Наверное, последним дыханием послесталинской короткой оттепели стали гастроли в СССР французского шансонье и киноактёра Ива Монтана. Как уже говорилось, его открыл радиослушателям всего Советского Союза Сергей Владимирович Образцов. Кроме «Правды», во многих газетах и журналах печатались статьи о нём, его автобиографическая книга «Солнцем полна голова» была издана двумя издательствами в двух разных переводах – одно издание с предисловием Образцова, другое – Сергея Юткевича. Задерживали приезд Монтана лишь текущие дела – окончание съёмок фильма «Салемские колдуньи».
Имя Монтана за два года стало, как это часто случалось в России – легендарным, а его приезд неизбежным. Но, после не слишком длинной политической оттепели в стране, снова подуло ветром холодной войны и немедленной реакцией на это внутри СССР. Снова стали быстро «завинчивать гайки», что в первую очередь коснулось литературы и театра.
Сначала осень, вроде бы не предвещала ничего опасного: советская футбольная сборная на Олимпийских играх в Австралии даже выиграла золотые медали. Это, как ни странно, довольно сильно всколыхнуло народную радость от футбольной победы, а короткая война Англии и Франции против Египта, в связи с национализацией Суэцкого канала, в которой Израиль также принял участие, послужила главной причиной внезапного усиления антисемитских страстей. Снова возникли настроения февраля-марта 1953 года – опять на улице стали слышны разговоры о евреях и их опасной роли в мировых событиях. Впрочем, для этого «хорошей» всегда была любая причина. Но настроение «улицы» заметно изменилось с лета 1956-го.
Мы следили за развитием событий в Венгрии, прекрасно понимая, что рано или поздно антисоветские настроения в Восточной Европе выльются во что-то подобное венгерским событиям. Осень 1956 года и политическая оттепель на Востоке Европы стала грозить наводнением. В Венгрии началось активное политическое брожение. В Польше – тоже, но вовремя сменённое политическое руководство в целом сумело удержать этот процесс в рамках искусства – театрах, кино, литературе, живописи.
В Венгрии политика вылилась в уличные демонстрации, волнения, охоту на коммунистов, и в результате – в советскую интервенцию. Танки снова пришли на улицы Будапешта, лишь через 11 лет после освобождения города от нацистов. История эта памятна всем тем, кто тогда был в достаточно сознательном возрасте.
Гастроли Монтана в СССР были запланированы на осень 1956 года. Теперь, из-за венгерских событий дело сильно осложнялось. Что было делать – ехать или не ехать? В кругу друзей и знакомых семьи Монтана-Синьоре каждый выражал своё мнение. Жан-Поль Сартр ответил на этот вопрос в своём духе: «Если вы поедете, то поощрите русских, если вы не поедете – то поощрите реакционеров». Конечно, тогда мы всего этого знать не могли. Но кое-что всё же знали.
В ноябре советское руководство аннулировало все гастроли советских артистов за границей, вполне сознавая нежелательность их появления на сценах западноевропейских стран.
Таким образом, обычные гастроли певца стали приобретать ясную политическую окраску – советская сторона по политическим соображениям была в них очень заинтересована. В такой непростой ситуации Симона Синьоре пыталась уговорить друга семьи Луи Арагона как-то помочь уладить перенос сроков поездки Монтана с советской стороной. Ответ Арагона был настолько примечательным, что его следует здесь привести (цитируется по «Мемуарам» Симоны Синьоре): «Да, он – Луи Арагон – член ФКП, но всего лишь французский поэт и поэтому не может вмешиваться в советские дела (обычные гастроли французского певца уже стали «советским делом»? – А.Ш.) Да, он знает, что супруги в партии не состоят. Это всё очень трагично… Но перед лицом реакции надо оставаться твёрдым. Короче говоря, он не может взять на себя эту миссию, а если бы и мог, тоже не взялся бы… У них нет другого решения, кроме как ехать!»
