Весна 1951 года была ознаменована радостным для всех московских скрипачей событием – Леонид Коган, которого все, кто его знал и не знал, иначе как «Лёня» не называли, а когда говорили «Лёня», то имелся в виду Коган – выиграл первую премию на Международном конкурсе имени Королевы Елизаветы в Брюсселе. За четырнадцать лет до этого дня – в 1937 году первую премию выиграл Давид Ойстрах и с тех пор советские скрипачи стали самыми авторитетными участниками этого конкурса.
Если в первом конкурсе имени Изаи (Королева учредила этот Конкурс в память своего друга – великого бельгийского скрипача и композитора Эжена Изаи, но после войны, в 1951 году он был переименован в Конкурс имени Королевы Елизаветы), участвовала блистательная группа советских виртуозов: Давид Ойстрах, Буся Гольдштейн, Лиза Гилельс, Миша Фихтенгольц и Марина Козолупова, то в 1951 году Коган был единственным и неоспоримым лидером группы советских конкурсантов (2-я премия – Михаил Вайман, 5-я – Ольга Каверзнева и 7-я – Алексей Горохов).
Говорят, что Королева написала письмо-телеграмму Сталину с просьбой прислать советских скрипачей на опекаемый ею конкурс и что текст её послания выглядел так: «Дорогой Генералиссимус, я провожу конкурс скрипачей и рассчитываю на участие представителей вашей замечательной школы». Сталин, якобы, наложил резолюцию: «Послать. Обеспечить победу».
Жизнь Лёни Когана до этого события была ужасна – у него не было ни квартиры, ни работы. На Всесоюзном конкурсе в 1945 году его не пропустили даже на третий, финальный тур. Хотя позднее – в 1947 году он вместе с Безродным и Ситковецким выиграл первую премию на Фестивале молодёжи в Праге, но он почти не имел никакой работы, кроме немногих концертов в «клубном отделе» Московской Филармонии. Вот, что рассказала о тех днях Нина Бейлина:
«Когда мы были школьниками, учащимися ЦМШ, мы срывали с доски объявлений материалы о Конкурсе (Всесоюзном в 1945-м году – А.Ш.), потому что Когану не дали никакой премии. Коган был в депрессии годы… Его не принимали в аспирантуру. В 1951-м году, за 45 дней до Конкурса скрипачей им. Королевы Елизаветы в Брюсселе, Абраму Ильичу позвонил Ойстрах и спросил, сможет ли Коган подготовиться к Конкурсу за 45 дней?
«Абсолютно…» – ответил Абрам Ильич.
Дело в том, что для участия в конкурсе первым номером был отобран Игорь Ойстрах. Однако, через несколько недель он появился в Консерватории с перевязанной рукой. Этим международным конкурсом интересовались в «высоких сферах», то есть интересовались первой премией для Советского Союза. Так Коган «встал с кровати», так он вышел из депрессии, и как известно, с блеском завоевал первую премию Конкурса Королевы Елизаветы».
Конечно, Абрам Ильич Ямпольский готовил Когана годами – он был уверен, что рано или поздно наступит день, когда Лёню выпустят на конкурс и тогда он покажет своё совершенное скрипичное мастерство во всём блеске. Но кто знал, когда наступит этот день? Кажется, что и сам Коган в это уже не верил. И вдруг…
Но Коган был готов. Давно готов к такому конкурсному испытанию. Его изумительное исполнение самой трудной Фуги Баха из Сонаты для скрипки соло № 3 до-мажор не могло не вызвать восторгов публики. Да и исполнение всей остальной конкурсной программы не уступало исполнению Баха. Что касается финальной части конкурса, то для исполнения на 3-м туре Коган представил 1-й Концерт Паганини, исполнение которого Коганом было одним из самых лучших в мире среди всех скрипачей – современников. С его исполнением этого Концерта может быть только сравнима запись 16-летнего Иегуди Менухина, сделанная ещё до войны в начале 30-х годов.
Сразу после конкурса жизнь победителя стала совершенно иной – начались записи на пластинки, передачи на московском Радио, концерт в Большом Зале Консерватории, концерты по Советскому Союзу. Трудно передать, как мы все были счастливы за Когана, наконец получившего всё то, чего он давно заслуживал.
