За воротами оказалась сумрачная пещера из природного камня, со скудными светильниками между свисавшими с потолка, словно бесчувственные пальцы, сталактитами. Казалось, после того как мы проникли сквозь все слои этой причудливой планеты, Воргоссос наконец прекратил притворяться и стал обычной частью мироздания.

Мы с Валкой быстро преодолели металлический мостик, на несколько дюймов возвышавшийся над бледным каменным полом, покрытым лужицами. В воде внизу кружили безглазые рыбы – мелкие, меньше мизинца. Возможно, они не ощущали нашего присутствия, а может, чувствовали наши шаги и по неуверенной походке понимали, что мы не Кхарн Сагара, а проникшие в чрево дворца незваные гости. В конце мостика была широкая лестница, ведущая между резными сталагмитами еще к одному проходу. Дверей здесь не было, лишь естественный разлом в горной породе, узкий, высокий и витиеватый. В него невозможно было пройти по прямой; не проникал сюда и свет. Я поймал себя на том, что прислушиваюсь к каждому своему шагу. Почувствовал, как вспотела ладонь на рукояти меча. Мое внутреннее «я» – безрассудное, воображающее себя сказочным героем – предвкушало, как из скалистой пасти появится змей или дракон, и я встал перед Валкой, подняв, но не активировав меч.

Ничего не произошло.

Над разломом чьей-то неумелой рукой был криво высечен одинокий плачущий глаз Кхарна, контуры которого отчасти размыл струящийся поток. Вода стекала по горной породе, поблескивая в исходящем изнутри тусклом свете. Я почувствовал, как Валка мешкает, и протянул ей руку. Она мою заботу проигнорировала, и мне, чтобы скрыть смущение, пришлось изобразить жест, означающий «ждите здесь».

Один, я двинулся вперед, не забывая про скользкий пол. Сначала налево – sinister, выражаясь фехтовальным термином, – затем направо. Снова налево. Не пройдя и двадцати шагов, я оказался у выхода – и попал в сказку.

Я стоял на краю нетронутого луга, где трава была мне почти по пояс. Среди бледно-зеленого моря там и тут белели подснежники и рыжели птицемлечники, распространенные на сотне миллионов планет. Речка, очень похожая на ту, что текла через город Воргоссос наверху, струилась из шлюза высоко в стене и вилась в тени соседнего уступа. Если бы не белокаменный потолок над головой и недвижный воздух, можно было бы предположить, что мы на одной из миллиарда известных нам планет.

– Что это за место? – Валка появилась сзади, держа наготове плазмомет.

– Не знаю, – закусил я губу. – Я ожидал…

– …увидеть какую-нибудь лабораторию, – закончила за меня Валка. – Я тоже.

На лужайке было сумрачно, как и на Лестнице орхидей. Я не понял, зачем их разделили пещерой. Если здесь и водились птицы, то я их не слышал. Лишь вода с шумом лилась из водосброса. Здесь царил полный покой.

Одно дерево, пристроившееся на холмике в конце хоженой тропинки среди травы, было выше других. Я что-то почувствовал. Чем ближе я подходил, тем тревожнее мне становилось, как будто в спину глядели холодные глаза. Мне было к этому не привыкать. При нашей первой встрече Кхарн говорил о деревьях. Деревьях жизни и познания, растущих в глубинных уголках человеческой души. Я представил, что передо мной как раз такое дерево – или дерево Мерлина, у которого Сид Артур нашел просветление. Я шагал к нему с мечом в руке. В его сени лежал большой неотесанный валун, почти плоский и достаточно крупный, чтобы на него мог усесться аскет.

Рядом, на деревянном подносе, стоял старинный чайный сервиз из белого фарфора, какой можно было найти у любой крестьянской семьи в Империи, и две столь же неприметные чашки. У подноса лежала доска для друажи с аккуратно расставленными фигурами и пара длинных палок с обломанными веточками. Я встал и прислушался. Мне показалось, что я слышу невидимые голоса среди ветвей, как будто само дерево шептало мне, и волосы на моих руках, даже под шинелью и туникой, встали дыбом. Я заметил змеиными языками свисающие с ветвей молитвенные таблички, постукивающие друг о дружку в полном безветрии.

