Весь этот белый камень напоминал об огромных залах нашего некрополя. Следуя за големом Юмэ по лабиринту скучных коридоров, я мысленно слышал, как со сталактитов на крышки саркофагов моих предков капает вода, образуя темные лужицы.

Когда меня позвали, поднялся настоящий бунт. Ким и другие титаны ворчали, что я еще ребенок и пригласить должны были их. Юмэ проигнорировал их, а сами они настолько жаждали получить темное благословение Вечного, что никто не осмелился поднять на голема руку.

Я больше никогда их не видел и не знаю, добились ли они нечистого причастия.

Мне и знать-то не хотелось.

Я нашел своего Вергилия и молча двинулся за ним сквозь каменные залы без окон, сквозь запертые железные двери, мимо квадратных колонн, поддерживающих невидимый в тенях потолок. Робот не отвечал на вопросы, поэтому я перестал их задавать. На пути – ни среди колоннад, ни на витых лестницах, ни в пустых портиках, ни в обеденном зале с железными, привинченными к полу столами – нам не встретилось ни слуг, ни стражников, ни камер. Мы спустились на несколько сотен ступенек вниз, обогнули десятки углов, миновали множество этажей. Самостоятельно найти дорогу назад я бы не смог.

На пути возникла массивная железная дверь. Круглая, утопленная заподлицо с полом, в три человеческих роста диаметром. Какой-то безымянный подземный мастер поработал над ней плазменной горелкой, украсив плотную поверхность барельефом, изображающим мальчика, восседающего на троне над поверженными чудовищами. Я предположил, что чудовища – это машины, Возвышенные, а мальчик, судя по всему, был Кхарном Сагарой. В руках он что-то держал. Какую-то бутылку.

– Так это правда… – выдохнул я, замирая. – Он в самом деле Кхарн Сагара.

Юмэ повернул голову на сто восемьдесят градусов, но не остановился.

– Вы не верили?

– Нет.

– Никто не верит.

Дверь поднялась, и мы ступили на платформу, к которой двигалась вагонетка монорельса. Попасть к рельсу можно было лишь по узкой каменной тропе, выставленным пальцем пронзающей темноту. Наверху висели светящиеся шары. Их света не хватало, чтобы рассеять тьму, но было достаточно, чтобы почувствовать вокруг бесконечную, темную, как сам космос, бездну.

Только звезд здесь не было.

Вагонетка с грохотом приближалась, ветер приносил соленый запах моря и инопланетного планктона.

– Чем это пахнет? – спросил я.

– Мы под первой базой, – ответил Юмэ, поднимаясь по ступенькам к вагонетке. – Строители возвели город над подземным морем, которое находится в пяти с лишним милях внизу.

Сквозь сумрак я различил силуэт, свесившийся с потолка пещеры, подобно сталактитам из моих воспоминаний. Лишь когда мы поехали, я понял, что это вовсе не сталактит, а пирамида. Огромная белокаменная пирамида правильной формы. По сторонам располагались две дозорные башни, покрытые золотыми узорами. Их сияющую поверхность украшали барельефы, подобные тому, что был на двери. Я не мог разобрать, что на них изображено.

Вагонетка остановилась, Юмэ сошел на белую мраморную платформу. Наверху спрятанные среди камня фонари освещали подземный зал, стены которого украшали изображения рая. Мы спустились по крутой лестнице; Юмэ шагал осторожно, приглядывая, чтобы я не оступился и не упал. Я предполагал, что мы приближаемся к подножию этой зловещей постройки, но не знал, почему я так решил. Воздух стал холоднее, суше. Внизу лестницы оказался короткий, всего в десять ярдов, проход. Тишина была такой, что я буквально мог попробовать ее на вкус.

Юмэ взялся за тяжелое бронзовое кольцо на воротах и постучал. Один раз. Другой. Третий. Ворота со скрежетом распахнулись внутрь без чьей-либо помощи. Я шагнул вперед и вдруг осознал, что иду один. Юмэ бросил меня.

