Май 1941 года

В Генштаб вернулись глубокой ночью. Москва давно спала, и только окна наркомата обороны на улице Фрунзе горели ярким светом, здесь, казалось, вообще не знали, что такое ночь. Жуков, не снимая шинели, прошёл в свой кабинет и бросил на стол папку с пометками, сделанными на совещании у Сталина.

— Работаем, Егоров. Директива должна быть готова к утру.

Максим кивнул и сел за приставной стол. Козырев, который ждал их в приёмной, принёс чай: крепкий, почти чёрный и остался в углу кабинета. Он понимал, что сейчас начнётся та работа, ради которой они, собственно, и прожили последние пять лет.

Жуков достал чистый лист бумаги с грифом «Совершенно секретно. Особой важности» и начал писать. Он писал быстро, крупным, размашистым почерком, иногда останавливаясь, чтобы уточнить формулировку у Максима.

— Заголовок: «Директива Военным советам Ленинградского, Прибалтийского особого, Западного особого, Киевского особого и Одесского военных округов». Номер первый. Дата сегодняшняя.

— Номер первый это правильно, — заметил Максим. — Пусть знают, что это не рядовая бумага.

Жуков продолжал писать. В комнате было тихо, только скрипело перо да тикали часы на стене.

'В связи с проведением общевойсковых учений, назначенных на 22 июня 1941 года, приказываю:

1. Войскам всех приграничных округов с 1 июня 1941 года приступить к поэтапному приведению в состояние повышенной боевой готовности. Мероприятия проводить скрытно, под видом плановых учений и лагерных сборов.

2. Авиацию рассредоточить по полевым аэродромам. Самолёты на основных аэродромах укрыть в капонирах. Организовать круглосуточное дежурство истребительных эскадрилий. Установить зенитные пулемёты и орудия на позиции согласно плану прикрытия.

3. Склады боеприпасов, горючего и продовольствия, находящиеся ближе 50 километров от государственной границы, немедленно эвакуировать в тыловые районы. Рассредоточить запасы по нескольким хранилищам.

4. Части и соединения, дислоцированные в непосредственной близости от границы, отвести на рубежи, предусмотренные планами оборонительной операции. Занять подготовленные позиции, включая объекты укреплённых районов.

5. Противотанковые бригады и мобильные резервы выдвинуть на угрожаемые направления. Быть в готовности к немедленному выдвижению по сигналу.

6. Разведывательно-диверсионным группам занять исходные районы. Связь с ними через командующих округами.

7. Командующим округами лично проверить готовность войск. О выполнении докладывать в Генеральный штаб ежедневно, начиная с 1 июня.

8. Войскам не поддаваться на провокации. Огонь открывать только в случае явного нападения противника. Государственную границу не нарушать'.

Жуков отложил перо и перечитал написанное.

— Ну, Егоров, что скажешь?

Максим взял лист и внимательно изучил текст. Всё было именно так, как они обсуждали на совещании: никакого упреждающего удара, никаких движений, которые могли бы быть восприняты как подготовка к агрессии. Но за этими сухими, казёнными формулировками скрывалась полная боевая готовность. Войска будут на позициях. Авиация не останется на земле. Склады не достанутся врагу. Линия Сталина встретит противника огнём.

— Хорошо, товарищ генерал армии. Только один момент: пункт о разведывательно-диверсионных группах. Может, не стоит упоминать их в директиве? Это слишком секретно.

— Ты прав. — Жуков взял перо и вычеркнул шестой пункт. — РДГ получим отдельный приказ, по линии НКВД. Остальное оставляем.

Он переписал директиву набело и вызвал начальника шифровального отдела.

— Зашифровать и разослать во все приграничные округа. Немедленно. Исполнение под личную ответственность командующих.

— Есть, товарищ генерал армии.

Когда офицер вышел, Жуков откинулся на спинку кресла и впервые за эту ночь позволил себе короткую передышку.

— Ну вот, Егоров. Теперь только ждать. И проверять.

— Проверять это да, — согласился Максим. — Я бы на вашем месте не слишком доверял докладам с мест. Павлов, например, может написать, что всё готово, а на деле…

— Знаю, — перебил Жуков. — Поэтому ты поедешь в Западный округ. Не сейчас, а ближе к середине июня. Посмотришь, как они выполняют директиву. А пока работаем здесь. У нас есть ещё месяц.

Месяц. Всего один месяц.