– В чем дело? – спросила отставшая Валка.

Я припал на колено и дотронулся до чайника:

– Кто-то только что был здесь.

– Что-что?

– Чайник теплый, – ответил я, не убирая руки.

Не могу сказать, что именно за звук я услышал. Вздох? Шарканье ног? Камушек, скатившийся по корням огромного дерева? Быть может, это был лишь результат умственного напряжения, которому я был подвержен еще со времен Боросево. Оно помогало понять, когда ты не один. Я обернулся и вгляделся в ярды пронизанной корнями земли, впитывая каждую точку и каждый звук в поисках того, кто заставил меня насторожиться.

Мне показалось, что я различил пару ярких, как самоцветы, глаз, следящих за мной из-за дерева.

– Эй! – крикнул я и вскочил, едва не смахнув полой шинели белый чайник.

Глаза скрылись.

– Эй! – повторил я и, как ни стыдно это признать, активировал меч. Голубая, как лунный свет, высшая материя засияла в руке, разбрасывая вокруг множество ложных солнц.

Проникшись моим энтузиазмом, Валка подняла пистолет и последовала за мной. Я обогнул дерево.

– Эй!

Ответом мне был лишь шелест травы, как будто в ней шнырял какой-то мелкий зверек.

– Что это было? – спросила Валка, поравнявшись со мной.

– Не знаю! – ответил я и бросился в погоню, деактивировав меч.

Валка за мной. Юмэ упоминал, что сад предназначался для детей-клонов, но я не полностью ему доверял. Беглец был быстр, и мне дважды пришлось делать передышку, пока мы карабкались на небольшой холм. Не знаю, почему Валка не могла увидеть его с помощью своего улучшенного зрения. Мы продолжали преследование. Спустились, спотыкаясь, по каменистому склону и направились к берегу речки, меся ногами черный суглинок.

Валка выругалась на пантайском и оперлась на меня, чтобы перевести дух. Времена, когда она была солдатом, давно минули, и пробежка измотала ее.

– Упустили! – выдохнул я, указывая в неопределенном направлении рукоятью меча Олорина.

Валка тяжело дышала мне в ухо, и я не без удовольствия ощутил на себе ее вес. На другом берегу над белокаменной пещерой нависала металлическая переборка. В тающих искусственных сумерках она казалась багровой, как засохшая кровь. Затем и вовсе почернела. Я услышал скрежет и пневматическое шипение закрывающейся двери и заметил полоску света поперек крыши мира.

– Сюда!

Я бросился к реке, которая была широкой и мелкой. Ноги вспенили медленный поток.

– Что вы задумали? – спросила Валка, ступая в воду следом за мной.

– Там кто-то есть! – ответил я, карабкаясь на скалистый уступ перед темной стеной пещеры.

Валка немного отстала, и, дожидаясь ее, я стряхнул залетные капли с водонепроницаемой одежды. Протянул руку, чтобы помочь Валке, но та отмахнулась, и мне пришлось ловить ее, когда она поскользнулась на шатком камне.

– Не разглядел его толком, – сказал я.

– Его? – уточнила Валка.

– Того, кто там был, – пожал я плечами.

Мы оказались на узкой платформе, протянувшейся вдоль изгиба реки параллельно стене пещеры. По левую руку река скрывалась за другим поворотом, утекая к дальней стене, где, как я предполагал, еще один сток направлял ее к подземному морю. Вдоль края платформы на одинаковом расстоянии друг от друга сверкали маленькие огоньки, не больше золотого хурасама в диаметре. Дверь, которую я искал, располагалась слева – массивный шестиугольный портал, которому бы самое место на шахтерском корабле.

– Уверены, что здесь кто-то был? – спросила Валка. – Я никого не…

– Две чашки, – напомнил я, показав столько же пальцев. – Еще теплые.