Я закончил год тяжёлой работы в хорошем настроении – в смысле своих профессиональных успехов. Теперь встал насущный вопрос – где и как провести лето? Денег на съём дачи не было. Вопрос с работой у отца выяснился только в конце августа – начале сентября, а пока? Пока все деньги от продажи машины были прожиты, а на заработанные можно было едва существовать нам троим. И тут помощь пришла с неожиданной стороны. Мой дядя решил подарить мне тысячу рублей на летний отдых – сначала сказал, что даёт эти деньги в долг, но потом передумал и решил подарить. Всё же он любил меня и для самого себя решил сделать такой красивый жест. Я его сердечно поблагодарил, и он был доволен сделанным добрым делом.
В середине июня 1951 года мы с моим другом детства Николкой должны были выехать в Ригу, а оттуда в дом отдыха в посёлке Майори. Две путёвки туда нам достали друзья его матери. Дом отдыха принадлежал Наркомату юстиции. Отдыхающими в нём были почти одни прокуроры! Были ещё и судейские, но все гражданские. Всё было строго регламентировано в ведомственных рамках. Военная юстиция восполняла свои силы в других местах отдыха.
Нас ожидало волнующее путешествие – по тем временам Рига и Латвия были ещё почти заграницей!
В назначенный день мы выехали после полудня поездом Москва-Рига в жёстком купированном вагоне. Поезд шёл две ночи. Я страшно волновался – во-первых, я впервые в жизни уезжал из Москвы один, без родителей, во-вторых, немного пугала неизвестность – всё же прошло только шесть лет после нового присоединения Латвии к СССР. Мы знали, что многие латыши воевали в составе вермахта и даже войск СС против Красной армии – наравне с немцами. Многие, конечно, ушли на Запад, но многие и остались.
Была и другая сторона в жизни послевоенной Латвии: через пятнадцать лет, в 1966-м году я узнал, что в зимой 1946-47 года 12 тысяч жителей Риги – в основном старая латвийская интеллигенция, представители партий в Парламенте Латвии до 1939 года, крупные торговцы и предприниматели – были арестованы в одну ночь и депортированы! Все эти люди бесследно исчезли. Мы тогда этого не знали, но латыши – знали. О какой любви и благодарности к России или СССР можно было думать после подобных акций?
Но вернёмся к нашему путешествию. Ранним солнечным июньским утром поезд медленно въезжал в Ригу – уже в окно были видны трамваи, люди, автомобили, грузовики…Город просыпался рано. Прежде всего, привлекли внимание жилые дома – таких домов в Москве было очень немного. Всё это были постройки начала века – как в пригородах, так и ближе к вокзалу. Рига была совершенно не похожа на советские города, хотя я видел их и не так много. Это был Запад.
На перроне были носильщики, но у нас не было ни денег, ни желания вступать в контакты с местным населением без крайней надобности, и как мы поняли через несколько минут – сделали это совершенно правильно. Я нёс свой чемодан с вещами и скрипку, а мой друг кроме чемодана нёс свою сумку с едой на дорогу и дорожными принадлежностями. Выйдя с перрона, мы не знали куда идти – надписи были в основном, кроме слова «уборная», на латышском. Мы пытались спросить какого-то железнодорожника – откуда отправляются поезда на Взморье в Майори, но он так посмотрел на нас, не удостоив ответом, что мы пошли вслед за пассажирами и, завернув за угол вокзала неожиданно увидели знакомые зелёные электрички, отправлявшиеся во все пункты Рижского взморья. Взяв билеты до Майори мы, сев в электричку, внимательно следили за меняющимися видами за окном. Сначала переехали реку Даугаву, потом поезд стал двигаться очень близко к заливу и мы видели в просветах негустого соснового леса серое, несмотря на солнечный день, Балтийское море. После пяти – семи минут езды мы встали у первой остановки, как показали дорожные столбы в… одном километре от Риги! Поезд до Майори шёл около пятидесяти минут. На платформе было много отдыхающих, и они указали нам дорогу к нашему месту отдыха.
Дом отдыха «Майори» располагался в больших многосемейных дачах, которые, скорее всего, в досоветские времена сдавались летом внаём. Теперь в каждой комнате жили либо семья минимум из трёх человек, либо четверо отдыхающих. Мы с моим приятелем попали в комнату, где уже жили прокурор из Вилюйска, и отставной юрист из Москвы.
Оставив чемоданы и спрятав футляр со скрипкой в шкаф, мы решили до обеда немного осмотреть Майори. Едва выйдя за ворота дома отдыха, мы сразу попали в мир, абсолютно незнакомый и непохожий на всё, что нас окружало всю нашу жизнь.
