15–22 июня 1941 года

Поезд Москва — Минск прибыл на станцию ранним утром пятнадцатого июня. Максим стоял у окна вагона, глядя, как в предрассветной дымке проступают очертания привокзальных построек, тоже самая водокачка, те же самые пакгаузы. За те месяцы, что он здесь не был, Минск почти не изменился внешне: те же улицы, те же дома, те же люди. Но воздух стал другим. В нём появилось что-то новое, едва уловимое, но отчётливое, как запах беды.

Козырев, стоявший рядом, поправил портупею и глухо заметил:

— Ну вот, опять Минск. Какой раз уже за год. Как думаешь, теперь надолго?

— Не знаю, — честно ответил Максим. — Может, на несколько дней. Может, на дольше. Всё зависит от того, что мы здесь увидим и как будут развиваться события.

На перроне их встречал снова капитан Горемыкин, всё такой же исполнительный, но теперь и он выглядел иначе. Под глазами залегли тени, движения стали резче, в голосе появилась непривычная напряжённость. Он предложил сразу поехать в штаб к командующему округом. Максим кивнул, но в штаб сразу не поехал. Вместо этого он как всегда приказал развернуть машину и ехать на ближайший аэродром. Все как всегда, Максиму необходимо все увидеть своими глазами.

— Успеем ещё в штаб, — сказал он Козыреву. — Сначала посмотрим, как Павлов выполнил приказы о рассредоточении авиации.

Аэродром номер три встретил их гулом моторов. На взлётной полосе прогревали двигатели два истребителя, судя по всему, дежурное звено. Самолёты были рассредоточены: часть стояла в капонирах, часть на запасных полевых площадках, замаскированных сетями. Максим отметил, что прогресс по сравнению с апрелем налицо. Но всё же несколько машин всё ещё стояли открыто, и склад горючего не был обвалован до конца. Он записал замечания и двинулся дальше.

К полудню они всеже добрались до штаба округа. Павлов принял их в своём кабинете: холодно, официально, но без прежней враждебности. В его взгляде теперь читалось что-то иное, не страх, но понимание. Он знал, что времени почти нет. И он знал, что Егоров здесь не для того, чтобы искать виноватых, а для того, чтобы помочь.

— Докладывайте, товарищ Егоров. Что вы намерены инспектировать на этот раз?

— Всё, товарищ генерал-полковник, — спокойно ответил Максим. — Аэродромы, склады, позиции дотов, противотанковые бригады, мобильные резервы. У меня на всё всего шесть дней. Двадцать первого июня я должен быть в штабе для подведения итогов.

Павлов помолчал, потом кивнул.

— Инспектируйте. Мои люди получили приказ оказывать вам полное содействие.

Максим был удивлён. Раньше Павлов цедил разрешения сквозь зубы. Теперь было «полное содействие». Видимо, последний разговор с Жуковым возымел действие.

Следующие три дня слились в один бесконечный марафон. Максим и Козырев, меняя машины и шофёров, объезжали аэродромы, склады, позиции. Везде картина была разной. Где-то работа была выполнена на совесть: самолёты рассредоточены, склады отодвинуты, доты вооружены и укомплектованы. Где-то были недоделки. На одном из полевых аэродромов Максим обнаружил, что капониры отрыты только наполовину. На складе горючего цистерны не замаскированы. В противотанковой бригаде не хватает боекомплекта для РПГ.

— Почему? — спрашивал он у командиров, и те виновато пожимали плечами: кто-то ссылался на нехватку материалов, кто-то на то, что не успели, кто-то просто не понимал, зачем всё это нужно.

— Затем, что через несколько дней здесь может начаться война, — резко отвечал Максим. — И от того, замаскированы ли ваши цистерны, зависит, взлетят они на воздух или нет. Выполнять приказ. Немедленно.

Он сам проверял каждое дотошное замечание, заставлял переделывать, звонил в штаб и требовал материалы. К концу третьего дня он валился с ног от усталости, но останавливаться было нельзя.

Восемнадцатого июня, во время осмотра одного из опорных пунктов Минского укрепрайона, Максим неожиданно столкнулся с Павловым. Командующий округом лично приехал проверить, как идут работы, и, видимо, не ожидал увидеть здесь Егорова. Несколько секунд они стояли молча, глядя друг на друга. Потом Павлов произнёс:

— Ну что, Егоров, нашли ещё недостатки?

— Нашёл, — честно ответил Максим. — Но в целом все намного лучше, чем я ожидал. Линия готова процентов на девяносто. Если немцы полезут, то они получат достойный отпор.

— Вы думаете, полезут?

— Уверен.

Павлов долго смотрел на поля, стояла тёплая июньская погода, но здесь, у дотов, земля была перекопана гусеницами и напоминала лунный пейзаж. Потом он тихо произнёс:

— Знаете, Егоров, я ведь когда-то воевал в Испании. Видел немецкие танки. Видел, как они работают. И я понимал, что нам нужна новая техника, новая тактика. Но потом… что-то сломалось. Я поверил, что всё образуется само собой. Что мы сильнее всех. Что нас не посмеют тронуть. И теперь, когда я вижу всё это, — он обвёл рукой доты, — я понимаю, как ошибался.

