Пролетело лето в совхозе «Первомайский», хотя, как уже говорилось, оно было дождливым и холодным и так не соответствовало прекрасным тёплым весенним дням начала мая. Сегодня кажется, что погода точно следовала за событиями – эйфория Победы стала быстро таять и отодвигаться в историческое прошлое, а временная расслабленность всего и всех вокруг, уступила место обычным суровым будням.
Начались занятия в новой школе. Как ни странно, но сентябрь, помнится, выдался тёплым. И вот в один сентябрьский день я сидел в нашей «гостиной», она же столовая, она же спальня ночью, где спали бабушка и мой дядя, младший брат отца, – я сидел за столом и делал уроки. Раздались два звонка в дверь – это к нам. К Буше звонили три раза. Я встал из-за стола и пошёл открывать дверь, но мама открыла дверь раньше и… мы оба остолбенели от увиденного! Собственно говоря, ничего особенного не произошло – в дверях стояли мамин брат Далмат и его жена Нина. Кажется, они позвонили по телефону от другого брата мамы, где они остановились и предупредили о своём визите. Всё это было неважно. Впечатление совершенно неописуемое произвели они оба потому, что выглядели совершенными иностранцами! Видели ли мы иностранцев? Видели, но главным образом американских и английских лётчиков, одетых, как и все лётчики в мире, в свою военную форму. Видели иногда на концертах дипломатов. Они были всегда одеты скромно – в тёмных костюмах, чёрных пальто и шляпах. Но мои дядя и тётя… да, они выглядели как самые настоящие иностранцы! Инопланетяне в нищей и оборванной Москве! На дяде было добротное демисезонное пальто – светлое, «кофе с молоком» в крупную клетку, на голове, в контраст с пальто, мягкая коричневая шляпа, невиданный шерстяной шарф, а ботинки, самое больное место в войну, – шоколадного цвета, почти новые, прекрасного элегантного дизайна, как теперь говорят, и в дополнение всего – костюм, такой же тёмношоколадный оттенялся светлой рубашкой также невиданной выделки с элегантным галстуком. Не отставала от него и тётушка – на ней был тёмно-синий шерстяной костюм с пуговицами «под серебро» (что стало снова модным в 60–70 годы), в прекрасной белой блузе под костюмом и в тон ему – в тёмно-синих кожаных туфлях на высоком каблуке. Это и стало причиной такой нашей реакции на их появление. Войдя в прихожую, они поздоровались со мной, нисколько не удивляясь, что за четыре года войны я несколько подрос. Вообще я сразу ощутил какую-то натянутость. Мама предложила им сесть. Дядя сел спиной к окну на стул, а тётя повернула стул спинкой к столу и лицом к маме, севшей на диван.
Они приехали из Минска навестить своего сына, который всю войну жил у маминого брата недалеко от площади Маяковского, в знакомой мне с детства квартире. Дядя и тётя провели всю войну в Минске – с первого до последнего дня оккупации.
Волей обстоятельств, готовя уроки, я просидел с ними в одной комнате в течении почти всего их визита. Мама была как-то сразу напряженной – она сидела с непроницаемым лицом, глядя на противоположную стену. Она задавала вопросы, а отвечала в основном тётушка. Дядя молча разглядывал фотографии на стене.
«Почему вы не уехали?» – спросила мама. «Ах, – воскликнула тётушка, – мы пытались, но ведь уже через неделю Минск был оккупирован…». «Но вы так одеты», – сказала мама, явно давая им понять, что их вид никак не гармонирует с событиями – оккупацией, войной, голодом… «Если бы ты знала, какие вещи валялись просто на дороге во время отступления, чемоданы с новыми вещами – чего только там не было – костюмы, бельё, обувь, даже детские игрушки. Люди бросали всё! Главное ведь было уйти!» Мама продолжала сидеть с таким же каменно-непроницаемым лицом, явно выражая недоверие всему, что говорила тётушка. «Вы знали о душегубках?» – спросила мама как-то неожиданно и отрешённо… «Мы не видели их, но… да, слышали об этом», – поспешила ответить тётушка. В этот момент вошёл мой отец – он увидел их, гневно сверкнув очками (до этого дня я уже знал, что стёкла его очков могут выражать человеческие чувства), повернулся и вышел из комнаты.
