Наша колонна маршировала по широкому коридору, где хватало места для десяти человек в ряд. Так мы и выстроились. Рыцарь-трибун отдала приказ о мобилизации первой и второй центурии, и теперь они шагали за ней и старшими офицерами: Кроссфлейном, Лином, Гринло и другими, незнакомыми мне. Джинан с лейтенантом Ханасом тоже были здесь. Был и корницен с хрустальным горном, и солифер с имперским красно-белым штандартом. Имагинифер нес на шесте голографический портрет его величества, а сигнифер – знамя Четыреста тридцать седьмого легиона с меднокрылым орлом и скрещенными мечами. Следом за ними шагали хилиарх и первый центурион с опционом, затем – десять декад первой центурии: декурионы, триастры, легионеры. Настоящее красно-белое море.

Настал черед второй центурии. Мы шли мимо выстроившихся по обе стороны СОПов Кхарна Сагары, глядевших на нас безжизненными глазами. Под кожей их осунувшихся лиц тускло сиял призрачный свет. На некоторых была знакомая мне форма цвета хаки, другие были голыми. Среди красной, горячечной плоти мерцали индикаторы, тут и там виднелся матовый черный металл имплантатов. Они стояли молча, лишь взглядами сопровождая наш путь к нависающей арке.

Мы тоже соблюдали тишину, пока массивные двери не поднялись перед нами, подобно вратам средневекового замка. Протрубил горн, и солдаты Соларианской империи хором крикнули, взывая к богине-матери:

– Земля! Земля!

– Земля! – крикнул с ними и я, хотя не молился и не верил.

Сыны человеческие прибыли.

Но куда? Когда ворота открылись, изнутри полился золотисто-белый свет. Наши тени упали на темные стены «Демиурга». Я ожидал, что мы вернемся в зал голубых свечей или похожее место, мрачное и жуткое. Я решил, что схожу с ума. Каким-то непостижимым образом мы были в саду.

По крайней мере, так мне показалось. Там виднелись речка и окруженные лесами холмы под крышей из натурального камня, росло даже одинокое дерево, под которым я впервые заметил маленького Рена и нашел еще теплый чайник. Я готов побиться об заклад, поклясться перед имперским трибуналом, что и висящие на ветвях молитвенные дощечки были теми же самыми.

Но это было невозможно.

Не могло быть.

Я убеждал себя, что Кхарн попросту настолько любил свой сад на Воргоссосе, что воссоздал его и здесь, в необъятном чреве корабля. Ведь в крыше над нами открывалось огромное алюмостеклянное окно, сквозь которое светили звезды, и… – неужели то был ледяной замок сьельсинов? Я сбился с шага, с прищуром присматриваясь к этой далекой глыбе, искрящейся в звездном свете, одновременно прекрасной и ужасной, как буря. Шедший сзади солдат подтолкнул меня, и я продолжил шаг.

Впереди, под ветвями этого могучего дерева, возвышающегося над морем травы, воздвигли черный павильон, украшенный золотыми парчовыми лентами. Сьельсины уже были на месте, я видел две сотни их штурмовиков в черно-синих робах. Мне показалось занятным, что их цвета были полной противоположностью нашим. Красный и белый против синего и черного. Огонь и вода. Земля и воздух.

На месте под золотым навесом восседал и Кхарн Сагара, весь разодетый в золото. Рядом возвышался голиафоподобный князь Араната, а из-под навеса выглядывало с десяток ярких синих глаз.

– Достаточно! – прогремел отовсюду голос Сагары. – Ваши солдаты должны остаться у границы деревьев.

Смайт утихомирила принявшегося возражать Бассандера и передала приказ. Даже лейтенантам было велено остаться, и мы полезли на холм с павильоном вшестером. Смайт, Кроссфлейн, Бассандер, Джинан, Тор Варро и я.

Мы расселись за столом напротив князя Аранаты, его сына Нобуты и герольда Оаликомна. Сбоку стояла обнаженная рабыня, прикованная цепью к воткнутому в глину церемониальному посоху ксенобитов. Танаран тоже было здесь. Договорились, что баэтан будет присутствовать на переговорах, а затем вернется под наше попечительство. Посередине сидел Кхарн Сагара. Не на троне, а спиной к дереву, как Сид Артур. Рядом с ним были его дети, Рен и Сузуха, не понимающие толком, зачем они здесь, но не имеющие права уйти.

После долгого молчания Сагара заговорил. Его губы не двигались, человеческие глаза уставились в точку на роскошном ковре между двумя столами.