Присутствовавшие при этом разговоре жена Арагона Эльза Триоле и её сестра Лиля Брик, приехавшая недавно из Москвы в гости (как оказывается, было просто даже в такое время, навестить сестру во Франции!) – хранили молчание…
Кто знает, быть может, в контексте этого разговора приезд Лили Брик в Париж и не был случайным? (Самое примечательное произошло после отъезда Монтана и Синьоре в Москву – Арагон говорил общим друзьям и знакомым: «Как жаль, что они выбрали столь неудачное время для своей поездки!». Синьоре дала себе слово, когда узнала об этом – никогда больше не общаться с Арагоном, но… об этом чуть позднее…)
В конце ноября секретарь советского посольства приехал к Монтану в его имение «Отей» в 150 км к северу от Парижа и старался его убедить не отменять гастроли, «посмотреть свежим взглядом на происходящее», закончив свидание словами: «В самые тяжёлые моменты, в Сталинграде – мы не сдавались!»
После долгих колебаний Монтан пишет открытое письмо С.В.Образцову, опубликованное в газетах «Юманите», «Франс су-ар» и «Либерасьон» (но не в советской прессе!) Письмо это сделало бы честь любому профессиональному дипломату. Оно отлично сбалансировано и политкорректно относительно текущего момента. Хотя с точки зрения сегодняшнего дня оно противоречиво, двойственно, старается всем угодить и заканчивается вопреки всему сказанному. В письме говорилось следующее:
Дорогой Образцов!
Ваш Театр и Моисеевский балет – среди тех, кто содействует в большей степени культурному сближению между нашими странами, и, следовательно, – детанту. Поскольку я лично имею к этому отношение, я должен благодарить вас за то, что вы сделали возможным знакомство советских слушателей с моей работой, благодаря чему люди напевают мои песни на улицах.
Вот причина, по которой я посылаю вам это письмо. Я хочу сказать вам, что сегодня огромное число французов испытывают большую горечь в связи с венгерской драмой. Я имею в виду большинство членов Французского Совета в защиту мира, единственной организации, где я проявляю активность. (Иными словами – но я не член ФКП! – А.Ш.)
Большинство французов, правда, противостоят огромной, чудовищной пропагандистской машине, и они не присоединяются к этой пропаганде (Так как же всё-таки? Испытывают горечь, или «противостоят», то есть не верят правде? – А.Ш.) Однако, они удивлены рядом вещей и продолжают это чувствовать. Я – один из этих людей.
Сегодня здесь состоялось важное заседание Французского Совета в защиту мира по поводу целей Франции в Алжирской войне и Суэцкой авантюре. Все мы согласны, независимо от своих политических взглядов, все – интеллектуалы, рабочие, – мы категорически, решительно, твёрдо будем пытаться делать всё, чтобы противостоять возвращению холодной войны и возможного следствия – горячей.
И, таким образом, поскольку это касается лично меня, я счастлив(!) сказать советским зрителям, что прибуду в скором времени, чтобы иметь возможность помочь, хоть в небольшой степени, восстановить и развить культурный обмен, который является вкладом в укрепление мира. Итак – до скорой встречи, дорогой Образцов. С сердечным приветом – Ив Монтан, з декабря 1956 года.
Сделаем небольшое отступление. Вот рассказ капитана советской армии, участника вторжения в 1956 г. (я слышал это от него спустя десять лет в 1966 году во время поездки группы солистов Московской филармонии по советским войскам в Венгрии).
«Мы въехали в узкую улицу в центре Будапешта. Перед домом стояли женщины и дети. Я вышел из бронетранспортёра сказать, чтобы все расходились. Все продолжали стоять и смотрели на нас. Вдруг, сверху, с крыши раздался выстрел, и пуля попала мне в каблук сапога. Я лёг под транспортёр и приказал танку, шедшему впереди, дать залп. Выстрел был дан под основание дома, и через несколько минут остались одни руины… Дом обрушился. Улица была пуста…»
Такова была реальность венгерской драмы. На Западе это хорошо знали – в Будапеште погиб не один западный корреспондент, освещавший ежедневно в печати и по телевидению всё происходившее на улицах этого города.