Ворота закрылись.

* * *

Здесь было тихо, как в храме. Как в гробнице. Не дул ветерок, лишь где-то журчала вода. Молча, не зная, что сказать, я шел вперед. Кругом густел сумрак, и я лишь смутно различал гигантские белокаменные колонны, призрачными силуэтами нависавшие надо мной, и статуи между ними.

Прямо передо мной возникла колонна, которая была больше остальных. Под ней – на ступенчатом возвышении, расположенном ровно посреди зала, – стоял огромный трон. Связки проводов тянулись к нему из темных углов, гирляндами свешивались с потолка. Меня обуял ужас, трепетный страх, какого я не знал никогда прежде. Страх пастуха перед фараоном или купца перед Цезарем. Человека перед богом. По-прежнему не произнося ни слова, я приблизился, остановившись в пяти шагах от нижней ступеньки, и взглянул на сидевшего на троне человека.

Лицо Вечного было не молодым и не старым, без возраста, но его темные растрепанные волосы на висках и надо лбом были тронуты сединой. На плечи была наброшена тяжелая золотая мантия, расшитая маленькими черными драконами. Мантия была распахнута, открывая голую грудь. Я видел трубки и датчики с проводами, подключенные к гнездам на теле. Черные стеганые штаны Вечного напоминали часть скафандра. Ноги были босыми и покрытыми мозолями, почти как мои.

Он молчал. Я из вежливости тоже не нарушал тишину, спокойно стоя у подножия величественного трона. Глаза Вечного, черные как угли, смотрели куда-то вдаль, как будто он не замечал моего присутствия.

Таким я вспоминаю его сейчас. Повелитель титанов во всем своем гибельном великолепии, немо созерцающий Тьму. Трудно представить, как давно он сидел на этом троне, оценить глубину прожитых им лет.

– Господин, – произнес я спустя несколько минут, – я Адриан Марло, внук королевской наместницы Делоса и родственник его величества императора Вильгельма Двадцать Третьего. Я прибыл с чрезвычайно важной миссией, от успеха которой зависит судьба Империи и всего человечества.

Молчание.

Даже его глаза не шевельнулись. Мои слова умерли во тьме, и наступившая после тишина была абсолютной и непроницаемой.

– Господин, – повторил я, – я здесь по приказу ичакты сьельсинского итани Отиоло и говорю от лица его баэтана.

Ничего.

Казалось, Вечный даже не дышал, и, если бы не его репутация, я принял бы его за мертвого. В зале, этом стабильном центре нестабильной Вселенной, царил полный покой. Он словно олицетворял собой мертвую звезду, вокруг которой обращалась эта холодная планета.

– Господин, – сказал я в третий раз, – вы вызвали меня к себе по собственной воле, чтобы потратить на меня свое время. Я ждал аудиенции почти месяц.

Опять ничего.

Подавленный, я развернулся, подспудно ожидая, что откуда ни возьмись появится Юмэ и уведет меня. С этого места я заметил, что статуи были не единственными украшениями зала. Здесь были и картины. Древние и не очень полотна, за которые мой отец и другие имперские лорды готовы были убить. Некоторые, как я подумал, попали сюда со Старой Земли – такими блеклыми и потрепанными временем они были. Я подошел к ближайшей статуе, стоявшей на постаменте у колонны. Я вовсе не ощущал над головой потолка. Статуя изображала женщину в накидке; внизу открывались дверцы, за которыми пряталось изваяние бородатого мужчины, утешающего увечного человека. Скульптура представляла собой триптих – слева и справа также открывались дверцы. За левой та же самая женщина баюкала на руках младенца, за правой – увечный человек был исцелен, все его муки прошли.

– Красиво? – спросил из темноты низкий голос.

Я как раз собирался потрогать скульптуру и стыдливо обернулся.