– Сейчас вершится то, чего я не видел за пятнадцать тысяч лет жизни. Со времен древних машин человек не встречал подобного врага! – Его взгляд переместился на сьельсинов. – А с тех пор, как люди искали мира с врагом, не похожим на себя, минуло еще больше. Даже я не каждый день становлюсь свидетелем исторических событий. – Он посмотрел на людей.

Рабыня переводила его слова, резко и отрывисто произнося слоги, как будто рубила их старым тупым ножом.

Повисла пауза. Райне Смайт поднялась и обратилась к своему сьельсинскому визави:

– Князь Араната, благодарю вас, что прибыли. Надеюсь, наша встреча позволит нашим народам лучше понять друг друга, положит конец войне и предотвратит будущие конфликты.

Сейчас, опираясь кулаками на столешницу, она казалась выше, чем обычно.

Сочтя ее позу людской традицией, вождь Араната также встал, положив руки на стол. Даже сутулясь, ксенобит был настолько высок, что корона его рогов цеплялась за золотой полог.

– Ваши люди, – начал он низким, ледяным голосом, – истребили шесть и пятьдесят наших кланов за последние девять сотен лет.

Я не сразу понял, что он имеет в виду их годы, а не наши, потому что по нашему летоисчислению прошло вдвое меньше. Варро также обратил на это внимание, прошептав на ухо Смайт.

– Но вы вдруг заговорили о подчинении. Об окончании войны. Что изменилось? – спросил Араната.

Его огромные глаза, прикрытые, как я догадался, от яркого света линзами, осматривали каждого из нас по очереди.

– Yadaretolu detu o-qilem ne?

«Зачем искать мира? Зачем подчиняться?»

– Прежде у нас не было такой возможности, – ответил Варро на языке ксенобитов.

«Или рычагов давления», – подумал я, косясь на Танарана.

Баэтан склонил голову, как и герольд Оаликомн, внимательно слушая, но предпочитая оставаться незамеченным, прикидываясь мебелью. Похожее поведение было свойственно младшим министрам палатинских дворов, но сьельсины подходили к этому куда серьезнее. У людей существуют иерархии – от этого никуда не деться, – но у нас подобная почтительность является следствием уважения к компетенции других людей и их поддержки. Эти же существа жили по закону джунглей, и если бы любое из них, Танаран или кто-то еще, осмелилось повести себя вызывающе с Аранатой, великий вождь убил бы его не задумываясь, а остальных заставил бы лизать себе пятки. В мире людей таких тиранов всегда ждала незавидная участь. Даже в себе мы убиваем таких демонов. Однако среди сьельсинов тираны процветали.

Отбросив эту мысль, я прислушался к Варро. Тот на идеальном сьельсинском выкладывал заранее заготовленную речь, вызубренную наизусть:

– За четыреста лет войны мы ни разу не вступили с вашим народом в диалог, не взяли ни единого высокопоставленного пленника. – Он сделал паузу, чтобы указать на Касанторо Танарана Иакато. – Конфликт на Тамникано – или Эмеше, по-нашему, – предоставил нам возможность начать такой диалог. Мы надеемся и рассчитываем, что с помощью переговоров сможем заключить длительный и отвечающий интересам обеих сторон мир между итани Отиоло, вашим кланом и Соларианской империей. Мы готовы предложить полное и немедленное прекращение боевых действий против вашего клана при условии, что вы прекратите рейды на наши колонии.

Варро вещал в подобном тоне еще минуту, расписывая предложение в деталях. Смайт смирно стояла рядом и кивала, как будто понимала чужой язык.

Когда Тор Варро закончил, князь Араната утвердительно дернул головой в сторону.

– Olo, – произнес он, показывая, что понял нас.

Укутавшись в мантию, он сел на место. Серебряные и платиновые цепи, украшавшие его корону и высокий лоб, легко колыхнулись.

– Но известно ли вам, сколько у меня tiatari? Сколько scahari? Сколько ртов мне нужно кормить? – спросил он. Эти сьельсинские слова означали рабочих и солдат соответственно. – Двадцать восемь миллионов на этом и других кораблях. Когда я победил Утайхаро, я взял у него меньше половины этого. Это было всего шестнадцать столетий назад. Двадцать восемь миллионов. Как мне их прокормить? Ваши колонии дают нам пищу. Помогают расти. Что я должен буду делать? Я не обреку свой народ на голод ради вас, паразитов.

Мой взгляд переместился на находившуюся почти в ступоре изувеченную рабыню.

– Мы готовы заключить с вашим народом торговое соглашение. Можем поставлять вам мясо и скот в необходимых количествах, – ответила Смайт, когда ей перевели слова вождя. – Мы располагаем технологиями, позволяющими производить пищу из любого сырья, если понадобится. Вы не будете голодать.