Максим не ожидал такого признания. Он думал, что Павлов до конца будет стоять на своём. Но, видимо, последние недели что-то изменили в этом человеке.

— Ещё не поздно всё исправить, — сказал он. — У вас есть округ. У вас есть люди. У вас есть линия обороны, которую мы восстановили. Если вы сделаете всё правильно, вы сможете спасти тысячи жизней.

— Постараюсь, — глухо ответил Павлов. — Постараюсь.

Они расстались почти мирно. Почти.

Девятнадцатого июня из Москвы пришла шифровка. Жуков сообщал, что по данным разведки немцы завершили последние приготовления и могут начать вторжение в любой момент. Предписывалось поддерживать войска в состоянии полной боевой готовности, но никаких провокаций. Максим прочитал шифровку и передал Козыреву.

— Вот и всё. Ждать осталось недолго.

— Сколько? — спросил Козырев.

— День. Два. Может, три.

Двадцатое июня прошло в лихорадочных приготовлениях. Максим почти не спал, он мотался между штабом, аэродромами и линией обороны, проверял готовность, отдавал последние распоряжения. Вечером он связался с Жуковым по закрытой линии. Генерал армии был краток:

— Егоров, по данным перебежчиков, нападение ожидается в ночь с двадцать первого на двадцать второе. Ты остаёшься в Минске. Докладывай обстановку каждый час. Если что действуй по обстановке.

— Понял, товарищ генерал армии.

Ночь на двадцать первое июня выдалась тихой и тёплой. Максим сидел в штабе, пил чай и смотрел на карту. Козырев дремал в углу на стуле. Где-то далеко, за границей, уже заводили моторы немецких танков. Но здесь, в Минске, было тихо. Пока тихо.

Двадцать первое июня, суббота. Солнце вставало над Минском, обещая долгий летний день. Горожане спешили по своим делам, не подозревая, что этот мирный рассвет будет последним. Но в штабе округа о мире уже не думали. С раннего утра туда поступали донесения от перебежчиков: немцы получили приказ начать наступление завтра на рассвете. Павлов собрал экстренное совещание. Присутствовали все: Климовских, начальник артиллерии, начальник связи, Копец, и ещё десяток командиров.

— Товарищи, — произнёс Павлов, и его голос звучал неожиданно твёрдо, — по данным разведки и показаниям перебежчиков, завтра на рассвете немцы могут начать вторжение. Я отдал приказ привести все части округа в состояние полной боевой готовности. Авиация в воздух по первому сигналу. Артиллерия на позиции. Пехота занять оборону. Доты линии Сталина к бою. Вопросы?

Вопросов не было. Все понимали: это уже не учения.

Максим вышел из штаба и подошёл к Козыреву, который ждал его у машины.

— Ну вот и всё. Завтра.

— Ты уверен? — спросил Козырев.

— Уверен.

Вечером двадцать первого июня Максим сидел в своей комнате при штабе и писал письмо Наталье. Он не знал, дойдёт ли оно. Он не знал, что будет завтра. Но он должен был сказать ей то, что не успел сказать за эти годы.

«Наташа, если ты читаешь это письмо, то значит, всё уже началось. Не бойся за меня. Я нахожусь в Минске, в штабе округа. Здесь безопасно. Я сделал всё, что мог, чтобы подготовить армию к этому дню. Теперь осталось только ждать. Береги детей. Я люблю тебя. Максим».

Он запечатал конверт и отдал Козыреву.

— Отправишь, когда будет связь.

— Отправлю, — пообещал майор.

Ночь с двадцать первого на двадцать второе июня была самой короткой в году. Солнце зашло поздно, но темнота всё же опустилась на Минск. Максим не спал. Он сидел в штабе, перед картой, и смотрел на часы. Стрелки медленно ползли по часам. Козырев сидел рядом, курил папиросу. Павлов находился здесь же, он не ушёл отдыхать, хотя адъютант несколько раз предлагал.

В два часа ночи поступило первое донесение: немецкие самолёты замечены над границей. В половине третьего было второе: перебежчик сообщил, что нападение начнётся в три тридцать. В три часа третье: на участке Брестского гарнизона слышен шум моторов.

Максим оторвал взгляд от карты и посмотрел на Павлова. Тот сидел, сжимая подлокотники кресла, и лицо его было бледным, но решительным.

— Товарищ генерал-полковник, — произнёс Максим, — прикажите подать сигнал «Гроза». Если мы ошибёмся, то проведём учения. Если нет, то встретим врага.

Павлов посмотрел на него долгим взглядом. Потом встал и подошёл к аппарату связи.

— Всем частям. Сигнал «Гроза». Боевая тревога. Привести войска в полную боевую готовность. Огонь открывать только в случае явного нападения. Исполняйте.

Приказ ушёл в эфир. В штабе воцарилась тишина. Все ждали.

В три тридцать утра земля вздрогнула.

Конец четвертой книги.

Продолжение следует…

Предварительная дата старта 5 книги — 1 сентября.