Кхарн Сагара – если это в самом деле был он – не шелохнулся. Крошечный, меньше моего кулака, летательный аппарат в форме древесного листа отлетел от меня, сияя одиноким синим глазом.

– Красиво, – ответил я, не зная, обращаться к дрону или к человеку на троне.

Мне казалось, что после Бревона и Яри я привык ко встречам со странными созданиями в странных комнатах, но в этот раз все было иначе. Бревон, несмотря на все его механические детали, оставался человеком, а Яри, напротив, человеком уже не был, и внешне, и внутренне превратившись в монстра. Здесь все было по-другому. Я чувствовал себя древним ахейцем в сени олимпийского храма, перед золоченой статуей Зевса, в ожидании, что бог заговорит.

– Она – древо жизни для тех, которые приобретают ее, – и блаженны, которые сохраняют ее![44]

– Что?

– Ради этого они приходят сюда. Ваше… племя. – Голос заполнял все вокруг меня, звучал хором не из уст человека на троне, а из роя маленьких синеглазых дронов, спустившихся ровным строем сверху. – Они хотят жить снова. Заново. – Он выделял каждое слово, как будто с большим трудом подбирал и с огромной болью произносил. – Но не вы.

– Вы их клонируете, – обвинительно произнес я, хоть и знал, что не должен обвинять. – Вы их клонируете и… – (И что?) – Уничтожаете клонов, чтобы оригинал мог жить.

Тишина.

Я подошел, чтобы встать прямо перед Кхарном и смотреть в его прикрытые глаза. Они были как у мандари или ниппонца, а кожа – бледной, почти как у меня. Несколько минут он молчал.

Мое терпение было на исходе, и я произнес:

– Мне нужно связаться со сьельсинским князем Отиоло. Мне сказали, что вы ведете с ними дела.

Глаза Кхарна – человеческие, темные, а не синие – взглянули на меня. Блеск в них казался очень далеким, как звезды.

– Значит, знание. Не жизнь. – Его голос скрежетал, как наседающие друг на друга камни. Затем он добавил шепотом, слетевшим с его человеческих губ: – «А от дерева познания добра и зла, не ешь от него»[45]. Разве вам не говорили?

Я понял, что он цитирует старинный религиозный текст, с которым я тогда был плохо знаком. Но Гибсон был дотошным учителем, и мои познания в литературе золотого века Земли были весьма обширны.

Я ответил:

– «Если ты вкусишь, единый преступив запрет и согрешив, то с этого же дня неумолимо должен умереть»[46].

– Мильтон. – Один из дронов легко и тихо облетел мою голову на расстоянии ладони. – Вижу, вы, как и я, человек культурный.

Я приосанился, желая с достоинством держаться перед лицом темного властелина.

Кхарн выпрямился, ухватившись руками за подлокотники:

– Но кто вы еще? Шпион? Имперский апостол? Говорите, зачем пришли, посол.

– Война слишком затянулась, – сказал я, протягивая руки в формальном прошении. – Конфликт длится уже почти четыреста лет. Десятки планет уничтожены, миллиарды людей погибли. Пора положить этому конец.

Я умолк, ожидая, что меня перебьют, но этого не произошло. Черные дроны летали по спирали, наблюдая за мной. «Король с десятью тысячами глаз». Интересно, какой злой бог подсунул мне именно эту книгу из всей огромной библиотеки Гибсона?

– На Эмеше, – продолжил я, – мне сдался сьельсинский капитан. У меня в заложниках их жрец-историк. Я хочу встретиться с их правителями. Заключить мир.

Желтокожий король буравил меня глазами-угольками. Сунув руку под мантию, он поправил одну из множества трубок. Другие аргументы, что были у меня наготове, вылетели из головы. То, что я изначально принял за голое тело, было на самом деле неким сегментированным панцирем. Ребра Кхарна были отделены от плоти. Трубка, которую он поправил, уходила под ребра, к органу, заменявшему сердце.