Именно в этот момент – почти всеобщего осуждения западными странами советской интервенции в Венгрии, гастроли Монтана создавали видимость какой-то легитимности, даже приемлемости происходящего, хотя бы и в малой степени. Слухи о письме, конечно, циркулировали по Москве, и, надо сказать, что большинство из нас, тогдашней молодёжи, да и люди старшего поколения, были разочарованы капитуляцией Монтана. Правда, и Монтан и Синьоре были людьми с совестью, искренними в своих заблуждениях. Они всё ещё питали иллюзии относительно коммунизма. И они воспользовались неожиданно представившейся возможностью честно и откровенно высказать всё, что они чувствовали.
На одном из первых концертов Монтана в зале им. Чайковского неожиданно пявились все члены правительства во главе с Хрущёвым. После окончания концерта за кулисами зала состоялся импровизированный банкет. Воспоминания Монтана и Синьоре почти не расходятся друг с другом. Вот отрывки их воспоминаний Синьоре.
«– Так вам нелегко было приехать к нам? – спросил в самом начале ужина Хрущёв.
– Не так легко было приехать к вам сейчас, господин Хрущёв, – ответил Монтан.
– Из-за фашистского давления?
– Нет, из-за того, что произошло в Венгрии. Фашистов это, скорее всего привело в восторг (…) Нас шокировал образ Красной Армии, стреляющей на улицах Будапешта, – продолжал Монтан. – Нас, и многих других, которые очень плохо поняли наш отъезд – мы бы охотно его отложили.
Атмосфера сгущалась, отметила Синьоре, и её разрядила неожиданная находчивость Микояна, предложившего тост «За товарища Хрущёва, имевшего мужество сказать правду миру на пользу социализму» (очевидно, имелся в виду «секретный» доклад Хрущёва на XX съезде партии – А.Ш.)
Когда Хрущёв узнал, что практически вся левая интеллигенция не может понять как герои Сталинграда превратились в мясников Будапешта, что такие люди, как Сартр, Веркор, Роже Вайян, Жерар Филипп и многие другие разделяют мнение, высказанное Монтаном, он (Хрущёв), казалось, был удивлён.
– Значит не только фашисты выступали против нас?
– Нет, коммунисты тоже.
Далее Хрущёв рассказал, сколько бойцов-интербригадовцев было уничтожено сразу после испанской войны. Он долго говорил о преступлениях Сталина, упомянул о предполагавшейся депортации евреев на Дальний Восток.
«Значит, всё было правдой, – думала Синьоре. – Хрущёв был фантастическим актёром. Посмотрев на нас, он сказал: «Я вижу, что вы думаете – а где были вы, когда Сталин всё это делал? Так вот – все были запуганы, народ верил в Сталина, и в то время ничего изменить было нельзя».
– И всё же, – сказал Монтан, – нельзя же считать предателями рабочих Познани или Будапешта. Мы бы не хотели, чтобы наш приезд был истолкован, как одобрение репрессий против венгров.
– О, – сказал Хрущёв, – вы так сентиментальны!
– Да, – ответил Монтан, – мы приехали по очень сентиментальным причинам, и такие как мы, живущие на Западе очень комфортно, повернулись лицом к коммунизму, конечно же, по сентиментальным причинам.
«Встреча продолжалась два с половиной часа и была трудной», – отмечала Синьоре. В конце встречи Хрущёв провозгласил тост «За наши противоречия, которые сотрутся, и за радость, которую я испытал от столкновения противоречий лично, а не по дипломатическим каналам». Мы были людьми с большой буквы, и за это он нас благодарил. В заключение поднял тост Монтан, сказав, что благодарен за то, что ему можно было высказать всё это здесь, так как в другом месте это могло бы послужить злу. Он приехал в СССР, это было нелегко. Теперь он уверен, что был прав, приехав хотя бы для того, чтобы облегчить душу. Его не убедили аргументы господина Хрущёва, и он надеется, что наши аргументы сообщили ему что-то новое. Он благодарит хозяев за то, что они пришли на концерт и выпил за советский народ, за советскую публику. «За ваше здоровье» – завершил он тост.
