Почему в те годы, да и теперь, участие в международных конкурсах было таким важным? Здесь следует дать два ответа на этот вопрос. Во-первых– важным для страны (СССР). Во-вторых – важным для участников. Только диплом лауреата международного конкурса давал право на сольную работу, или большие преимущества при поступлении в лучшие оркестры страны.
Не только международные, но и Всесоюзные и Всероссийские конкурсы по любым специальностям всегда были политизированы. Состоявшийся через год – в 1958-м году – первый Конкурс им. Чайковского показал политизированность в самом широком масштабе, и всю свою ценность для большой политики. Вэн Клайберн, молодой американский пианист, выиграв первую премию, стал мировой сенсацией. Его успех был умело использован в начинавшейся разрядке между Востоком и Западом. Хрущёв часто появлялся на фотографиях вместе с Клайберном, что делало его более понятным на Западе – если премьер способен оценить выдающийся талант музыканта, то это делает его обычным человеком, «таким же, как мы»… Естественно, публика догадывалась, что без участия Хрущёва первая премия американцу не могла быть присуждена, но факт этот как бы демонстрировал «добрую волю» советского руководства к миру и мирному сосуществованию (вопрос о том, можно ли считать «доброй волей» разрешение Хрущёва присудить гениальному американцу честно завоёванную первую премию почему-то никому не приходил в голову…). Клайберн стал постоянным участников встреч в верхах, своего рода «музыкальным свадебным генералом» или «музыкальным тамадой» как тогда говорили, играя по таким случаям в посольствах, парламентах или резиденциях правительств разных стран (но с непременным участием представителей Страны Советов). Этим пользовались все советские руководители, вплоть до Горбачёва.
Спасибо Андрею Костину, мужу покойной моей соученицы Леонарды Бруштейн – он напомнил мне всё происшедшее тогда, весной и летом 1957 года. А именно – через несколько недель – в начале июля состоялся уже Всесоюзный фестиваль молодёжи и такой же конкурс скрипачей и пианистов, каким до того был на Московском фестивале, после которого я получил исключительно лестную оценку своей игры из уст Константина Георгиевича Мостраса (о чём рассказывалось выше – после главы об Исааке Стерне).
Однако, даже если допустить, что я играл не так удачно, как за два месяца до того, то сбросить меня вообще из рассматриваемых сколько-нибудь перспективных скрипачей – мне казалось тогда, как и сегодня, не только несправедливым, но вполне ясным знаком. Мне дали понять: «не надейся ни на какие конкурсы, ни на какие премии в будущем. Те, кому положено – отмечены. Те, кто не отмечен – за бортом. И вряд ли они когда-нибудь выплывут». С таким результатом окончился 56-57-й учебный год.
Что я отчётливо помнил – это то, что практически 98 % процентов участников финала Всесоюзного фестиваля получили премии. Исключением был, кажется, только я и два-три скрипача из других городов. Помню, что на второй тур не пропустили Лилю Бруштейн, но этот вопрос как-то уладили – ей всё же дали выступить на втором туре, который был финальным и она получила третью премию – в составе десяти других участников-лауреатов 3-й премии. Вот письмо мужа покойной Лили Бруштейн – отклик на мою статью «Ошибка профессора Ямпольского».
Уважаемый Артур! Рад, что статья в «Лехайме» о судьбе Леонарды не оставила Вас равнодушным. Обращу Ваше внимание теперь на ваши исторические неточности. Первое – относительно Вашего утверждения, что Леонарда не прошла на второй тур Всесоюзного конкурса на Всесоюзном фестивале советской молодёжи – передо мной лежит газета «Советская культура» от 13 июля 1957 года – на странице Лауреатов этого конкурса в разделе «Скрипка» – золото: Марков, Данченко, Шихмурзаева, серебро: Либерман, Фейгин, Серлова, Малинин, Куньев, Бейлина, бронза: Фролов, Хейфец, Снитковский, Рубенэ, Самбатян, Кузнецова, Пелех, Бруштейн Л.Н.Русин, Бородицкий.
Разумеется, в Западном мире всё устроено далеко не так справедливо, как нам это казалось в годы жизни в Москве. Но на Западе у каждого был свой шанс. Такой шанс – почти что игральная карта или номер в лото. Но объективно он был и есть даже сегодня.