Улица, небольшие кафе, где продавалось мороженное совершенно дивного вкуса, опять же не имевшее ничего общего с московским, вид нарядной толпы курортников, в основном рижан, одетых в заграничные костюмы и платья светлых тонов, в прекрасной, невиданной нами обуви, витрины кафэ, фото-студий с громадными фотографиями-плакатами с очень сильно оголёнными красотками («И как такое позволяют?» – говорили мы друг другу), шикарные рестораны на центральной улице Йомас-иела, из которых доносилась музыка даже в дневное время – словом мы были совершенно поражены увиденной картиной окружающей жизни. Постепенно мы замолкли и дошли пешком до предыдущей станции – Дзинтари, где находился главный летний ресторан всего Взморья. Кроме Йомас-иела, боковые улицы, шедшие параллельно и перпендикулярно морю, были застроены виллами такой архитектуры, какой мы никогда не видели ни в журналах, ни в книгах! Это было самым сильным впечатлением первого дня.
Виллы эти были все разные – по цвету, по архитектурному дизайну, и по невероятной сохранности. Как нам потом рассказали, теперь они принадлежали иным людям – правильнее сказать – в них жила местная знать: члены ЦК компартии Латвии или такие знаменитости, как писатель Вилис Лацис. Его вилла выделялась среди других – в центре первого этажа находилось огромное, горизонтально поставленное овальное окно из целого стекла в красивой тёмной деревянной раме! Вероятно это было окно гостиной. Потом мы пробрались на параллельную улицу и увидели в задней части виллы такое же окно, выходившее в сторону моря. И сзади и спереди виллы был довольно внушительный участок земли, правда почти без цветов, но с замечательными газонами какого-то иного оттенка зелёного цвета, чем была трава в Москве. Газоны и невысокий кустарник были аккуратно подстрижены, и всё это производило чистое и уютное впечатление. Ведь всё, чего люди не видели в своей жизни ранее, всегда производит особое впечатление. А мне было тогда только 16 лет, моему другу – 17. Неудивительно, что вопросов у нас было больше, чем ответов.
Во-первых – как это могло вообще случится, что в столь маленькой стране строилась такая красота, где жили люди хотя и вельможные, но всё же жили там! Это не было музейной роскошью, это были жилые дома! И все эти дома были разными – одни в стиле «Арт-дэко», как мы потом узнали – начала 90-х годов, другие, уже в модернистском стиле 20-х, потом в более конструктивистском, но не без известного изящества – 30-х годов времени «Баухаус». Обо всех этих стилях мы узнали через несколько дней от одной довольно сведущей девицы 21 года, которая работала в нашем доме отдыха на должности заведующей культурно-массовой работой с отдыхающими. Звали её Рита, она была хорошенькой, да к тому же славным человеком. Как-то мы встретили её на улице, и она предложила пройтись с нею по близлежащим улицам, и начала свой рассказа о стилях архитектуры, о бывших и нынешних жильцах этих поразительных вилл. Рассказала нам, что родом она с Северного Кавказа, и что уехала она оттуда по личным причинам и очень довольна своей жизнью здесь. Мы пригласили Риту после такой замечательной экскурсии в уже облюбованное кафе-мороженое «Гюльтанс», и она согласилась составить нам компанию, но с условием, что платить за себя будет сама. «Вы, мальчики, ещё не работаете, а я работаю. Так что всё в порядке».
Рита рассказала нам также, что куртки, которые мы видели на большинстве молодёжи в Майори, были модой, завезённой сюда во время войны отпускниками-эсэсовцами из Германии. Куртки эти были суконными, темно синего цвета, со светлыми манжетами рукавов, светлой вставкой на плечах и таким же светлым поясом. Потом эта мода дошла до Москвы, но продержалась недолго.
Рита также обратила наше внимание на то, что вся работающая молодёжь – от грузчиков, до канцелярских работников, переодевается на работе, а выходя в город, всегда одевается так, как будто идёт на большой праздник. Это тоже было чем-то новым для нас – о какой отдельной одежде для улицы могла вообще идти речь после войны? Но тут, в Латвии это, оказывается, было нормой. (Через 52 года в Гармиш-Партенкирхене в отеле, где я остановился, девушка-уборщица взяла мой чемодан и проводила меня в мой номер. Потом я сел в машину, выехал из подземного гаража и увидел её на улице – она совершенно преобразилась! Одета она была по последней моде – в светлом плаще, мини-юбке и дорогом свитере. «Прямо, как в Риге», – сказал я себе, и улыбнулся, вспомнив неожиданно старые картинки.) Много другого мы узнали о жизни латышей до войны и после неё от Риты. Она не комментировала это с какой бы то ни было идеологической позиции, она просто рассказывала нам о реальной жизни в этой маленькой стране.