Он по-прежнему молчал.

– Сьельсинский капитан сообщил, что вы вели дела с его народом и можете помочь устроить с ними встречу.

– Интересная конструкция, – сказал Кхарн, поднимая невидимый мне прежде предмет, который лежал у него на коленях. – Как я понимаю, джаддианская.

Это был мой меч. Меч Олорина. Я потерял его, когда меня схватили и привели в зал к Киму и его титанам. Серебряные детали и излучатель ярко заблестели в полумраке.

Я расправил плечи, понемногу привыкая к этому странному залу и человеку передо мной.

– Верно. Это подарок джаддианского маэскола.

– Ах, – выдохнул Кхарн, – всего-навсего маэскола?

Он активировал клинок, покрутил оружие перед собой. Клинок сверкал привычным лунно-голубым светом, освещая тьму путеводной звездой. Высокая материя струилась, как ртуть.

– Я всегда восхищался этим орденом, – сказал Кхарн. – Маэсколы понимали искусство войны, потому что понимали, что война – это искусство. Прекрасное оружие. Не думаю, что вы захотите с ним расстаться?

– Простите, что?

Вопрос застал меня врасплох, я едва не потерял равновесие.

– Я коллекционирую джаддианское оружие. Ваш меч станет прекрасным дополнением к коллекции, – ответил Кхарн. – Разумеется, я за него заплачу.

– Он не продается, – ответил я излишне резко, и Вечный вздернул бровь.

Желая оправдаться, я добавил:

– Маэсколы не продают свое оружие.

– Si fueris Romae…[47]

– Живи как римлянин.

– Да он и латынь знает!

– Modo paulo, – ответил я.

«Совсем немного».

Стая глаз Вечного сосредоточилась на мне, не обращая внимания на предметы искусства. Когда Кхарн снова заговорил, голос раздался повсюду, как будто сам воздух в этом бесконечном зале содрогнулся от его слов.

– Вы проделали большой путь, чтобы попасть сюда. Зачем?

– Я уже сказал, – ответил я. – Чтобы заключить мир.

Мы стояли друг напротив друга, как две фигуры на Кимовой доске для друажи, но я не знал, какими фигурами мы были и как близко находились к центру лабиринта.

«Короли и пешки, – подумал я. – Короли и шуты»[48].

– Но зачем? – повторил Кхарн вопрос после очень долгой паузы.

Причины были для меня столь очевидны, что я даже не смог их облечь в слова. Я попытался вспомнить, что сказал сэру Олорину и Бассандеру ночью у развалин корабля Уванари, но не вышло.

– Чтобы закончить войну. Спасти людей. Сделать мир лучше… В Галактике достаточно места и для нас, и для Бледных.

– Правда? – улыбнулся Кхарн, не сводя глаз с голубого сияния моего клинка. – Охотничьи угодья тигра простираются на многие мили, и ни одна овечка не будет там в безопасности, даже если отара попросит одно-единственное пастбище.

– Сколько еще планет должно быть уничтожено? – спросил я. – Сколько миллиардов человек должно погибнуть? Мы можем закончить эту войну.

– Война, – произнес Кхарн, направляя меч на меня, словно какой-то средневековый судья. – Война будет всегда. С ней, как с притяжением, всегда будут бороться. У вас ничего не выйдет.

– Войны не длятся вечно, – холодно парировал я.

– Войны, – согласился Кхарн, – но не война. Меня не волнует, какие формы принимают наши войны. Ваша Империя воюет по всей Галактике вот уже больше пятнадцати тысяч лет. Я видел, как ваше солнце вставало над полумиллиардом планет. А до того, до меня, все было точно так же, только в меньших масштабах…

Он опустил оружие и потупил взгляд. Я подумал было, что он закрыл глаза, но Кхарн Сагара даже не моргал, постоянно глядя одновременно невидящим и всевидящим взором.

– Какое мне дело, кто сидит на Соларианском престоле и как далеко простирается его власть?