В СССР такого шанса не было. Всё распределялось государством, конкретными властями в каждом отдельном случае. Власти назначали, они же и снимали. Кажется очень остроумным замечание Анны Ахматовой, когда у неё дома кто-то рассуждал о несправедливости распределения сталинских премий… «Ну, о чём тут говорить! Их премии. Кому хотят – тому и дают». В СССР всё решала партия, на Западе – деньги. Даже в большое имя, то есть в артиста или художника с выдающимся талантом необходимо инвестировать деньги для рекламы, для приглашений на выступления с первоклассными оркестрами, или приглашения на выставки в знаменитых галереях. Пока само имя не станет «финансово окупаемым» и не начнёт приносить прибыль – до тех пор финансовые затраты абсолютно неизбежны и необходимы. Но всё это мы знаем теперь.
Тогда же, в мои 20 лет, такие удары было переносить нелегко. Нужна была большая сила воли и вера в себя. Иначе вполне можно было опустить руки и больше никогда не подняться «на ринг», чтобы бороться за своё место в жизни. Как говорится: «Не было бы счастья, да несчастье помогло». Вероятно, моя сила воли укрепилась от борьбы в течение нескольких лет за восстановление своего здоровья. Для этого требовалась строжайшая дисциплина, режим, и желание доказать себе и окружающим мои возможности в достижении чего-то значительного в жизни, несмотря на посланное мне трудное испытание.
Вера в свои способности и в возможность их лучшего применения на концертной эстраде, или даже в крайнем случае – в каком-либо оркестре высокого класса, квартете или трио – никогда не покидала меня. Не покинула эта уверенность меня и на этот раз. Естественно, что всё происшедшее отдалило меня как от Цыганова, так и от окружающей его среды. У меня был лишь один друг, которому в то трудное время я полностью доверял – Анатолий Агамиров-Сац. Наше общение приносило нам обоюдное удовольствие и большую пользу. Его несравненное чувство юмора, здоровый скептицизм, хорошее знание человеческой природы и психологических типов, безусловно, очень позитивно сказывалось на моём настроении и вере в себя. Я с благодарностью вспоминаю нашу дружбу тех лет и сегодня.
Толя навестил меня в первых числах июля. Его первый вопрос был: «Ты, конечно, думаешь об уходе из класса Цыганова?» На что я ответил: «Думать-то я думаю, но уйти ведь не к кому. Ямпольский умер год назад, Ойстрах не захочет осложнений с Цыгановым, а остальные – даже некого и рассматривать. Всё, что они могут – этап для меня пройденный».
Вспоминаю также, что мой отец за несколько дней до этого нашего разговора, случайно встретил на улице Д.Ф.Ойстраха. Отец рассказал ему о наших мыслях и о том тупике, в котором я теперь оказался. Давид Фёдорович сказал тогда моему отцу следующее: «Я очень не советую вам идти на разрыв с Цыгановым. Пока Артур в его классе – он всё же не может быть открытым врагом его, а если он уйдёт, то Цыганов им станет. И тогда он сможет сделать много такого, чего не может, пока Артур в его классе. Я хочу вам сказать, что ваш сын уже вполне самостоятельный и сложившийся музыкант. Он на правильном пути. И даже если допустить… я не думаю, что я ему мог быть столь полезен, что его переход оправдывал бы риск разрыва с Цыгановым. Так что лучше оставить пока всё в том же положении во избежание худшего. А там через год-два, что-то может и измениться. Так мне кажется». Отец поблагодарил Давида Фёдоровича за совет, которому я, скрепя сердце, последовал. Выхода из этого положения и вправду не было.
Естественно, что я, пока ещё мог, по состоянию здоровья мотивировал свой отказ от участия в игре в оркестре Консерватории, который должен был выступать в разных местах Москвы, обслуживая все фестивальные концерты, где был нужен симфонический оркестр.