Я сразу понял, что тётушка лжёт. На дороге отступления Красной Армии и беженцев таких вещей быть не могло. Значит… Значит, это могло быть на дороге отступления, но не Красной Армии, а немцев! Меня ужаснула эта мысль, и я, извинившись, вышел во двор, где ещё довольно долго слонялся, стараясь угадать время, когда гости уйдут. Походив для верности ещё минут пятнадцать, я вернулся домой, где услышал возбуждённый голос отца: «Позор! Людей убивали на каждом шагу… на фронте… а эти! Ну и родственнички!» – гремел он.
Через некоторое время дядю всё-таки арестовали. Хотя ещё до приезда в Москву, они прошли первую «фильтрацию» после освобождения Минска, но теперь дядя попал в более широкую волну процессов «сотрудничавших с немецко-фашистскими оккупантами». В конце того же 45-го был открытый суд, и его осудили на совсем недолгий срок ссылки. Он подал апелляцию и сумел представить свидетелей, подтвердивших, что во время оккупации он, работая на табачной фабрике (где, по его словам, они с женой были заняты набивкой папирос), воровал табак для нужд партизан, оперировавших в Минской области. Как ни странно, но вскоре его освободили. Он снова приехал в Москву, на этот раз один, приехал навестить сына. Побывал он и у нас. Отец принял его нормально, вероятно уверовав, что раз суд его оправдал, значит всё в порядке. Дядя был мил, рассказывал мне о футболе – оказалось, что «до войны» (имелась в виду Первая мировая война) в России были отличные футбольные команды, игравшие по прогрессивной тогда английской системе «дубль вэ». Словом, отношения восстановились, и всё вроде бы шло хорошо.
Но в 1947-48 началась охота на отпущенных по истечению сроков заключения как довоенных, так и послевоенных – это были «повторники». Дядю снова арестовали. Теперь он ждал суда в тюрьме 7 месяцев. На суде снова выступали те же свидетели, плюс командир того самого партизанского отряда, который получал ворованный у немцев табак. Это был его лучший свидетель, сыгравший в новой ситуации важнейшую роль – дядю осудили на несколько лет ссылки в самой Минской области с правом возвращения в Минск после окончания срока ссылки. Жена его не была привлечена к суду вообще. И в ссылке он остался «советским служащим», и в общем не бедствовал.
Через некоторое время после смерти Сталина ему разрешили вернуться в Минск без каких-либо поражений в правах. По сталинским временам можно считать, что ему повезло. Интересно, что его сын, ставший крупным специалистом в области авиавооружения, никогда не был ни в чём ущемлён, и в самый разгар позднего сталинизма продолжал заниматься тем, чем занимался впоследствии всю свою жизнь. А в начале 6о-х дядя умер от инфаркта, едва достигнув 6о лет.
С тех пор прошло более шестидесяти лет, но та сцена их первого появления в Москве у меня не выходила из головы никогда. Почему? Что именно не давало мне покоя? Всё то же – вещи… Их шикарная одежда…
Мой дядя – брат мамы – русский. В этом нет ничего удивительного, я имею в виду нашу семью. Мама, младшая в семье, два её брата и сестра выросли в Витебске, где до революции евреи составляли более 52 % населения, русские, украинцы и белорусы – около 38 %, а остальным населением были обрусевшие немцы, литовцы, поляки и латыши.
Когда еврейское население России и Украины истекало кровью от хронических погромов, Белоруссия была, не в пример им, спокойным краем. За время жизни там моей мамы (она родилась в 1905 году) по её словам в Витебске не было погромов вообще – даже во время Революции и Гражданской войны. Бандитизм и всё сопутствующее революционным событиям – всё было, но не погромы.
Поэтому сразу после революции смешанные браки не только не были исключением, но стали массовым явлением – пали барьеры и молодёжь себя вела в этом вопросе вполне в духе времени. Среди гимназических друзей моей мамы почти все выходили замуж за евреев, молодые люди ещё недавно угнетённого меньшинства, часто женились на русских – сам климат отношений между жителями Витебска отличался от других мест империи – дети ходили в гости на еврейские праздники, особенно радуясь «Празднику кущей» – «Суккот». Даже процесс Бейлиса не внёс того напряжения, которым сопровождалась жизнь евреев Украины и России.