У нас начинали вырисовываться собственные впечатления. Как-то мы сидели в парикмахерской в ожидании своей очереди. Кто-то из прохожих на улице, проходя мимо открытой двери сказал своему собеседнику: «Ну, вообще и в Москве можно неплохо устроиться». Тут оживился один из парикмахеров средних лет. На прекрасном русском он саркастически и язвительно заметил: «Москва! Там наступают на голову и не говорят «извините»!» Посетители съёжились и сидели в тяжёлом молчании. А парикмахер, как видно, ничего не боялся. Во всяком случае ни один из посетителей не рискнул вступить с ним в полемику.
Наш сосед по комнате – прокурор из Вилюйска был совсем молодым парнем.
Он, конечно, казался мне много старше нас, но было ему всего 32–33 года. Обладал он здоровым чувством юмора, представившись прокурором сказал: «У матери было три сына. Два умных, а третий – прокурор».
Он почему-то сразу проникся симпатией ко мне. Возможно потому, что я занимался свои три часа ежедневно, когда все уходили после завтрака гулять или на пляж. Он приходил в комнату ко времени окончания моих занятий и говорил: «Ну, Арий! Пошли гулять!» Он любил совершать прогулки со мной, расспрашивая о музыке, о композиторах, о методике обучения игры на скрипке, фортепиано, словом проявлял довольно глубокий интерес к вещам, которые, казалось бы не должны быть предметом его интереса. Он расспрашивал меня о многом – о московской жизни, о моих интересах в области литературы и многом другом. Я не чувствовал в его вопросах ничего настораживающего или опасного в направлении его мыслей и его расспросах.
Наконец он задал мне вопрос, которого я боялся: «А где работают твои родители?» Тут я заволновался, а он, имея большой психологический опыт, сразу это почувствовал. Я довольно быстро собрался с мыслями. Что можно было ответить малознакомому человеку о нашей ситуации? Я сказал правду: «Мой отец дирижёр, но сейчас консультирует на киностудии и занимается музыкальным оформлением картин («Проговорился! Открыл страшную тайну с Гусевым!» – в ужасе подумал я), ну, а мама, бывшая балерина, а сейчас «надомница» в производственных мастерских Всероссийского театрального общества – ВТО». Мой знакомый стал серьёзным и сказал только одно слово: «Понятно». После чего сам сменил тему разговора. Он, как мне показалось, действительно всё понял. Вероятно, он был в курсе дел в «отношении лиц еврейской национальности». И вот он сам убедился в том, что «негласная установка» действует. Во всяком случае, его дружеское расположение ко мне нисколько не изменилось, из чего я заключил, что даже среди прокуроров есть люди, которые относятся к событиям без видимого одобрения этих самых «установок».
Мы продолжали с ним гулять все дни, когда была хорошая погода, а она была хорошей на удивление до самого нашего отъезда. Хотя море в Рижском заливе было адски холодным – Гольфстрим туда не заходит, но изумительно чистый песок и такая же чистая вода манили в воду в довольно жаркие дни. После каждого вхождения в воду даже по колено, ноги начинали просто коченеть! Нужно было быстро выйти на тёплый песок, а потом делать такие же «упражнения» несколько раз, прежде чем можно было окунуться в воду в месте чуть более глубоком. Когда же подходили обратно ближе к берегу, то вода на мелководье казалась уже почти тёплой!
Мы с Николкой записались на две экскурсии – одну в Ригу, другую в Сигулду. Как нам сообщили – Сигулда считалась «латвийской Швейцарией». Организацией экскурсий заведовала наша знакомая Рита, но экскурсоводы были местными. В Сигулде это был выпускник рижского Университета по специальности филолога, молодой человек, не отличавшийся ничем от виденных мною в будущие годы таких же его коллег-выпускников университетов Вены, Будапешта, Мадрида или Токио. Одна специальность и одна профессиональная судьба!
В Ригу мы приехали на автобусе сразу в центр города к монументу Свободы. Нас встретила там невзрачная женщина, очень бедно одетая и хорошо говорившая по-русски. Она нам рассказала кратко об истории города, об «огромном прогрессе страны и города за годы советской власти», попутно сказала, что монумент на центральной площади – монумент буржуазный, а настоящий монумент Свободе находится неподалеку – это братская могила воинов-освободителей, и монумент там – настоящий монумент подлинной свободе. Мы осмотрели и второй монумент, после чего она начала снова говорить о латвийском монументе «Свободы» – скульптуре женщины, державшей в раскрытых ладонях несколько покрытых позолотой звёзд. Скульптура женщины вполне соответствовала «арийским» стандартам германского искусства середины 30-х годов, и изображала среднестатистическую латышку. «И вот, как я уже сказала – этот монумент – враждебный нам, буржуазный и националистический…» «Но почему враждебный?» – вдруг громко возопил какой-то инженер из отдыхающих в нашем «Майори». «Почему националистический? Что тут плохого?» не унимался он. Выглядел он очень рассерженным и возбуждённым. Он был русским и выглядел как нормальный средний советский инженер.
