Прошел день, а здесь – три, за которые я ничего не написал. Братья и сестры по обители попросили меня помочь выкопать новый колодец внутри десятилетней заставы, и отказаться я не мог, ведь я столько месяцев объедал их и тратил их чернила. Я упоминаю об этом не для того, чтобы подчеркнуть свою добродетельность, а чтобы продемонстрировать, что даже в уединении я не полностью отрешен от мира. Некоторые убеждены, что художники не могут считаться самостоятельными творцами, потому что переняли мастерство у других, ранних мастеров; что солдат, идущий на врага, не герой, а пешка – одна из многих. Все это неправда. В каждом из нас сокрыто множество, но мы – не просто клетки в теле человечества. Мы, скорее, глина, которая приобретает форму, как гора, под воздействием ветра, под топчущими ее ногами, под дождем. Мир формирует нас. Чужие руки оставляют на нас отметины, но мы – самостоятельны.

Мы можем быть частью общества. Мы – сами по себе.

Одно не исключает другого. Просто нужно во всем слушать свою душу, свое «я». Пусть оно ведет, а обязательства – следуют за ней. Поступать иначе, жить иначе – означает стать рабом. Очень часто наши слова срываются с губ с дыханием мертвых людей. Но такова наша традиция. Мы многократно пересказываем одну и ту же историю. Даем новую жизнь мертвым словам и храним их в памяти, чтобы однажды понять.

Я помню, как тяжело было тогда, на корабле, ждать сообщений от Сагары или Смайт. Я перевез с «Непреклонного» вещи, брошенные в день моего первого бегства. Кажется, тогда я сказал, что то, что мы считаем Тьмой, на деле лишь хаос, существовавший до Сотворения мира, каким он был, пока на него не пролился свет порядка. Поэтому мы воображаем во тьме чудовищных тварей. Я спал – или думал, что спал, – в своей каюте на «Мистрале», и видел сон… или не сон.

– В чем дело, Адриан? – наполнил комнату надтреснутый старческий голос, похожий на шелест страниц и скрип старой кожи.

Я с усилием сел, поджав под себя ноги. Веса старика, сидящего в изножье кровати, я не чувствовал, но видел его – растрепанного, в выглаженной зеленой робе, что была ярче, чем позволял разглядеть тусклый свет. Тор Гибсон сидел, держась за трость, подобно иконе Мудрости, опирающейся на посох.

– Плохой сон? – с улыбкой спросил он, беря меня за руку.

В его шершавых пальцах не было тепла, хотя улыбка оказалась лучезарной, словно солнце после дождя. Это было странно, ведь Гибсон, как подобает схоласту, редко улыбался.

– Это сон, – произнес я. – Еще одно видение?

Старик не ответил. Его серые глаза под кустистыми бровями сияли. Отпустив меня, он отвернулся, обратив внимание на нечто, скрытое во мраке.

– Я хочу, чтобы все это поскорее закончилось. Все это ожидание, все фигуры на доске.

– Ничто великое не создается внезапно, даже гроздьям винограда или плодам инжира нужно время, – ответил Гибсон таким тоном, что я сразу понял, что он цитирует какого-то древнего, неизвестного мне мудреца. – Если вы скажете мне, что хотите инжира, я отвечу, что должно пройти время[68]. – Он опустил подбородок на навершие трости. – Ты сам этого хотел и готовился к этому, разве нет? Усадить сьельсинов за один стол с собой и поговорить с ними?

– Это так.

– Тогда чего жалуешься? – спросил он. – Как ты там обычно говорил? Вперед и вниз.

– Не сворачивая ни налево, ни направо.

Не думаю, что я хотя бы раз говорил это Гибсону, но реальность событий не зависит от того, происходили они на самом деле или нет. Я прислонился спиной к холодной стене, наблюдая за фантомом. Тот наблюдал за мной.

– Знаю, – согласился я. – Знаю. Но я не справляюсь. Слишком сложно.

Трость просвистела в воздухе, ударив по кровати рядом с моим коленом.

– Kwatz! – воскликнул Гибсон. (Его любимое возражение, подозревал я, происходило из какой-то древней религиозной книги.) – Сложно, говоришь? А с чего ты взял, что будет легко?

Я не ответил, и он продолжил наседать:

– Хочешь помирить людей с другим народом. Сьельсинами. Почему ты решил, что эта ноша не тяжела?

Во снах мы часто не можем отвечать, и, вероятно, это произошло со мной. Я сидел молча и слушал.

– Ничего. Адриан, мы, люди, все равно что вьючные животные. Мы боремся и в борьбе находим смысл, находим себя. Таков путь.