«Они нас слушали… На ум приходили две противоречивые вещи. Если посол Виноградов не сообщал в Москву о позиции Сартра и других интеллигентов, то…но в это было трудно поверить. Казалось, мы передавали послания, заблудившиеся в дипломатических портфелях. Почему они хотели убедить, что только «фашисты» проявили себя, а остальная часть человечества их одобряет? Они слушали… Оставалась другая гипотеза – они всё знали, но это им было безразлично. Разочарование друзей, то есть попутчиков из западного мира оставляло их хладнокровными».
Синьоре и Монтан возвращались к этим воспоминаниям годы спустя. Они поняли своё место – как попутчиков ФКП их терпели, пока они не выступали против советской политики открыто.
Все концерты Монтана в Москве проходили с огромным успехом – как в зале им. Чайковского, так и во Дворце Спорта в Лужниках, при почти 15 тысячах зрителей на каждом выступлении певца. В своём традиционном костюме – коричневых брюках и рубашке Монтан на эстраде был великолепен – молодой, пластичный, обаятельный, он стал всеобщим любимцем – и не только женщин.
И всё-таки иногда казалось, что Монтан ощущал какое-то артистическое неудобство. Это не было языковым барьером – тексты его песен в литературном пересказе Образцова были напечатаны в программах. Возможно, что на артиста действовал груз событий в Восточной Европе. Возможно, была и другая причина – он выступал перед публикой, не имевшей опыта встреч с артистами мюзик-холла. Монтан был не просто эстрадным певцом-шансонье. В этом старом жанре он создал нечто совершенно новое. Его концерт состоял из нескольких тем: песен о любви, чистой поэзии, нескольких вещей с лёгким привкусом политики («Когда солдат», «На рассвете», «Парижское фламенко») и, наконец, песен о Париже. Отличие работы Монтана от других певцов было в том, что каждая песня его была небольшой пьесой, сыгранной и спетой в общем спектакле этого необычного «театра песни». Режиссура каждого номера, свет, движения артиста, его прекрасные и выразительные руки, мимика (впоследствии мы узнали её истоки, познакомившись с искусством всемирно известного мима Марселя Марсо), все эти компоненты служили стилистике каждой отдельной песни. В выступлениях Монтана было нечто совершенно новое для московской публики, привыкшей к традиционным выступлениям певцов – без занавеса, без заднего экрана, за которым находился оркестр. Монтан ощущал, что публика была заинтересованной, но не до конца вовлечённой… Через несколько недель мы видели по телевидению отрывки из его выступлений на сценах Бухареста, Варшавы, Софии, Праги, Будапешта – там он выглядел совершенно раскрепощённым, свободным, каким-то другим. Но то было уже в Европе, хотя и в Восточной. А пока Новый, 1957 год, Монтан и Синьоре встречали в Кремле, куда по традиции, были приглашены дипломаты, знаменитые советские артисты, учёные, военные, – всего более тысячи гостей. Приглашение в Кремль всей группы было знаком удовлетворения советской стороной состоявшимися гастролями.
Последней страной тура в Восточной Европе была Венгрия, где выступления французского певца также были весьма кстати для нового руководства страны. Публика в Будапеште, на удивление, оказала Монтану восторженный приём. Его приезд, вероятно, можно было истолковать и как моральную поддержку венгров. «Видите, я всё помню и я с вами!» Казалось, что для будапештцев это выглядело именно так!
Но до Венгрии была Чехословакия. Там почему-то ощущалась какая-то напряжённость и натянутость. Неожиданно отменили концерт в Братиславе. Почему? Официальный ответ – зал будет занят какой-то конференцией. Вместо концерта в Братиславе Монтану предложили выступить в Праге для… полиции и армии. Это предложение было категорически отвергнуто в тоне, по словам Синьоре, от которого «хозяева почувствовали себя трагически смешанными с дерьмом».