Я потрогал дверную панель:

– Заперто.

– Дайте-ка взглянуть.

Доктор отодвинула меня и пробежалась пальцами по стеклянной панели с правой стороны двери. Что-то прошептала на нордейском, но я не разобрал.

– Ramphas geit! – выругалась она. – Не получается! Закрыто!

Не успела она сказать это, как панель зажглась синим. Дверь открылась, разъехавшись на две половины.

– Дайте угадаю, – спокойно сказал я, борясь с учащенным сердцебиением. – Это не ваших рук дело?

– Не моих.

Я взял меч Олорина на изготовку:

– Держитесь за мной.

За спиной тихо загудели плазменные кольца пистолета Валки.

– Я прикрою.

За воротами открылся шестиугольный, как и дверь, зал, разделенный на зоны колоннами. Каблуки сапог клацали по железному полу, и звук эхом отражался от прочных стен – мы с Валкой создавали шум под стать целой центурии. По обе стороны от нас двери были открыты, и я видел внутри однообразные металлические конструкции с какими-то неизвестными мне хранилищами и механизмами.

– Вот это уже похоже на то, чего я ожидала, – заметила Валка.

Мы вошли в широкую комнату с высоким потолком и арочным пролетом с несколькими стеклянными колоннами.

Нет, не колоннами.

Контейнерами.

Наибольший из них имел толщину три метра; меньшие, ближайшие к стенам, были не больше локтя. В некоторых среди покрытых золотистой корой ветвей порхали яркие, как самоцветы, птицы. В других, в чистой воде или среди резных извилистых водорослей, гонялись друг за другом рыбы с чешуей немыслимых оттенков. В больших – но все равно маленьких по стандартам известных мне зоопарков – контейнерах содержались животные покрупнее: мартышки, ленивые кошки и гораздо более причудливые создания. Пара мохнатых восьмилапых существ, как акробаты, карабкалась по умело выложенному искусственному склону из камней. Напротив них в оранжевом газовом облаке парила троица созданий, напоминавших древние наутилусы, с хитиновыми панцирями, защищающими похожие на воздушные шарики тела. Еще одна, из гигантских ампул, казалось, была наполнена просто тенями, но бронзовая табличка перед ней гласила, что внутри жуткий токолош, umbra comedens[57] – микроорганизм, способный обглодать мясо с костей быстрее пираний из мифической Амазонки.

– Беру свои слова назад, – произнесла Валка. – Такого я точно не ожидала.

– Это зоопарк, – сказал я, тронув бронзовую табличку.

– Маловаты клетки, – грустно заметила Валка.

– Зато вот эта даже великовата, – указал я, задержавшись у микроскопов рядом с контейнером с тихоходками, который для невооруженного глаза казался заполненным простой водой.

Обойдя вычурные металлические конструкции, мы углубились в хранилище, попав в очередной зал с более крупными контейнерами – настоящими клетками, где находились пантеры и непонятный зверь, с фигурой как человеческая кисть, размером с крупного пса. Некоторые земные и внеземные формы жизни содержались в отдельных камерах, а некоторые – в смешанных, похожих на картины сюрреалистов биомах, где зеленая листва и травы перемешивались с красками, неизвестными на Матери-Земле.

Мы не встретили никого, даже летучих глаз Кхарна. Если не считать звуков, издаваемых животными, и отдаленного гула машин в глубине, здесь было тихо. Я прислушивался, пытаясь различить шаги или звук открывающихся дверей – любое подтверждение того, что глаза, увиденные мной рядом с деревом, не были миражом. Мы проходили комнату за комнатой, в любой момент ожидая нападения или еще какого-нибудь подвоха.

Пройдя весь зоопарк Кхарна, мы вышли под купол, который выглядел младшим братом того, который возвышался над городом. Под куполом черно-белой каменной крошкой была выложена какая-то мандала. Вокруг нас были кольца белых статуй, то ли в гневе, то ли в мольбе воздевших руки к черному сломанному пальцу обелиска посередине. Это был еще один сад – сад камней, столь любимый схоластами и их предшественниками, последователями учения дзен.