– Ищи трудностей, – произнес я и услышал за спиной голос Братства, исходящий как будто прямо из стены каюты:

«Ищи трудностей».

Голос казался настолько реальным, настолько угрожающим, что я подскочил. Стены каюты исчезли, моя кровать и Гибсон очутились посреди бескрайней тьмы. Значит, точно сон.

Глаза Гибсона сверкали; он снова опустил трость на землю возле ног:

– Мир и человек создаются притяжением противоположностей. Цивилизация порождается природой и культурой. Мужчины и женщины – дети. Протоны и электроны – атомы. Эго и его тень – я. Порядок и хаос – возможности. И так далее. Что могут породить люди и сьельсины? Кто знает?

– Лучший мир? – спросил я. – Это возможно?

– Неверный вопрос.

На мне были только штаны, и посреди гнетущей Тьмы я чувствовал себя нагим, как младенец, и даже стоять мне было неловко. В сумраке двигались невидимые гигантские фигуры, словно колоссы, чьи огромные ноги топтали поля сражений сотен планет.

– А какой верный? – спросил я, воздев руки к небу. – Что мне делать? Я балансирую на грани. Хлыст предал меня, а Джинан…

Я сам предал Джинан, но объясняться мне не потребовалось: по сожалению в глазах старого схоласта я понял, что он меня понимает.

– …И Кхарн Сагара. Если ему вздумается, он может всех нас убить.

– Он не позвал бы сьельсинов, если бы задумывал вас убить, – поднял руку мой наставник. – Прояви терпение. Тебе еще представится возможность все изменить. – Он был прав. – Ни к чему паниковать. Паника – плохой союзник.

«Страх убивает разум».

– А разум убивает страх. – Гибсон сжал кулак. – Адриан, твои чувства – тучи. Пробейся сквозь них.

– Когда все закончится, – неуверенно начал я, ковыляя к старику, – когда все закончится, Империя будет меня судить.

Густые брови Гибсона сошлись на переносице.

– А все уже закончилось? Прости, я-то думал, что для тебя все «слишком сложно». – Он постучал тростью по невидимому полу. – Адриан, Империя могла осудить тебя в любой момент. Как и любого из нас. Это цена, которую мы платим за цивилизацию, цена, которую я заплатил за тебя. Понятно?..

Разве не то же самое я недавно пытался втолковать Валке?

– Ты бы предпочел, чтобы Империи не было? Чтобы сьельсины уничтожили нас планета за планетой? Мы ни за что не смогли бы выстроить организованное сопротивление. – Он не сводил с меня глаз. – Ты недостаточно хорош в этой игре.

– Гибсон, это не игра, – резко ответил я. – Я не играю.

– Что же это, если не игра? – возразил схоласт. – Вся наша жизнь – игра. Но это не означает, что последствия будут несущественны. – Он выпрямился, и я вдруг понял, что он выше многих знакомых мне палатинов. – Адриан, как играют в игру?

Я понял, что меня ждет диспут. Quaestio disputata[69]. Что ж, так и быть. Я расправил плечи, поднял голову и сложил руки за спиной:

– Какую игру?

– Любую игру. Это не важно, ответ все равно один.

Он двигался иначе, чем в жизни, не шаркая и не подволакивая ноги. Он ступал, как положено в мягких туфлях, – с пятки на носок, так, что при каждом шаге его ноги казались заостренными.

Гибсон махнул в мою сторону тростью:

– Думай, мальчик, думай.

Ответ был очевиден.

– Насколько возможно, ты должен следовать правилам, какими бы они ни были. Если нужно, правила можно менять и нарушать. В зависимости от цели игры ты либо соревнуешься с противниками, либо кооперируешься.

– Зачем?

Я почувствовал подвох, а не его суть и дернул поводья, как дозорный впереди колонны, чья лошадь почуяла запах затаившихся в засаде врагов. Но вопрос был частью игры и сам по себе не нес опасности.

– Чтобы победить.

Гибсон шлепнул меня тростью по ноге, как дедушка непослушного внука.

– Kwatz! – скривился он. – «Победить»! Постоянно побеждать невозможно. Придумай что-нибудь получше.

Получше.

Я крепко сжал запястье другой рукой. Идей не было. Живой Гибсон, возможно, сам подсказал бы мне ответ через век-другой, но Гибсон был мертв или бесследно исчез, а это был всего лишь сон – или видение.

– Нужно играть, как будто ты не собираешься выходить из игры. Так, чтобы защитить свое «я». – Он сделал особый упор на последнем слове, позволил ему повиснуть, чтоб я сильнее почувствовал его следующий удар. – Кто ты?