Правитель Воргоссоса со щелчком деактивировал меч и перевернул рукоять длинными пальцами. Ногти у него тоже были длинными, запущенными, как когти.

Я шагнул вперед, и он вытаращился:

– А как вы заговорите, если сьельсины явятся сюда? Если решат, что не хотят больше иметь с вами дел? Если сочтут, что пришло время разделаться с вами?

На лице без возраста заиграла улыбка. С чрезвычайной осторожностью Кхарн положил мой меч на подлокотник. Он по-прежнему не моргал и не отводил взгляда.

– Господин, – сказал я, – война раздвигает границы. Сколько времени пройдет, прежде чем она придет сюда?..

Посреди этой фразы черные глаза Кхарна застекленели, как будто его душа покинула свое вместилище.

– Война затрагивает всех нас.

Где-то вдалеке забурлил фонтан.

Вечный не шелохнулся, – казалось, он даже не дышит. В терпении он мог посоперничать со статуей. Неудивительно, ведь даже статуи в нашем некрополе под Обителью Дьявола были моложе его. Не стоило удивляться тому, что Кима и его компанию заставляли так долго ждать.

Для Кхарна это было вовсе не время.

– Когда-то, – произнес он наконец собственными губами; его грудь вздымалась и опадала. – Когда-то это было так. Когда-то у человечества была лишь одна шея и оно отбивалось ото всех рук, что пытались его задушить. Теперь все иначе. Сьельсины могут разорять и убивать сколько вздумается и все равно не уничтожат человечества. Эта буря пройдет, как и все прочие.

Вспомнив его прежние цитаты, я набрался смелости и обратился к нему, как к самому Диту:

– «Самые жаркие уголки в аду оставлены для тех, кто во времена величайших нравственных переломов сохранял нейтралитет»[49].

– Марло, если вы на самом деле читали Данте, – произнес Кхарн с помощью дронов, – то должны знать, что в последнем круге ада царит лютый холод.

Он уставился во тьму, на нечто невидимое мне. Я гадал, что он там видит и какими глазами. Я вспомнил его СОПов, свет, который пронизывал их мертвые обвисшие лица. У меня не было сомнений, что Кхарн Сагара способен заглянуть в любой уголок этой жуткой планеты. От самых высоких вершин до глубочайших ледяных пещер, до глубин подземного моря, ни один дюйм земли, ни один атом не ускользал от его всевидящего ока. Я не понимал, как его разум выдерживал такое напряжение, но тогда я еще не видел керамических имплантатов под его ушами и всклокоченными волосами.

– Значит, вы мне не поможете?

– Я торгую со сьельсинами уже пятьсот стандартных лет. С Отиоло, Хасурумном и Дораяикой, – сказал Кхарн. – Не вижу причин ради вашего императора ставить под угрозу эти соглашения.

– Пятьсот лет… это же до первого контакта, – удивленно моргнул я.

Я имел в виду битву у Крессгарда в 15792 году по имперскому летоисчислению, когда сьельсины напали на приграничный форт в Вуали Маринуса. Страшные вести о потере колонии мигом облетели всю Империю; на всех планетах храмовые жрецы разводили костры, повторяя судьбоносные слова: «Мы не одни».

Я слишком далеко зашел, чтобы вот так сдаться, и потому шагнул вперед, наступив на нижнюю ступень помоста Кхарна.

– Неужели все жертвы ничего для вас не значат?

– Именно так, – впервые без промедления ответил Кхарн. – Когда вы видите жизни стольких людей, сколько вижу я, то понимаете, как мало они сто́ят.

– Тогда почему вы так держитесь за свою? – спросил я. – Или для вас лишь чужие жизни лишены смысла?

Губы Кхарна растянулись в подобие едкой улыбки.

– Чем лучше вы узнаёте других людей, тем лучше понимаете, что они сами считают свои жизни бессмысленными. Почему я должен ценить тех, кто сам себя не ценит?..