С Цыгановм после этого я не говорил, он звонил в моё отсутствие. Мой отец был с ним очень сух, и разговор носил скорее характер монолога. Цыганов пытался объяснить происшедшее тем, что я «слишком хорошо играл на предыдущем конкурсе», а на этом не смог, вероятно, в силу нервной усталости, произвести такого же впечатления». Возможно, что доля истины в объективной оценке моей игры в этом и была, но всё равно поступить так в то время значило очень много! С этого момента наши отношения стали совершенно иными. В следующем году – 1957-58-м – я приходил на уроки, формально отыгрывал программу, выступал несколько раз в учебном году на открытых концертах класса или кафедры, но никаких сколько-нибудь близких и сердечных отношений у нас больше с Цыгановым не было.
Правда вскоре, уже весной 1958-го он начал усиленно заниматься устройством моих выступлений в Большом зале Консерватории с оркестром. Мне стало казаться, что в глубине души он не хотел окончательного разрыва со мной в ту пору.
Пока что, как и всегда мы уехали на дачу, которую снимали с 1955 года. Лишь два раза за время фестиваля я был в Москве – чтобы посмотреть по телевизору выступление артистов Франции и посетить художественную выставку в Парке им. Горького.
Кого только не было среди участников делегации Франции! Выдающийся композитор XX века Франсис Пуленк, потрясающий джаз-оркестр Мишеля Леграна, поэт-песеенник Франсис Лемарк, (автор лучших песен Ива Монтана), Морис Бакэ – популярный актёр эстрады, кино и оперетты, знаменитая певица Жаклин Франсуа, совершенно изумительный хор общества «Любителей природы» и многое другое.
На призыв организаторов Фестиваля крепить «мир-дружбу» многие юные дамы откликнулись с большим энтузиазмом. Говорили, что в Москву хлынули большие группы девиц древнейшей профессии из Ленинграда, а также близлежащих к Москве городов. Это было вполне правдоподобным. Некоторые молодые девицы, наиболее авантюрно настроенные, преследовали цели знакомств для выезда из СССР, хотя такая надежда в то время казалась совершенно иллюзорной.
Справедливости ради нужно отметить, что фестивальная выставка живописи и скульптуры в Центральном парке им. Горького были не цензурированной. То есть никакого предварительного отбора не существовало. Это, кажется, была первая выставка в Москве, где зрители могли ознакомиться с абстрактной живописью и другими модными тогда направлениями в изобразительном искусстве.
Я бродил по залам огромной экспозиции, удивляясь почти полному отсутствию посетителей. Это ясно указывало на то, что к действительно современной западной живописи молодых художников широкая публика Москвы не проявляла ровно никакого интереса! Ясно, что профессионалы пришли в первый же день, вероятно навещая выставку не раз. Но сколько их вообще было в Москве?
Моя кузина, с которой я пришёл на эту выставку, была учительницей иностранных языков в подмосковной школе. Она интересовалась живописью всегда, так как с детства сама недурно рисовала. Когда мы увидели сильное полотно итальянского художника «Анна Франк», оказалось, что моя кузина ничего не знала об этой еврейской девочке, погибшей во время войны, книга которой «Дневник Анны Франк» была издана во всех странах мира, кроме СССР. Я постарался рассказать ей, о чём эта книга и почему она так популярна и широко известна, но понял, что советскому учителю это знать не нужно и не полагается, так как «не рекомендовано». «То, что нам рекомендуют – мы знаем, ну, а что не рекомендуют… сам понимаешь, ни к чему это нам…» Я понимал её лояльность и её страх – как-никак лишь 2о лет назад её отец – крупный военный – погиб в 1937 во время «великого террора». И всё же мне это положение– «не ркомендовано» – было совершенно чуждо. Я не был учителем и не обязан был подчиняться таким «рекомендациям». Я хотел знать, видеть и решать сам, что мне понятно, что мне непонятно, что нравится, а что нет!
Пока что, в тот день я был искренне благодарен советскому Комитету молодёжных организаций, который всё-таки эту выставку организовал. Это очень расширило мои реальные познания в области живописи и скульптуры. И также знания того, что молодые люди на Западе помнят и чтят память Анны Франк, а не замалчивают нацистские преступления, совершённые в годы войны по истреблению еврейского населения Европы, как это широко практиковалось в СССР. Было лишь жаль, что так мало посетителей было на той необыкновенной для Москвы 1957 года выставке!