Накал его вопроса передался «зрительской массе». Наш гид страшно смутилась и вдруг сказала каким-то расстроенным голосом: «Я не знаю… Мне велели так говорить…» Это было достойным окончанием экскурсии!
У нас теперь было время немного погулять по центру, зайти в магазины – словом хоть коротко посмотреть на город. Мы с Николкой решили сделать ещё один визит в город самостоятельно – посмотреть знаменитый Домский собор, походить по старому городу, более подробно осмотреть центр и обязательно пойти в знаменитый кинотеатр «Кристалл-Палас». Это здание было гордостью Риги – изумительные хрустальные люстры как в фойе, так и в зале были достойным, впечатляющим антуражем для всяких шоу кабаре и мюзик-холла, домом которых был «Кристалл-Палас» до войны, то есть до присоединения Латвии к СССР.
Во время нашей второй поездки в Ригу, мы зашли в большой универсальный магазин, где по западной традиции первый этаж был огромным гастрономическим отделом. По углам длинных прилавков стояли стеклянные колонны, заполненные внутри по спирали конфетами всех цветов радуги! Это были местные конфеты и вообще все продукты были местными! Мы увидели потрясающее масло, (по виду, конечно, но и то, которое мы ели за завтраком в нашем «Майори», тоже было исключительно вкусным!) сыры каких-то неведомых сортов, маленькие творожные сырки, много видов творога и сырковой массы, одним словом даже в одном молочном отделе продукция сельского хозяйства Латвии была представлена на славу! Потом мы прочитали в стенной газете в доме отдыха (неоценимый был в советское время источник информации!), что в Латвии только 17 % сельскохозяйственных угодий и дворов-хуторов были коллективизированы. Только 17 % до лета 1951 года! За шесть послевоенных лет только и удалось, что загнать в колхозы 17 % производителей продовольствия. Потому и были ещё такие продукты, которых в Москве никогда никто не видел! Правда, скоро в «Доме академиков» на Большой Калужской был открыт «Латвийский магазин». В первое время там было что-то похожее на виденное нами в Риге, но то был «медовый месяц» магазина. Вскоре он стал «как все», а потом и вовсе закрылся…
Но вернёмся снова в этот большой универсальный магазин. На третьем этаже я нашёл отдел граммофонных пластинок, где обнаружил три бесценных пластинки производства местной рижской фабрики «Bellacord electra» с записями скрипачей Яши Хейфеца, Миши Эльмана и пианиста Владимира Горовица. Это было неслыханной удачей! В Москве эти пластинки может и были где-нибудь на полках у старых коллекционеров, но в магазинах их, конечно, не было. Я прослушал там же в магазине запись исполнения Хейфецем «Вальса» Дриго и «Гитары» Мошковского, и был так счастлив и взволнован своим приобретением, что едва закончив слушать, поспешил заплатить в кассу, вручить чек равнодушной продавщице и взять в руки этот драгоценный и хрупкий пакет. Теперь нужно было привезти пластинки целыми в Москву, что было задачей довольно трудной. Но я их аккуратно положил в середине чемодана, благополучно привёз в Москву и они мне служили много лет. В 1954 году эти пластинки на 78 оборотов были переписаны на магнитофонную плёнку, и их можно было слушать сколько угодно раз подряд, и даже одалживать плёнку друзьям для переписи в собственные коллекции. Так поездка в Ригу принесла мне огромную пользу и в профессиональном смысле – ведь каждая запись великих мастеров была бесценной в собственной профессиональной работе.
Посетили мы и Домский Собор. Днём там занимался какой-то органист, мы ознакомились с немецкими надписями внутри Собора. Орган звучал величественно, но мне показалось, что сам инструмент не превосходит по своим звуковым качествам орган в Большом зале Московской Консерватории.
Выйдя из собора, мы осмотрели остатки старого города. Они производили такое же впечатление, какое в будущем произвели на меня старые улицы Праги. Но в чешской столице не было боёв, а в Риге в старом городе были разрушения, хотя они были по виду вполне поправимыми. Однако советские власти решили снести всё, что, можно сказать «плохо стояло». Полуразрушенные старинные кварталы были снесены, а на их месте были воздвигнуты «шедевры» советской административно-бюрократической архитектуры.
