяти всплыли слова сэра Олорина: «У нас в Джадде говорят, что мужчина должен быть либо воином, либо поэтом». Я посмотрел на солдат, еще раз подумал о Бассандере, о Джинан, о Корво и моих друзьях: Паллино, Сиран, Эларе. О погибшем Гхене – и о Хлысте, которого так и не смог простить. О моих спутниках.

Все они были воинами.

Сколько из них, получив приказ, поступили бы так же, как Бассандер? Сколько убили бы Кхарна и саботировали «Демиург», когда стратиг появился из варпа и атаковал сьельсинский корабль? Даже Валка, которая в собственной новой жизни стала своего рода поэтом, даже она стреляла по прачарским террористам, когда была капитаном военного корабля, защищавшего ее родную Эдду. Сколько бы она ни хорохорилась, она оставалась солдатом. Ей приказали – она подчинилась.

– Я не Бассандер Лин, – сказал я не столько аэте, сколько себе самому. – Но я не открою корабль и не прикажу солдатам атаковать ради нескольких пленников.

– Даже ради ваших хозяев? – прорычал аэта.

– Mnado ni ti-tajarin’ta wo!

«Даже ради них».

Я развел руками, не став доказывать, что Смайт мне не хозяйка.

Князь огрызнулся на меня с голограммы и схватил что-то с пояса. В кулаке существа вспыхнула голубая, как звездный свет, высшая материя. Меч. Меч Смайт – я узнал латунное навершие, очень похожее на то, что венчало ее трость. В руке сьельсина клинок выглядел почти комично. Казался слишком тонким и слишком коротким, чтобы быть настоящим мечом.

Это было не важно.

Князь Араната развернулся и резко, гораздо сильнее, чем требовалось, опустил клинок на плечо ближайшего пленного легионера. Тот не успел даже вскрикнуть. Удивительный материал рассек сегментированный доспех, плечо и грудину с одной стороны до другой. Торс разошелся надвое и рухнул к ногам Аранаты.

Кровь, от красноты которой тошнило сильнее, чем от черноты крови сьельсинов, залила все вокруг. Даже из кабины проектора я почти чувствовал ее запах. Валка выругалась, Нобута задрожало.

Сверкая клыками и сощурив глаза до похожих на лунные серпы щелочек, Араната Отиоло обратился ко мне:

– Yukajji! Bellna uvattaya ba-kousun ti-koarin!

«Верните мне моего ребенка!»

Я на секунду зажмурился. На две секунды. Этого было достаточно, чтобы привести себя в чувство, набраться решимости.

«Страх убивает разум, – сказал я себе с тягучей интонацией Гибсона. – Ярость ослепляет».

Пока я молчал, Араната схватил другого солдата, триастра в шлеме и полном доспехе, за гребень, словно за ручку. Солдат напрягся, но даже его гальванически усиленные мускулы не позволили вырваться из рук ксенобита.

– Верните моего ребенка, – повторил Араната, отрывая солдата от земли с легкостью, с какой маленькая девочка может поднять за волосы куклу, – или я убью всех ваших людей.

Я снова покосился по сторонам, и вместо моего голоса зазвучал другой, холодный и бесчувственный.

– Валяйте, – сказал он – я, – и вам нечего будет предложить взамен…

Я заметил, что солдаты позади меня остолбенели. Даже Валка затаила дыхание.

– …Так что не морочьте мне голову. Отошлите солдат на корабль, и произведем обмен. Наши пленники за ваших. Но если вы настолько…

Меч Смайт описал дугу сквозь тело триастра, разрубив его чуть выше талии. Князь не сразу отпустил его, подождав, пока кишки с хлюпающим звуком вывалятся из-под табарда на пол. Я стиснул зубы и так сжал руку Нобуты, что оно взвыло. Ухмыляясь самой хищной ксенобитской улыбкой, Араната легко, как вишневую косточку, швырнул торс солдата за спину, заставив других пленников задрожать и отползти. Трое подручных Аранаты бросились вперед, склонились над трупом.

– Veih! – рявкнул Араната, замахиваясь на них.

«Нет!»

Вождь зарычал, напоминая мне о чем-то. О чем?

Я подавил приступ дрожи.

– Прекратите! – воскликнул я. – Прекратите немедленно!

– Bellna uvattaya ba-kousun ti-koarin! – затянул Араната прежний мотив.