Через несколько лет Синьоре получила письмо из Швеции. Ей писала её кузина Софи Лангер, жившая в 1956 году в Братиславе, приехавшая даже в Прагу, но не посмевшая подойти к Синьоре – агенты госбезопасности всё равно бы её не подпустили… Софи Лангер была женой репрессированного коммуниста, много лет проведшего в тюрьме после процесса Рудольфа Сланского. Их встреча, по понятным причинам, была для властей абсолютно нежелательной. Опять высшие политические соображения вторгались в жизнь артистов, теперь уже независимо от их воли…
Незадолго до отъезда из Будапешта к супругам подошла незнакомая женщина и представилась женой арестованного писателя-коммуниста Тибора Тардоша. Она просила передать Луи Арагону, правду о её муже, ведь Арагон знал его ещё с 1936 года, со времён гражданской войны в Испании. С 1938 года Тардош жил в Париже, как политэмигрант. Уцелел во время оккупации, участвовал во французским подполье и… был арестован сразу после советской интервенции как «контрреволюционер». Так волей-неволей Монтану и Синьоре открывалась правда о жизни в Восточной Европе.
Сразу по возвращении в Париж Симона Синьоре должна была нарушить данное себе слово – никогда больше не общаться с Арагоном. Для спасения жизни человека, сидящего в тюрьме, она сделала над собой большое усилие и буквально вынудила Арагона пообещать похлопотать о Тардоше. Вскоре Тардош был освобождён их тюрьмы.
Подобные эпизоды положили начало постепенной, медленной, мучительной переоценке ценностей, длительной борьбе с самими собой. Прошло много лет, и только новая советская интервенция в Чехословакию окончательно отдалила Монтана и Синьоре от партии французских коммунистов. Впоследствии Монтан вспоминал: «Лучшие умы интеллектуальной элиты, блестящие писатели, мыслители благословляли эту систему. Как же я, необразованный продукт квартала Ле Кабюсей (квартала марсельской бедноты – А.Ш.) мог иметь какие-то сомнения? Даже если бы я знал о Гулаге во время войны, я бы всё равно был на стороне Красной Армии. Это непонятно тем, кто не жил во время войны, но для моего поколения это часть нашей судьбы. Во имя лояльности мы принимали неприемлемое… Дух партии исключал критику. Страх дать оружие врагам прогонял прочь все сомнения». Атмосфера семьи, старший брат – профессиональный партиец – всё это с детства накладывало определённые «табу» даже на мысли.
Жизнь постепенно отдаляла Синьоре и Монтана от орбиты ФКП. Антиамериканизм этой партии, особенно в области культуры, поддержка позиции СССР в отношении Израиля (об этом немного позднее) – капля за каплей делали своё дело.
Какие же отрицательные последствия имели место в жизни Монтана и Синьоре после возвращения из столь политизированной поездки в СССР и страны Восточной Европы? Как во Франции, так и в других странах – практически никаких. За исключением одного – потери Монтаном роли Модильяни в фильме режиссёра Оффюльса «Монпарнас 19». Ещё перед поездкой продюсер фильма сообщил Монтану, что «съёмочная группа не хочет с ним работать, и что было бы лучше, если бы он сам отказался от роли». Позднее Монтану в Ленинград позвонил Жерар Филип и сообщил, что он приглашён на роль Модильяни, «если Монтан не возражает». «Поступай, как чувствуешь», был ответ.
По возвращении в Париж Монтан был приглашён на телевидение для обстоятельного и откровенного рассказа о поездке и ответов на вопросы ведущих программы… Жизнь продолжалась. (Написанное здесь о событиях в связи с гастролями Монтана в 1956-57 году взято из моего очерка «Ив Монтан – певец Парижа», названному в честь одноименной радиопередачи Образцова. Очерк основан на материалах книги Хаммона и Ротмана о Монтане («Видишь, я не забыл…», изд. Кнопф 1992 г. и 1998 г.).