– Какое-то нелогичное место, – сказала Валка. – Зоопарк? Сады? Зачем закрывать все это на замок? Почему не выставить в городе, чтобы жители могли любоваться?

Она убрала пистолет в кобуру и подошла к ближайшей статуе во внешнем кольце. Наверху ветер из вентиляционных шахт теребил длинные бороды мха, свесившиеся, словно флаги, с осыпающейся каменной кладки замка.

– И на лабораторию не похоже.

Вдруг Валка вскрикнула и отскочила от статуи. Я инстинктивно бросился к ней:

– Что случилось?

– Она пошевелилась!

Пистолет снова оказался в руке Валки, но не был нацелен на мраморный образ. Статуя изображала женщину, почти обнаженную, если не считать легкой шали, не скрывающей ее высокую грудь. Время и вода подточили ее; в руке и бедре недоставало кусков. Несколько фрагментов шали тоже отсутствовали. Мне не показалось, что она двигалась, но я заметил трещины в аккуратных очертаниях ее шеи. В них скопилось что-то красное, как чернила, которыми я веду эти записи, более густое и яркое, чем кровь. Статуя перестала казаться каменной; скорее, она напоминала какой-то омерзительный гриб.

– Уверены? – спросил я, потыкав пальцем плечо статуи.

Оно было мягким, как губка. В месте моего прикосновения расцвело красное пятно. Валка не ответила, но я, не оборачиваясь, ощутил в ее взгляде упрек.

– Вы ведь не думаете, что они когда-то были людьми? – спросил я.

– Понятия не имею, – ответила Валка. – Давайте убираться отсюда. Нужно найти Танарана и освободить «Мистраль». Времени в обрез.

Встряхнувшись, я огляделся и заметил, что в полукруглой стене открыты несколько дверей. Я почувствовал, что мы в каком-то нереальном месте – то ли во сне, то ли среди воспоминаний Кхарна, то ли еще в каком-то порождении его воображения.

Сад казался склеенным наспех, без архитектурного плана, как будто каждую комнату специально создавали не похожей на остальные и обособленной, а каждая дверь вела на сцену нового спектакля. За следующей оказался водный сад с плавающими в чернильно-темной воде серебристыми водяными лилиями и розовыми, как кожа юной девы, лотосами. В неподвижном воздухе порхали бабочки. Отсюда открывалась дверь к одинокой скале, в загоне под которой аждархи рвали клювами свежий труп льва.

Наконец мы нашли выход в новый зал. При нашем появлении на потолке зажглись лампы, под ногами поднимались облачка пыли, как будто никто не ступал сюда уже очень долгое время. С двух сторон были открыты двери, за которыми виднелись помещения с привинченными к полу старыми скамьями. С неожиданной тоской и ностальгией я вспомнил гипогей в Колоссо, где впервые встретился с Хлыстом, Паллино и другими друзьями.

– Это общежитие, – догадался я и дотронулся до облезлой таблички, прикрепленной к стене у железной дверной рамы.

Внутри был одинокий каркас кровати, со стен свешивались почерневшие от времени нераспознаваемые декорации.

– Что же это все-таки за место? – спросила Валка.

Надпись на табличке была на ниппонском и сильно поблекла. Понять, ее я не мог, но символы выглядели корявыми, написанными детской рукой.

– Юмэ говорил, что сады предназначены для детей, – ответил я.

– Детей?

Валка выглянула из-за моего плеча. Я почувствовал, как она хмурится, представил морщинку между ее крутыми бровями.

– Итиро, – произнесла она.

– Что-что?

– Там так написано, – указала она на табличку. – Это имя.

Я отошел к соседней двери. Комната за ней была идентичной, за исключением валявшейся на полу деревянной игрушечной лошадки. Я машинально сжал пальцы на рукояти меча.

– Должно быть, раньше здесь держали детей, предназначенных для клиентов Сагары.

– А где они сейчас?

– Не знаю.