Когда он вновь повернулся лицом к моей голограмме, я увидел, как выпячена его челюсть, как торчат зубы над губой, подобно какому-то морскому чудищу. Вопреки своей воле я отпрянул, сделал полшага назад, увлекая за собой Нобуту. Я не знал, что сьельсины способны так выдвигать зубы.

– Мне кажется, вы не поняли, – вновь начал я холодным, бесчувственным голосом. – Вы захватили наших солдат, даже нашего командира, но у нас ваш сын. – Я сделал ударение на слове uvattaya, «сын». – Можете угрожать сколько угодно, аэта. Убивать. Это ничего не изменит. Я выдвинул свои условия. Уведите. Солдат.

Аэта заскрежетал зубами и потянулся к другому пленнику.

– Остановитесь! – воскликнул сэр Вильгельм Кроссфлейн, поднимаясь на ноги. – Остановитесь, приказываю!

Он взмахнул руками, привлекая внимание вождя. Вставал он медленно, с трудом разгибаясь у носилок Смайт. Рыцарь-трибун на секунду подняла голову, и я увидел кровавые ожоги, выгоревшие волосы и один белый ослепший глаз. Меня передернуло. Будь я на тридцать футов ближе, оказался бы на ее месте.

Рядом с вождем Кроссфлейн выглядел крошечным, несмотря на свою выправку. Араната Отиоло был почти в полтора раза выше старого солдата, но тот не унимался:

– Я не стану спокойно смотреть, как на моих глазах убивают солдат. – Он ударил себя кулаком в грудь, как при воинском приветствии. – Возьми меня вместо них.

– Сэр Вильгельм! – Ко мне мигом вернулся голос.

Князь Араната не мешкал, не почтил самопожертвования рыцаря. Он не поднял меч. Вместо этого сьельсин схватил сэра Вильгельма за волосы, оттянул голову, как убийца, как особо рьяный любовник. Я закричал и сделал два шага вперед, пока не вспомнил, что передо мной всего-навсего голограмма.

Слишком поздно.

Аэта сомкнул огромные челюсти на шее сэра Вильгельма.

«Как любовник, – снова подумал я. – Как вампир».

Существо вгрызалось все сильнее, и даже на голограмме я четко увидел скопившуюся вокруг клыков кровь. Глаза сэра Вильгельма выпучились, руки замолотили по плечам Аранаты. Затряслись. Обмякли. Князь оторвал клыки от жертвы вместе с ее глоткой. Рыцарь упал на спину и на бок, почти исчезнув из поля видимости. Я заметил, как рука Смайт протянулась с носилок к телу человека, так долго служившего ей верой и правдой.

Князь с залитым кровью подбородком повернулся ко мне. Кровь разительно контрастировала с его бледной как мел плотью и белыми волосами. Аэта ухмыльнулся и втянул зубы; его лицо вновь стало отдаленно напоминать человеческое. Но тут он мерзко сглотнул. Прозрачные зубы окрасились алым. Черные глаза под серебряной короной заблестели. По команде трое подручных подошли и утащили тело – я пытался не называть его «останками» – сэра Вильгельма.

Осталась лишь густая и широкая красная полоса на черном полу.

Красный и черный.

Мои цвета.

– Верните мне ребенка, Марло! – повторил Араната, наклоняясь над умирающей Райне Смайт.

Его жуткие черные глаза не выражали абсолютно ничего.

– Господин! – Танаран распростерлось у его ног. – Не убивайте эту! Остальные не представляют ценности для yukajjimn!

Оно припало лицом к полу у красной полосы, оставленной кровью сэра Вильгельма, и протянуло руки к ногам хозяина.

Араната пнул его по рукам:

– Iagga, Tanaran-kih! Iagga!

С меня было довольно. Мое молчаливое «я» – то, что с холодным и непоколебимым голосом, – выступило вперед, пнув Нобуту под колени. Руки сына князя были скованы за спиной, и он не удержал равновесия. Я поймал его за толстую косичку волос.

– Адриан, стойте! – бросилась ко мне Валка.

Но меч уже был у меня в руке. Клинок пока молчал и прятался. Я прижал активатор к груди ребенка-ксенобита чуть ниже шеи так, как мирмидонец из Колоссо перед смертельным ударом. Так, чтобы активированный клинок, минуя кость, пронзил сердце и легкое.

– Араната, отошли своих солдат на корабль. – Я отбросил титулы и вежливость. – Живо.

– Ты не посмеешь. – Вождь сьельсинов поступил так же, оскалившись.

– Еще как посмею.