Мой друг Толя Агамиров всегда живописно комментировал события. Когда я говорил ему о большом энтузиазме населения в связи с победой советской футбольной команды на Олимпиаде в Мельбурне, он сразу же ставил всё на свои места: «Конечно, они победили! Но ведь они были единственными профессионалами среди действительно любительских команд. Ты что, не знаешь, что по олимпийским правилам профессиональные спортсмены не имеют права участвовать в Олимпийских играх?» «Да, но…» «Никаких «но»! Для Советского Союза правила не писаны. Мы сами издаём правила и сами следуем тем, которые хороши для нас! Так что этот выигрыш во-первых будет первым и последним, а во-вторых никак не отражает уровня мирового футбола!»
По поводу приезда Монтана он говорил так: «Они – почти коммунисты. Хотя и не члены партии. Но, вот видишь – доставили много неприятных минут Никите! Он, кажется, был не рад, что они пришли туда! Зато мой «родственник» – Микоян – оказался на месте. Опытный тамада! Он всё и пригладил!»
Даже сегодня удивляюсь информированности Толи Агамирова. Откуда он мог всё это знать тогда?
Утром 2-го января 1957 года я занимался на скрипке в той же квартире в доме № 16 на Большой Калужской, которую мы делили с Буше с 1939 года. В дверь раздался негромкий стук. Я открыл и увидел приятеля своего соседа Володи Буше. Звал себя этот парень, хотя и был вполне простецким, почему-то на французский манер – «Анатоль». Он спросил, что я делаю, на что я показал ему скрипку, полагая, что он слышал мои занятия из-за двери и мог догадаться, чем я занимаюсь.
Но не для этого он постучал. Главный его вопрос, который он задал мне очень торжественно был следующий: «Ну, что, Артур? Поедешь добровольцем в Египет?» Действительно, в газетах были некоторые намёки на то, что посылка корпуса «добровольцев», то есть советских военных, вполне возможна. Во всяком случае, где-то там, в «верхах», как видно это рассматривалось вполне серьёзно, что и придало «Анатолю» некоторого куража. Он же задал вопрос с понятной провокационной целью: вынудить меня сказать ему, что против Израиля у меня воевать нет никакой охоты. Кампания истерической ненависти к Израилю в газетах не утихала, хотя Суэцкий кризис был уже близок к завершению. Так что «Анатоль», только недавно вернувшийся из армии вполне мог получить такое предложение. Я ему ответил так: «Ты, кажется, недавно из армии? Вот ты и поезжай туда, потом расскажешь – что там и как. А я, видишь, занят. Занимаюсь на скрипке, готовлюсь к конкурсам скрипачей. Счастливо!» На том разговор и кончился. Возможно, что для многих парней, как и для «Анатоля», такая перспектива была приятной. Но хорошо, что у советского руководства хватило здравого смысла не ввязываться в эту войну. Одно дело – желаемая перспектива «бить жидов» в составе «добровольческих соединений» советской армии, другое дело встретиться в реальной пустыне с реальной израильской армией. Для многих это бы обернулось трагедией и бесславной гибелью за неизвестно чьи интересы. Такое произошло после крушения СССР и Югославии. Немного добровольцев из России и Украины действительно поехали в Сербию биться за дело «братьев – единоверцев». Мы видели по телепрограммам, что почти сразу по прибытии эти молодые люди погибли… Такой идеализм молодости очень опасен – прежде всего, для самих идеалистов.
Как-то постепенно события в Венгрии стали усиленно вытесняться из газет. Наступил 1957 год. Главное событие, готовящееся для москвичей, должно было состояться летом: Всемирный Фестиваль молодёжи и студентов! Впервые в Москве. Предполагались фестивали кино, театров, конкурсы музыкантов и певцов, выставки живописи, скульптуры – словом с одной стороны должны были состояться события ещё невиданные в Москве – огромное количество иностранцев собиралось прибыть в Москву одновременно и на целых две недели! С другой же стороны газетная пропаганда работала во всю, предостерегая от излишней «открытости» и чрезмерной «дружбы» с представителями молодёжи Запада, не давая ни на минуту забывать своим гражданам о постоянной «бдительности и опасных происках…» Ну, дальше всё было, как и бывало раньше…
В какой-то мере многие из нас были вовлечены в подготовку к фестивальным событиям.