– Адриан, мне кажется, мы не туда зашли, – сказала Валка.

Я ее не услышал. Что-то почувствовал, но даже сейчас не могу описать что. Я как будто услышал какой-то громкий шум в отдаленной комнате, хотя был уверен, что, кроме стука моего сердца и легкого шороха, издаваемого Валкой, здесь не раздавалось ни звука. Сердце, казалось, стучало уже где-то в горле. Но этот непонятный шум больно резанул слух и привлек мое внимание.

– В чем дело? – спросила Валка, но я прижал палец к губам.

Доктор невозмутимо прошептала:

– Адриан, в чем дело?

Она прекрасно знала, что мой палатинский слух был более чутким. Пусть она и была ведьмой, уши ее, несмотря на все тавросианские ухищрения, оставались человеческими. Однако услышанное мной было даже не звуком, а ощущением, захватившим меня, как будто я стоял на путях, кожей чувствуя приближение трамвая. Все мои мышцы напряглись в ожидании нападения, но его не последовало. Случившееся далее было куда более удивительно.

Адриан…

Я вытаращил глаза и, должно быть, что-то сказал, потому что Валка переспросила:

– Что?

Это было невероятно. Либо я сходил с ума, либо уснул.

Ты.

Ты.

Ты совсем рядом.

– Адриан! – Валка схватила меня за руку. – Что это за чертовщина?

– Вы не слышите? – Я качнулся вперед и припал на одно колено. – Не может быть…

Мы шли не туда.

Приди…

Приди!

Ее ногти впились мне в руку – боль была ощутимой даже сквозь шинель и тунику, и я поморщился.

– Чего не может быть, Марло?

Валка попробовала помочь мне встать, но тщетно.

– Голос из сна, – ответил я, пробуя подняться.

– Чего?

Я почувствовал, как ее тон снова стал резким, полным прежнего безжалостного скептицизма. Неприятия. Я даже подумал было, что сейчас она меня уронит.

– Не важно…

Слушай!

Но я не услышал, а увидел. Увидел пятно и пересечение коридоров, как будто мои глаза выпрыгнули из глазниц и поскакали в потемках по высоким залам и спустились на лифте к каменистому берегу и тьме из моих снов.

Все закончилось столь же внезапно, как началось. Я пошатнулся и упал.

– Откройте глаза! – трясла меня Валка.

Я открыл, но ничего не ответил, и она встряхнула меня снова, предупредив:

– Если будете молчать, то, клянусь предками, я хорошенько вам врежу.

Мое лицо стало твердым как камень, и я повернулся к ней:

– Если расскажу, все равно не поверите.

– А вы попробуйте.

Я встал прежде, чем она воплотила угрозу в жизнь, и оперся на стену. Голос ушел, остались лишь образы. Я вздрогнул, почувствовав, что надо мной надругались почти так же, как в тот день, когда Кхарн прислал ко мне Найю. В ум проникла чужая мысль. Я не знал, что думать и чему верить, но не заботился об этом, твердо понимая, куда должен идти.

– Мне снились сны, – начал объяснять я. – Дважды, с тех пор как мы прибыли сюда. Первый раз – когда мы спускались с орбиты, и второй – после встречи с Кхарном. Я не придавал им большого значения – мне часто снятся странные вещи, – но… – Я сбился, увидев свое отражение в глазах Валки и поняв, каким безумным, должно быть, казался. – В этих снах меня звал чей-то голос. Требовал, чтобы я слушал. Там темно… – Я почувствовал ее давление, осуждение, вспомнил, как она отчитывала меня в Калагахе, когда я рассказал о своем видении. – Не смотрите на меня так.

– Как?

– Как будто я чокнутый.

– Откуда вы знаете? Вы же от меня отвернулись.

– Мне не нужно смотреть, чтобы понять, – излишне резко ответил я и, подобно неизвестному голосу, сказал: – Слушайте. Я докажу, что не спятил.

Прицепив меч к поясу и поправив широкие лацканы шинели, я произнес:

– Я знаю, куда идти.