С 1951 года я больше никогда не возвращался в Ригу, но часто видел в «Огоньке» и других журналах много фотографий старого города и, надо сказать, они производили горькое впечатление. Вся прелесть старого города исчезла! Однако, латвийские власти теперь, после нового обретения независимости, реставрировали этот исторический район. Ведь город Нюрнберг в Германии представлял собой в 1945 году пустыню из руин! Не было даже намёка на какие-то улицы. Одно, сплошное крошево!
Когда в 2003-м году мне довелось приехать в Нюрнберг, то мой друг, живший в Мюнхене, посоветовал осмотреть Старый город. Я пошёл пешком из отеля и начал осмотр. Место это производило большое впечатление. Дома трёхсотлетней давности были в идеальном состоянии, только деревянные балки в стенах домов показались мне слишком хорошими для такого возраста. Я посетил музей Дюрера, после чего, снова пройдя центральной улицей, купил несколько открыток с видами Старого города. Тут только мне открылась истина! Я увидел крошево 1945 года и Старый город, каким он выглядит теперь. Тогда до меня дошло, что весь старый город был заново выстроен – камень за камнем, дом за домом, квартал за кварталом – на том же самом месте в пространстве рельефа Старого города абсолютно всё было выстроено заново! И выглядел Старый город так, как будто не было войны! Это было примером потрясающего трудолюбия, любви к своему историческому наследию и памятником культуре труда. Страшна была Германия времён Второй мировой войны, но послевоенная реальность и такие свершения по восстановлению её исторического наследия были достойным свидетельством постепенного преодоления Германией своего недавнего прошлого.
Конечно, у Германии в период экономического бума 50-х годов было достаточно средств для восстановления, но всё же нельзя не восхищаться результатами столь гигантского труда. Понятно, что маленькой Латвии такое дело казалось и не под силу, но можно было помечтать, что когда-нибудь люди, любящие свою страну встанут вместе и начнут… И начали! Снова возник старый город, каким он был три и четыре века тому назад – с таинственными дворами, средневековыми лавочками, конюшнями, маленькими архитектурными памятниками на крохотных площадях – остатками ещё более древних времён.
А пока Взморье жило очень весело и совершенно непохоже на привычный нам образ жизни. На главной улице Йомас-иела в одной маленькой гостинице на втором этаже находился ресторан, где уже часов с шести вечера играл салонный оркестр. Они играли танго Марека Вебера, популярные шлягеры пела женщина-певица.
Там впервые, с улицы, конечно, я услышал польскую песню «Маки на Монтэ-Кассино». Пела певица по-польски, но восторг публики был таким, что она повторяла её потом не один раз. Шикарно одетая публика вечером дефилировала по Йомас и казалось, что все тут друг друга знали, Женщины были особенно элегантно одеты, превосходно причёсаны и хорошо нагримированы – даже дамы в возрасте выглядели очень свежими, с моложавыми лицами.
Не могу сказать, что меня тянуло к такой жизни даже теоретически, в будущем. Я никогда не любил больших компаний, которые ясно виделись в курортной публике. Но мой друг детства совершенно «заболел» желанием выглядеть так, как выглядели эти рижане. Мне это казалось странным. Хотя и на меня, естественно тоже произвёл впечатление этот особый вид публики и стиль их жизни, но я уже тогда мог сказать самому себе, что такая жизнь не была моим идеалом. То есть гулять по вечерам по той же улице изо дня в день, болтать с одними и теми же знакомыми, ходить в рестораны, даже и самые прекрасные каждый вечер? Мне это казалось скучным, хотя я, конечно про себя, отмечал западный блеск улиц и толпы, прогуливавшейся по ним.
Меня одолевали мысли о моих занятиях, репертуаре, о наших домашних проблемах – словом, даже если бы я жил в Риге, едва ли внешний блеск этой местной жизни стал бы смыслом моего существования. Мой друг же всё больше терял голову от фасонов одежды дам и кавалеров, от загадочного блеска местных ресторанов (о которых мы, понятно имели представление только, так сказать, «уличное») ну, и от желания покорять дам. Это было у него наследственное. Его дядя был хотя и военным, но почти профессиональным ловеласом – дамы у него менялись часто, хотя многие, в том числе и его первая жена-гречанка, сами бросали своего красавца-мужчину. А на меня наводила тоску игра ресторанного скрипача. Я даже не знаю почему – он вполне прилично играл попурри на темы из венских оперетт, и скорее всего сам был дирижёром ресторанного оркестра – ведь надо думать, что популярные танго публика не слушала за столиками, а танцевала.