Я удивленно моргнул:

– Адриан Анаксандр Марло, сын Алистера и Лилианы…

– Нет, – ткнул он меня латунным кончиком трости в голую грудь. – Им ты родился. Кто ты?

– Адр, – ответил вместо меня чужой, хриплый, болезненный и испуганный голос и добавил уже тверже: – Мирмидонец Адр с Тевкра.

– Нет.

– Адриан Гибсон, – произнес голос, похожий на предыдущий, но более низкий, натянутый.

– Мальчик. – Насмешливый голос моего отца.

– Ты мой сын. – Мать в студии на Аспиде.

– Парень. – Одновременно ухмыляющийся и заботливый Паллино.

– Твое величество! – Гхен.

– Твое величество!

– Адриан!

– Варвар! – Валка.

– Mia qal! – Мой капитан, моя Джинан, привычно запыхавшаяся. – Mia qal! Адриан!

– Адриан! Адриан!

– Нет, – махнул рукой Гибсон, отогнав эти голоса, как дымку.

– Кто тогда? – спросил я, подходя к нему, пока он наматывал вокруг меня круги на невидимой арене. – Кто я?

– Ты – то, что останется, когда все это, – он указал через плечо, как будто все мои имена и люди, произносившие их, в самом деле были дымкой, – уйдет. Ты – та часть себя, что переживет эти перемены. Та единственная деталь корабля, которую не мог заменить древний Тесей.

– Сам Тесей.

– Вот именно, – сказал Гибсон, кладя руку мне на плечо. – Теперь понимаешь?

Я решил, что понимаю.

– Забыть о побеге. Забыть о Красном отряде. Отпустить Хлыста и Джинан.

Он один раз качнул головой. Отрицание? Или удивление?

– У тебя есть долг и цель. Так двигайся к ней.

– Я не знаю как, – сказал я и опустился на край кровати.

– Только вперед, – ответил Гибсон, покручивая в руках трость. – Главное – не выпускать нить.

– Как Тесей? – спросил я, представляя, как древний грек крадется по лабиринту ужасного Минотавра, разматывая нить.

– Точно. Все прочие заботы, – махнул он рукой, – лишь отвлекают тебя от цели. Человек может удержать воду в горсти, но только несколько капель. – Он иллюстративно сложил руку лодочкой. – Ты на верном пути, главное – не сбиться с него.

Мои пальцы сжали простыню.

– Это непросто. Нить запуталась.

– Ты сам все усложняешь. Завязываешь узлы. – Гибсон повернулся ко мне спиной, держа трость, как профессор на лекции, впрочем, таковым он и был. – Древний фригийский царь Мидас привязал повозку своего отца Гордия к столбу таким тугим и сложным узлом, что никто не мог его распутать. Говорили, что распутавший его будет однажды править всей Азией. Пятьсот лет люди пытались это сделать – погонщики скота, земледельцы, воины, сыновья и внуки Мидаса. Ни у кого не вышло.

Я знал эту легенду, но знакомые интонации Гибсона даже во сне действовали на меня успокаивающе. Я мысленно представил эту пыльную повозку, привязанную к белокаменной колонне.

– Пока не пришел Александр, – прошептал я в один голос с Гибсоном.

– Пока не пришел Александр, желавший завоевать Персию и лежащие за ней земли. Он слышал пророчество и – иначе бы он не был Александром – знал, что там говорится о нем. Зная это, он всерьез разгневался, когда не смог распутать узел, который оказался точь-в-точь как в легенде и никак не хотел развязываться. Александр долго возился с узлом, не сомневаясь, что повелевать миром было его предназначением. Он надеялся, что судьба подаст ему знак, подтвердит его веру. Он знал, что ему предстоит править, и потому видел узел преградой на своем пути. И тогда он взял меч…

– …и разрубил узел, – закончил я в подушку.

Не знаю, был это сон или пророчество вроде того, что подвигло Мидаса привязать отцовскую повозку к столбу. Я знал лишь, что, проснувшись, остался один. Гибсона не было. Однако…

Гибсона не было рядом уже давно. Я жил без его наставлений почти столь же долго, как и с ними, и теперь, когда я пишу эти строки, те короткие годы, что мы провели вместе, кажутся ничем в сравнении с прожитыми мной веками. Но Гибсон остается со мной, даже в уединении моей кельи. Я одинок, но он рядом, он – часть меня, как и все те, кто дорог нам в нашей жизни.

Человек – сумма своих воспоминаний, а также сумма всех тех, кого он встретил, и того, чему у них научился. Это весьма воодушевляет, ведь знания и воспоминания переживают внутри нас любую бурю, каждую маленькую смерть.