На это у меня ответа не было. Я лишь почувствовал вспышку праведного гнева.

– Лорд Марло, тело – самый дешевый ресурс в людской вселенной. Его легче потратить, чем золото.

– Не верю.

– Просто вы еще ребенок, – сказал Вечный. – Тридцать пять, так? Тридцать пять… – Он имел в виду мой возраст; наверняка слышал наш разговор с Кимом. – Я прожил в четыреста с лишним раз дольше. Ваши убеждения – пустышка.

Он поднял меч с подлокотника и, наклонившись, протянул мне навершием вперед:

– Возьмите ваш джаддианский клинок.

Мне пришлось подняться по ступенькам, чтобы принять его, и я наконец увидел Вечного вблизи. Живую легенду. От него пахло немытым телом и волосами, машинным маслом и чем-то… сладким. Миррой? Под левым ухом мерцали синие огоньки, синхронизируясь с каким-то неслышным мне сигналом. Я понял, что его грудь и ребра – искусственные. Плоть не была плотью. На шее темнели вены; казалось, Вечный снова не дышит. За него дышал некий механизм, спрятанный в грудной клетке.

– Благодарю вас, – сказал я, забирая меч.

Мне хотелось как можно скорее покинуть это место. Мне не стыдно признаться, что я боялся Сагару. На полпути вниз я обернулся, не выпуская из рук меча.

– Господин, эта война не такая, как все. Если мы не начнем переговоры, то воюющие стороны истребят друг друга.

Кхарн даже не посмотрел на меня, лишь сложил руки на бедрах, задумчиво вглядываясь в темноту:

– Можете пользоваться дворцовым гостеприимством, сколько пожелаете. Не к лицу выпроваживать такого августейшего посла сразу после прибытия. Юмэ подберет вам спальню. Юмэ!

– Да, господин.

Голем неожиданно появился из темноты, сверкая красным огоньком в глазу. Я готов был поклясться, что ворота не открывались. Он подошел ко мне, бесшумно ступая металлическими ногами. Не дожидаясь дальнейших указаний, андроид взял меня за руку и повел прочь.

Я подчинился. Груз неудачи давил на меня, было тошно. Но я не возмущался, не падал перед Вечным ниц. Августейший посол… он насмехался надо мной, и у меня не было выбора, кроме как позволить ему это. Я понадеялся на человечность самого нечеловечного человека из всех, что я знал; человека, чей образ мышления был меньше похож на мой, чем сьельсинский.

– Минутку. – Голос Кхарна был как кремень.

Голем остановился, разжав железную хватку.

– Подойдите, – сказал Кхарн.

Я повиновался, сознавая, что был пешкой в чьей-то властной игре. Меня это не заботило. Если этот человек, это существо хотело меня унизить, я ничего не мог с этим поделать. Не стал бы даже пытаться. Я зависел от него и его связей и, пускай и считал все пути закрытыми, не собирался усложнять ситуацию спорами. Я остановился у помоста, не забывая про оставшегося позади андроида. Пришел мой черед молчать. Я ждал.

– Ваш пленный сьельсин. Говорите, он баэтан?

– Да.

– Приведите его ко мне. Я его выслушаю.

Стая глаз Кхарна разлетелась, исчезнув во тьме, и одинокий Сатурн свесил голову. Должно быть, он дал какой-то бесшумный сигнал роботу, потому что тот приблизился. Прежде чем он снова взял меня за руку, я почувствовал такой же трепет и страх, что и в тот момент входил сюда. Даже потом, во дворце соларианского императора, я не испытывал подобной тревоги. Я почувствовал ход времени и вновь осознал, что передо мной был старейший из живущих на свете – возможно, старейший из всех, что когда-либо жили. Тишина, воцарившаяся вокруг его трона, впитала в себя тысячелетия. Годы застыли здесь, как янтарь, и я был в нем мухой.