В общем, у нас с моим другом детства наметились определённые расхождения во взглядах на жизнь и на собственное будущее.
Погода на Взморье внезапно испортилась, и это совпало с окончанием нашего пребывания в Майори. Что-то стало меняться и на улице Йомас – исчезли с витрин кафе и фотоателье большие фотографии красоток. Всё начинало неожиданно как-то «сереть». Начался мелкий дождь, который, как говорили местные жители, если начинался, то продолжался две недели. А потом в августе снова будут хорошие дни.
Мы увозили в памяти город, который раскрыл нам иной стиль жизни, иной вид улиц и горожан, населявших этот город, и явную антипатию к большинству приезжих из России или Украины. Мы были чужими, как выразился Остап Бендер, «на этом празднике жизни». А у нашего соседа-прокурора рижане вызывали уважение – часто со вздохом он говорил: «Да… Рижане умеют жить». Конечно же, западная культура и быт производили на москвичей большое, если не сказать неизгладимое впечатление. Но я себе даже тогда не мог сказать, что хотел бы жить в этом городе. Хотя там была своя интеллигенция, была Консерватория (с нами в «Майори» отдыхала дочь профессора Рижской Консерватории Брауна, которая чувствовала себя в Латвии вполне дома), Оперный театр, в котором некогда дирижировал сам Рихард Вагнер – и всё же было там что-то чужое, непривычное. Через много лет я вспоминал эти свои ощущения от почти месячного пребывания на Рижском взморье, и грустно улыбался – нас воспитывали так с самого детства, что нельзя было даже помыслить не только о какой-то жизни заграницей, но даже жизни в «Латвийской Советской Республике». Москва была для нас единственно возможным местом существования.
Благополучно прибыв в Москву, мы узнали, что мои родители и мама моего друга достали для нас путёвки на август в дом отдыха ТАССа под Звенигородом. Это было прекрасной новостью! Тем более что стало что-то проясняться насчёт работы моего отца в Институте военных дирижёров.
Через неделю мы снова уехали. Дом отдыха помещался, как и большинство подмосковных санаториев и домов отдыха, в бывшей помещичьей усадьбе. Она была раскинута на довольно большой территории. Теперь нашим соседом был инженер, вероятно, довольно крупный специалист. Звали его Моисей Веньяминович. Фамилию его я забыл, но он был ужасно похож в своих американских очках на Гарри Трумэна, президента США. Мы звали его между собой тоже «Гарри».
Моисей Веньяминович рассказал нам, что жил в Америке с 23-го по 27-й года в качестве инженера-стажёра. Мы тогда стали догадываться, что он был не простым «стажёром», а вероятно имел какие-то особые цели своего столь долгого пребывания в Америке. Потом он был послан в Англию и Италию, где тоже жил довольно подолгу. Побывал он и во Франции. Он был превосходно одет, а его американские очки обращали на себя внимание всех – на фоне обычных чёрных оправ советского производства его две пары очков сами казались иностранцами в Москве и особенно в Подмосковье.
Наш сосед рассказывал нам много о США, об организации производства на заводах Форда и сталелитейной промышленности – словом мы имели интересные лекции об экономике и жизни в США. Было странным, что он не боялся нам всё это рассказывать, было странным также и то, что его не арестовали, хотя мы знали слишком много случаев ареста людей, побывавших заграницей. Нет, ничего с нашим знакомым не произошло! Он был мил, жизнерадостен и общителен с нами.
Я продолжал заниматься ежедневно, по возможности в отсутствии моих соседей – с детства не любил, да и не мог продуктивно работать в чьём-либо присутствии.
Экскурсий тут под Звенигородом никаких не было. По вечерам собирались в «Гостиной» прилегавшей к столовой, где стояла радиола. Часто кто-нибудь включал короткие волны и вдруг раздавался голос диктора по-русски: «Штаб организации Объединённых Наций в Корее сообщает…» Мы с моим другом тихо вставали и уходили – совершенно ни к чему было слушать «Голос Америки» в присутствии посторонних. Может быть, это было излишним, но инстинкт самосохранения диктовал нам правила поведения при посторонних людях. Трусость? Едва ли. Впрочем, об этом могут судить лишь те, кто был в то неустойчивое и опасное время в нашем, хотя бы, возрасте. Конечно, эти передачи мы слушали иногда дома, но это всё же происходило не при публике.