Рабыня не сразу справилась с переводом. Я заметил в ее глазах некое эмоциональное напряжение. Страх, самую близкую ей эмоцию. Араната повернулся к ней, глядя так, как смотрят на неисправный передатчик или выключатель.

– Delukami ni o-diuhadiu rajithiri, – выговорила она наконец.

– Rajithiri wo! – Араната практически взлетел со своего места. – Торговать! За кого вы меня принимаете? Я что, по-вашему, какой-то mnunatari?

К чести Райне Смайт, она даже не моргнула во время этой тирады и сопровождавшей ее жестикуляции. Она держалась с непоколебимой твердостью, присущей истинному имперскому солдату.

– Мнунатари? – переспросил Варро, оглядываясь на меня в поисках подсказки.

– Купец, – сказал я, не понимая, почему этот термин вызвал у вождя такую ярость.

– Мой отец не торгует воздухом, yukajjimn! – Нобута избавил меня от необходимости размышлять над этим.

Большой сьельсин положил руку на плечо ребенку, успокаивая его, но сам ничего не сказал.

Их нижние челюсти отвисли, демонстрируя зубы, лбы нахмурились над черными глазами-блюдцами. Это выражение, вероятно, означало отвращение, но даже я не могу с точностью судить, какие эмоции прятались за их бледными, похожими на маски лицами. Мне показалось, что я понял.

– Они говорят, что не купцы, – сказал я. – Мы их оскорбили. Это так?

Я повернулся к Кхарну, но Вечный словно превратился в скульптуру из железа и бумаги, что были популярны в позднюю эпоху. Его глаза были закрыты.

Кхарн одарил аэту за согласие прибыть на переговоры. Это была своего рода сделка, но контекст у нее был иной. Она совершилась на неравных правах. Кхарн задобрил аэту подарками, как торговец, делающий подношение драгоценных камней королеве. Подношение. У сьелсьсинов, как выяснилось, напрочь отсутствовала концепция игр с ненулевой суммой[70]. Если один что-то отдавал другому, то автоматически проигрывал.

Один синий глаз спустился сверху, облетев всех нас, и бесшумно остановился рядом со мной.

Я вытянулся к Варро через Бассандера и сказал:

– Вы все равно что предложили императору свои башмаки в обмен на его бархатные туфли.

Халцентерит вздернул бровь, то ли не оценив сравнения, то ли просто призывая меня развить мысль.

Меня вдруг осенило, и я продолжил на классическом английском, уверенный, что девушка не поймет и не сможет перевести:

– Он считает торговлю ниже своего достоинства…

Параллельно Смайт умасливала ксенобитов, полагаясь на рабыню-переводчицу.

– Вспомните, – говорил я, – Сагара преподнес ему подарок. Аэта ставит себя выше нас. Полагаю, он привык, что все происходит, как он пожелает.

Я старался не думать о тех бесчинствах, процветавших в ксенобитской культурн беспредельного владения. Я ощущал тот же тошнотворный ужас, что и в кабинете Антония Бревона при виде гомункула, созданного для утех.

– Придется его разочаровать, – почесал подбородок Варро.

Он быстро пересказал наш диалог Смайт, и та громко, чтобы слышала переводчица, произнесла:

– Значит, подарок!

«Подношение», – подумал я.

Мы были не первой цивилизацией, готовой заплатить, чтобы отогнать варваров от ворот. Но чем платить? Мясом? Совершить древнейшее жертвоприношение?

– Что может положить конец набегам? – спросила Смайт. – Чего вам нужно?

– Нужно? – переспросил Араната. – Daqami ne?

Аэта умолк, в павильоне завыл ветер, несомненно вырвавшийся из вентиляционной шахты, пронизывавшей «Демиург», как какая-то нечеловеческая глотка. Деревья зашелестели, молитвенные таблички застучали над нашими головами. Я вдруг остро почувствовал присутствие сьельсинских воинов вдали от павильона, в расписных масках, с мечами наготове. Наготове были и их нахуте, похожие на летучих змей дроны, которые столько натворили во Тьме под Калагахом.

– Iussamneto wo, – произнес Араната, а остальные повторили за ним:

– Iussamneto wo.

«Мы должны выжить».

Это было произнесено как молитва, как некий афоризм, которые я сам так любил.

– Вам нужно место, чтобы осесть? – спросила Смайт. – Мы найдем планету. Отдаленную, но поблизости от космических путей.

– Посадите нас в загон? – прошипело Оаликомн. – Мы не подчинимся!

Но оно высказалось без позволения, и Араната ударил его локтем. Герольд всхлипнул, схватившись за лицо, и отстранился от хозяина.