– Марло не посмеет! – воскликнуло Танаран, приподнимаясь на колени и хватая хозяина за полы мантии. – Господин, он слабый. Он трус. Он не позволил другим yukajjimn обижать нас на Тамникано. Он не тронет Нобуту. У него не хватит духа.

При слове «дух» я приподнялся и вдавил противодождевую оковку рукояти в плечо Нобуты.

– Abassa! – закричал ребенок.

«Пожалуйста!»

Я сильнее ухватился за косичку, не забывая, что в миллиметрах от проектора стояла Валка и при любом резком движении сьельсин мог ее увидеть.

Нобута заплакало.

«Трус», – подумал я, и слово зазвучало во мне хором голосов, похожим на голос Братства.

Трус

трус

трус.

«При виде вражьих войск одни лишь трусы ищут ободренья»[76], – вспомнил я цитату из того, первого Марло, древнего поэта, чью фамилию и герб присвоили мои предки. В разгар сражения лишь трусы прибегают к словам. Прячутся от страха, называя это принципиальностью. Раньше я мог бы поступить так же, до прискорбного конца цепляясь за мир. Тот мальчик, которым я был в Мейдуа, на Делосе… он бы упирался целую вечность. И тот юноша, развлекавший Кэт историями у каналов Боросево, тоже. По крайней мере, попытался бы.

Но во мне снова зазвучали слова, последние слова Райне Смайт. Она как будто повторяла мне в ухо: «Не идите на уступки!»

Я вновь нашел на проекции изувеченное лицо Смайт, ее невидящий, ослепленный огнем глаз. Теперь он остекленел. Она была мертва. На самом деле мертва. Проверить я не мог, но знал, что это так. Удивительно было, как она вообще пережила взрыв.

«Она мертва, – думал я, осознавая, что это правда. – Смайт мертва».

Я оскалился.

Решился.

Нобута с хлюпающим звуком испустило дух. Все его мышцы напряглись, голубой свет вспыхнул сбоку, где мой клинок вышел из тела. Мгновением спустя я деактивировал его – отчасти от сожаления, отчасти от осознания того, что сделанного не вернуть, как будто этим я мог отменить смертельное ранение.

Араната закричал гортанным, бессловесным криком, который я услышал не только из звуковых передатчиков кабины, но и сквозь корпус корабля. Это был крик душевной боли, крик, который был понятен как ксенобиту, так и человеку.

Боль.

Любая мораль зиждется на том, что боль – это зло. Наша. Их. Всякая.

Значит, я был злым? Или всего лишь сотворил зло?

Какая разница? Я сделал то, что должен был.

«Всегда вперед и вниз, не сворачивая ни налево, ни направо».

Я отпустил Нобуту, позволил ему упасть и удариться лицом о пол проекционной будки. Сколько я простоял, притягивая к себе всю тьму этой камеры, чтобы, как плащом, укрыть ею тело у своих ног? Моя шинель сгорела в ангаре, в огне, погубившем Смайт. Мне нечем было прикрыть Нобуту, нечего было сказать. Время для слов прошло. Для переговоров – тоже.

Араната что-то выкрикнул, но я не расслышал и не понял что. Вождь указал на оставшихся пленников, на тело Смайт. Сьельсины сорвали маски и бросились к легионерам, к носилкам Смайт. Выпустили когти и клыки.

Кровь. Звуки пиршества. Один схватил руку Смайт и вырвал ее из сустава, поднял над головой, как трофей, поднес к губам и принялся рвать. Звук был ужасен, невыносим. Я увидел, как среди всего этого Араната повернулся к Танарану, своему соплеменнику, и разрубил его надвое. Сейчас я понимаю за что. Танаран клялось, что я не наврежу Нобуте. Танаран ошиблось.

Валка ругалась на родном языке.

Я выключил передатчик, чтобы не видеть князя Аранату и его сородичей.

– Меч – наш оратор! – сказал я вслух, не обращаясь ни к кому, кроме себя.

Мой семейный девиз. Перед глазами так и стояли мои фамильные цвета – красная кровь, размазанная по черному полу. Потом, когда все закончилось, я вновь увидел ее, увидел изуродованные тела легионеров и сьельсинов по всему кораблю. Красное и черное. Черное и красное.

«Всех слов красноречивее мечи»[77]. Так считали солдаты на полях сражений со дня первого рассвета над Уруком на заре времен. Так считал Техелл, обращаясь к Тамерлану этими мертвыми словами первого Марло, – словами, которые мы присвоили вместе с его именем.