Мой дачный сосед Женя Браудо был участником совершенно незапланированной и импровизированной встречи с израильской делегацией. Приехав на свою дачу в Отдых, он при первой же нашей встрече стал с волнением рассказывать об этом. Прежде всего: на тот момент в Израиле жили один миллион евреев и один миллион арабов! О такой пропорции мы, конечно, ничего не знали. Молодые израильтяне, по его рассказу, были очень открытыми и общительными, дарили значки и открытки всем, кто не боялся взять эти сувениры. Некоторые откровенно боялись. Среди израильтян тогда мало кто говорил по-русски. Женя немного говорил и понимал по-английски. Он сказал, что они приглашали желающих приехать и посмотреть для начала, хотя бы жизнь в киббуцах. Рассказы о киббуцах так разительно отличались от советской колхозной реальности, что слушатели им верили с трудом. Иначе, конечно, и не могло быть. Ведь антизападной пропаганде все люди в СССР подвергались с детства. Так что ничего удивительного в том не было.
Так как я не был участником Фестиваля, то представление о нём черпал только из рассказов моих друзей и знакомых, не покидавших Москву в это время. Несмотря на определённую опасность вступления в несанкционированные контакты с приезжей молодёжью, несмотря на желание устроителей заниматься массированной пропагандой советского образа жизни и политических идей, несмотря на всё это, многие москвичи и приезжие из других городов ощутили те встречи, как глоток свежего воздуха. Многое, очень многое удалось узнать интересующимся современной литературой, музыкой, джазом, народным творчеством от приехавших молодых людей разных стран мира на этот Фестиваль.
Мы с Толей Агамировым прекрасно осознавали, что какая-то реакция на такую несанкционированную и неконтролируемую свободу встреч людей разных стран должна наступить. То есть реакция должна была выразиться и очень скоро в новом «завинчивании гаек» во всех областях литературы, искусств и театров. И всё же именно в это время начали появляться новые поэты, писатели, продолжал пока выходить журнал «Иностранная литература» (правда, постепенно менявшийся не в лучшую сторону). Праздник кончился. Начались будни. И новые «заморозки».
Как-то осенью 1957 года меня пригласила к себе в гости соседка и подруга детства Таня Царапкина. В тот вечер её гостями были три молодых человека из Института международных отношений, то есть вероятнее всего это были дети каких-то крупных советских дипломатов. Я был готов к чему угодно, но только не к такой атмосфере простоты, естественности, жизнерадостности и дружелюбия. Это были исключительно достойные молодые люди, с широким культурным кругозором, хорошо осведомлённые о новостях в области музыки, литературы, кино, театра. И не только западного искусства, но и советского.
Я не слышал от них никаких банальных «комсомольских речей», никаких шаблонных или конъюнктурных высказываний. Правда, о политике мы говорили только в связи с гастролями западных артистов в Советском Союзе, но говорили совершенно откровенно. Они удивительно располагали к себе – превосходно одетые, элегантные, но нисколько не «пижоны», осведомлённые о многом, но не кичившиеся этим.
Мы слушали пластинки из прекрасной коллекции, привезённой родителями Тани из Америки. Там были и эстрадные певцы, как например Фрэнки Лэйн, Фрэнк Синатра, пианисты Эролл Гарнер, французские записи Эдит Пиаф, Жаклин Франсуа, Ива Монтана, записи фортепианной музыки в исполнении знаменитых пианистов и многое другое. Эти молодые люди говорили только по-русски, не ставя в неловкое положение главным образом меня, потому что Таня Царапкина в любом случае с английским была знакома, прожив в Нью-Йорке несколько лет с 1945 по 1948-й.
Вспомнил я об этих достойных молодых людях неожиданно спустя много лет – в начале 90-х годов при посещении Йельского Университета. Там был концерт камерного оркестра, состоявшего главным образом из членов оркестра Метрополитен оперы и посвящённый произведениям композиторов, погибших во время Холокоста.
Так вот, студенты Иеля мне напомнили тех молодых людей. Эти студенты – будущие государственные деятели многих стран мира. Они были такими же располагающими к себе, дружелюбными и тактичными. Эти молодые люди были разительным контрастом со студентами среднего американского университета. И прежде всего – они вели себя так, как американский средний студент не имеет даже никакого понятия о подобных реалиях поведения и манер. Было очень приятно в этот запомнившийся вечер в Иеле вспомнить тех прекрасных московских молодых людей, встреченных мною осенью 1957 года.