Часто днём, а иногда и ночами из леса раздавались взрывы – на неразряженных минах подрывались отбившиеся от стада коровы. Нас предупредили, чтобы мы, гуляя по лесу, не уходили в сторону от дороги и не углублялись в лес ни в коем случае. Впрочем, углубляться в лес в том районе было вообще невозможно – кругом были непролазные, тёмные и сырые чащобы, не вызывавшие никакого желания в них углубляться.
Познакомились мы там также с одним корреспондентом – работником ТАССа. Он нам прочитал интересную лекцию о положении в мире, и надо сказать, что она сильно отличалась от газетных или журнальных статей. Хотя Советский Союз, как все знали, стоял за спиной северной Кореи в шедшей корейской войне, но официально он был невоюющей стороной. Этот работник ТАССа говорил нам, что СССР не будет ввязываться ни в какие конфликты «до самого последнего момента». Помню, я его спросил, что можно считать «последним моментом»? Он объяснил, что этим моментом следует считать такое положение, когда СССР действительно окажется в реальной опасности и никакого иного выбора не будет. Будущее показало, что эта концепция претерпела сильное изменение после смерти Сталина.
Иногда вечерами мы с нашим соседом «Гарри» гуляли и даже входили в тёмный лес. В лесу было жутковато – огромные деревья, тёмная дорога, которую без американского фонаря «Гарри» было бы невозможно увидеть даже при полной Луне, так как свет в лес почти не проникал. Ухали совы, кричали какие-то другие ночные птицы. В общем, лес этот был бы хорошим фоном для каком-нибудь мистического фильма или новеллы.
Рассказы «Гарри» о его житье на Западе были совершенно личными, никак не касавшимися политических событий в Америке, Англии, Италии или Франции. Но от этого они не становились менее интересными. Напротив, они были захватывающими! Что мы знали об американской аптеке тех лет? Ничего. Оказывается, это был небольшой магазин, в котором была стойка, как в баре и продавались там, помимо лекарств, сладостей, домашней обуви и множества всяких других товаров, даже лёгкие коктейли, которые делались тут же на глазах покупателя и стакан с таким коктейлем и вишней сверху отправлялся по мрамроной стойке прямо в руки посетителя аптеки. Меня всё это просто занимало в чисто познавательном плане. Мой друг Николка впитывал каждое слово «Гарри» и снова млел от восторга – теперь уже от всего услышанного.
Он продолжал мечтать о шикарной жизни в роскошных отелях, о своей будущей карьере знаменитого архитектора, о красавицах, танцах на балах – в общем, всё это можно было увидеть в каком-нибудь одном голливудском фильме, которых мы тогда ещё не видели. Кроме одного фильма– после войны пустили, кажется второй раз, всемирно известный фильм режиссёра Жюльена Дювивье «Большой вальс», посвящённый знаменитому венскому композитору, дирижёру и скрипачу Иоганну Штраусу. С этим фильмом связана очень забавная история, которую мне рассказал Цыганов, и которую я потом сам перепроверил у героя рассказа Цыганова – его ученика Дмитрия Адольфовича Штрауса.
Так как именно в 1951 году я услышал историю Мити Штрауса, как его называл мой учитель Д.М.Цыганов, то рассказать её теперь самое время.
В июне 1941 года Митя Штраус получил повестку из военкомата, как и миллионы других призывников. Придя в военкомат, он был принят самим военкомом. Дмитрий Адольфович не понимал, почему его вызвали в кабинет начальника. Когда он вошёл в кабинет, военком предложил ему сесть и дальнейший разговор был в основном монологом самого военкома. Разговор протекал так:
– «Штраус?»
– «Штраус!»
– «Скрипач?»
– «Скрипач!»
– «Тот самый?»
– «Гм-м-м, тот самый…»
– «Так как же вы это! Такой человек, как вы… Да мы вас сделаем заведующим клубом! Такой знаменитый артист! Конечно! Подождите, я выпишу на вас документы. Так неожиданно это, вот встретил такого знаменитого артиста! Ну, просто невероятно!»
Военком по простоте душевной принял Дмитрия Адольфовича Штрауса за героя фильма «Большой вальс» Иоганна Штрауса! Действительно, небольшое внешнее сходство обоих героев существовало и оба были скрипачами. В конце концов начальство военкома отправило «того самого Штрауса, скрипача» в оркестр Театра Советской Армии, где он и прослужил до конца войны. Как странно иногда распоряжается случай судьбами и жизнями людей!