В 1927 году моя мама вышла замуж за моего отца, уроженца Херсона, и в Витебске больше никогда не была. Её старшая сестра, как и их мать, ставшая учительницей, всю свою короткую жизнь учительствовала в небольших городах Белоруссии и России. Старший брат перебрался в Минск, где стал «советским служащим». Он был очень гостеприимен, когда мои родители навестили его в Минске вскоре после своей женитьбы. Сам он женился вскоре после выхода замуж своей сестры – старшей сестры мамы – на родной сестре её мужа! Так неожиданно сплелись судьбы двух семей.
Война застала маминого брата с женой в Минске. Трудно сказать, делали ли они какие-нибудь попытки эвакуироваться. Впрочем, если и делали, то не смогли бы далеко уйти – 28 июня немецкие танки шли по Минску, не встречая сопротивления, а за ними вся остальная армия. Лишь через неделю после начала войны!
Старшая сестра мамы, моя тётя, была человеком высоких моральных принципов. Потеряв мужа, крупного военного, в дни «Великого террора» в 1938 году, она с престарелой матерью и очень нездоровой дочерью, двинулась пешком на восток по дороге бедствий. Вскоре умерла мать, не выдержав таких переходов, но тёте удалось из пограничного Себежа добраться до Калинина, где в небольшой неоккупированной деревне, она оставалась с моей 12-летней кузиной до 1943-го года, пока не пришло освобождение.
Бог знает, как ей удалось просуществовать всё это время, тем более, что в деревню иногда наведывались немцы, а тётя была членом партии. В первые месяцы 1944 года они появились у нас в Москве, совсем ненадолго. Выглядели они с моей кузиной как настоящие беженцы, но очень опрятно. Получив в Министерстве среднего образования направление на работу, она почти сразу уехала – начинать жизнь сначала…
Итак, прошло более шестидесяти лет, но та сцена их первого появления в Москве никогда не выходил у меня из головы. Почему? «Дались вам эти вещи…» – скажет скептик. «Все мы носили после войны чужие вещи – из комиссионных магазинов, детские тоже, сами, наверное, ходили в таких вещах, а говорите…». Да, правда, носили. Было такое, и о происхождении вещей не задумывались, знали одно – из Германии! Репарации! Так им и надо! То есть мы не знали о происхождении тех вещей. Всё, конечно, могло быть, потому что теперь мы знаем о миллионах пар пальто, костюмов, детских вещей и вообще всего, обнаруженного на складах в лагере уничтожения Освенцим – Биркенау.
Но они – дядя и тётушка, они-то знали! Они жили в городе. Выстрелы в гетто слышались хорошо везде – гетто находилось недалеко от центра города. В минское гетто было привезено по разным оценкам от 50 до 75 тысяч немецких и австрийских евреев – из Берлина, Гамбурга, Бремена, Франкфурта, Вены, Дюссельдорфа, Кёльна. Их уничтожали так же, как и минских евреев, но всего этого тогда мы не знали.
Летом 2004 года я сидел на террасе своего дома в Кетскилльских горах и читал книгу, изданную на русском языке в США. Это была «Чёрная книга с красными страницами», посвящённая истории белорусского еврейства.
Рабочие строили новую ванную комнату, но я, внезапно прочтя одну из страниц, открыл рот от неожиданности и так и остался сидеть некоторое время, ничего не замечая вокруг от внезапно осенившей меня мысли. «Так вот оно что!» – говорил я себе, поразившись простоте разгадки!
Вот эти строки:
«После того, как трупы были закопаны, обоз начал собирать вещи расстрелянных, оставленные около ям и оставшиеся в освободившихся домах. Потом устроили распродажу этих вещей для нееврейского населения».
Наконец, после 6о лет загадка, мучившая меня, разрешилась. «Так вот оно что…» – повторял я себе снова и снова.
Как всё оказалось буднично просто! Они носили, можно сказать, ещё «тёплые» вещи с людей, только недавно бывших живыми! И они знали это! И чувствовали себя вполне комфортабельно. Какой надо было обладать колоссальной душевной чёрствостью, чтобы «не заметить» такой страшной реальности! Кем можно считать их сегодня? Коллаборационистами, соучастниками или просто попавшими в конкретно-исторический момент в неблагоприятные моральные обстоятельства? Я бы назвал из по-другому – вольнонаёмными Рейха, получившими свою долю от «индустрии грабежа». Кто может – пусть таких людей прощает. Я не могу.