– Какая планета удержит нас? Се Ваттаю больше нет. Нашей Земли нет. Мы не ходим по земле, как вы, как звери. И не примем ваших подачек, как рабы. Вы нам не хозяева, чтобы оказывать услуги!

– Такой ответ делу не поможет, – пробормотал Бассандер, и я молча с ним согласился.

– Yadaretodo o-fusuem shidu ti-koarin’ta shi, – вдруг подало голос Танаран, прекратив внимательно изучать столешницу. В его тоне, в его запинках было нечто значимое. «Мы ищем новую планету». Танаран было своего рода жрецом, пусть и молодым, и его слова воспринимались как заповедь. – За нами приглядывали с рассвета, со дня длинных зубов, когда sulan охотились на нас во Тьме.

– Yaiya toh, – произнесли сьельсины хором.

Даже Араната склонил голову, и я краем уха услышал, как усмехнулся Кхарн Сагара.

– Что происходит? – прошептала Джинан.

– За нами приглядывали с нашего детства, когда Великие вырубили города в недрах мира.

– Yaiya toh, – повторили сьельсины.

– Когда воздух стал отравлен, они показали нам небеса!

– Yaiya toh!

– Но новые миры были не похожи на старый, и мы не смогли в них жить. Звездный свет отравлял нас сильнее, чем любые яды дома. Вы понимаете?

Я не сразу сообразил, что Танаран адресовало этот вопрос мне.

– Ваш народ развивался под землей, это нам известно, – ответил я на их языке, пусть и не до конца понимал, о чем речь. – А на поверхности вы жить не можете.

– Танаран! – предупредительно воскликнул Араната.

– Остановить его? – шепнул Варро Смайт, после того как перевел.

Если верить легендам, цивилизация сьельсинов строилась под землей, в пещерах и тоннелях, оставленных Тихими. Возможно, лишь толща камня спасала их от ядовитых паров на поверхности и космической радиации. Передо мной как будто раскинулся весь темный космос, и я вдруг понял, что мы на самом деле затеряны в голой пустоте, растянувшейся между листами карт, отделенные от нее лишь тонкой скорлупой «Демиурга».

Озарение заставило меня повернуться к Варро.

– Корабли сьельсинов не защищены от облучения, – прошептал я на классическом английском, чтобы остаться непонятым рабыней-переводчицей. – Они применяют лед для изоляции от… – я обвел рукой стол, – от всего.

– У них нет защиты от радиации? – переспросил Варро. – Вы уверены?

– Не на сто процентов, разумеется, – ответил я и тут же вспомнил еще кое-что.

Боевой сьельсинский шлем, снятый со штурмовика, которого я пытал под Калагахом. В памяти всплыли крики и жужжание дисраптора в руке, но, кроме этого, вспомнил и древнюю манжету, которой шлем крепился к скафандру. Технология напоминала наши примитивные скафандры, бывшие в ходу задолго до Войны Основания.

– Но если я прав, это будет козырем в наших руках, – сказал я. (Если, конечно, сьельсины понимали, что такое козыри.)

– Nietu ju dein ne? – Низкий голос Аранаты оборвал мой шепот.

Повернувшись к рабыне, он повторил:

– О чем они толкуют, тварь?

Почувствовав, что дело может кончиться ужасно для девушки, я поднялся.

– Прошу, успокойтесь, – сказал я, обращаясь больше к Танарану, нежели к его вождю.

Я жалел о том, что рядом нет Валки, что она заперта на «Мистрале» с моими друзьями. Я многого не понимал, многого не знал. Почему сьельсины почитали за богов существ, которые послали мне видение об уничтоженных сьельсинах? Я отогнал эту мысль.

– Разве у нас не общая цель? – Я перевел взгляд с компаньонов на сьельсинов. – Ни мы, ни вы не хотим погибать.

Наступила мучительная десятисекундная тишина.

– Лорд Марло, сядьте, пожалуйста, – вежливо попросила Смайт.

Я сел, ничуть не жалея о своем поступке. Мое вмешательство заставило всех забыть о рабыне, и это стоило нескольких секунд унижения. Не знаю, не помню, о чем говорили дальше. Все мои мысли поглотили сьельсины. Религиозная болтовня Танарана, отсылки к Тихим, к Наблюдателям, вкупе с дурными предчувствиями затуманили мой разум. Порой я завидую схоластам, чьи воспоминания никогда не блекнут, а иногда – живущим в домах престарелых глубоким старикам, для которых прошлое – чужая земля. Иногда мне хочется забыть, не видеть того, что я видел.

С тех пор прошло много дней, состоялось много встреч. И каждая была мрачнее и тяжелее предыдущих.