Первые дни мая ушли на то, чтобы директива дошла до округов и начала исполняться. Реакция была разной. Командующий Киевским округом генерал-полковник Кирпонос, старый соратник Жукова, воспринял приказ без возражений и немедленно начал развёртывание. Из Ленинградского округа также докладывали, что всё идёт по плану. Прибалтийский округ рапортовал, что приступил к исполнению, но просил уточнить некоторые пункты и Жуков лично ответил на запросы, потребовав неукоснительного выполнения.

А вот из Минска ответ пришёл с задержкой. Павлов сообщал, что «приступил к выполнению директивы», но при этом запрашивал дополнительные разъяснения: можно ли отложить эвакуацию складов до завершения посевной, стоит ли выводить войска из казарм, если это может вызвать панику среди гражданского населения, и так далее. Жуков, читая эту телеграмму, мрачнел на глазах.

— Опять тянет, — произнёс он, протягивая бланк Максиму. — Всё ему не так. Посевная, паника… Как будто не понимает, что через месяц здесь будет война.

— Понимает, — ответил Максим. — Просто не хочет признавать. Боится, что если всё сделать, как вы приказали, а войны не случится, его обвинят в паникёрстве. А если случится, но он не успеет, то обвинят в неготовности. Он выбрал средний путь: делает вид, что выполняет, а на деле все саботирует.

— Ничего. Я его заставлю. — Жуков взял трубку и связался с Минском по закрытой линии. Разговор был коротким и жёстким.

— Павлов, это Жуков. Директиву номер один вы получили? Почему до сих пор не доложили о полном исполнении? Что значит «посевная»? Вы что, не понимаете, что через месяц может начаться война? Выполнять немедленно! Лично проверить каждый пункт! Доклад завтра к двенадцати ноль-ноль. Всё.

Он бросил трубку и повернулся к Максиму.

— Поедешь в Минск пятнадцатого июня. Раньше нельзя, нужно, чтобы они успели хоть что-то сделать. Поедешь и проверишь лично. Если Павлов опять саботирует, то доложишь мне. Будем принимать меры.

— Понял, товарищ генерал армии.

Следующие недели прошли в напряжённой работе. Максим почти каждый день бывал в разных округах, там, куда можно было долететь за несколько часов. Он проверял аэродромы, склады, позиции противотанковых бригад. В Киевском округе, у Кирпоноса, работа кипела: самолёты были рассредоточены, склады отодвинуты, доты на старой границе заняты гарнизонами. В Ленинградском, то же самое. А вот в Западном округе, судя по докладам, дело шло со скрипом. Павлов выполнял приказы, но без рвения, словно делал одолжение. Максим понимал, что предстоящая поездка в Минск будет нелёгкой.

Параллельно шла работа над уточнением самой легенды учений. Сталин, подписывая директиву, особо подчеркнул: всё должно выглядеть именно как плановые манёвры, а не как подготовка к войне. Поэтому в первой половине мая через ТАСС было распространено официальное сообщение: «В период с 1 по 30 июня 1941 года в западных военных округах СССР пройдут плановые летние учения. Цель учений это проверка боевой готовности войск и отработка взаимодействия родов войск. Командующим округами предписано привести вверенные части в состояние повышенной боевой готовности на период проведения манёвров».

Сообщение было составлено так, чтобы не вызвать подозрений ни у немцев, ни у собственного населения. Обычные учения, каких каждый год проводятся десятки. Ни слова о возможной войне. Ни намёка на то, что войска фактически занимают оборонительные позиции.

В Берлине, судя по донесениям разведки, сообщение восприняли спокойно. Немецкий генштаб, видимо, счёл это очередной демонстрацией или, наоборот, был слишком занят последними приготовлениями к собственному наступлению, чтобы обращать внимание на советские учения. Так или иначе, легенда работала. Войска разворачивались, а Гитлер не получал повода для обвинений.

В середине мая Жуков собрал узкое совещание с участием начальников родов войск. Присутствовали Тимошенко, Голиков, начальник артиллерии Воронов, командующий ВВС Жигарев, начальник инженерных войск и другие. Максим сидел, как обычно, в стороне, но Жуков несколько раз обращался к нему за уточнениями.

— Докладывайте, товарищи, — начал Жуков. — Что сделано по директиве номер один?

Первым выступил Жигарев. Командующий ВВС докладывал чётко, без лишних слов:

— Авиация приграничных округов рассредоточена. В Киевском и Ленинградском округах полностью, в Западном на семьдесят пять процентов, в Прибалтийском на восемьдесят. Самолёты укрыты в капонирах или перебазированы на полевые аэродромы. Истребительные эскадрильи несут круглосуточное дежурство. Зенитные средства развёрнуты на основных направлениях.

— Почему в Западном округе только семьдесят пять процентов? — резко спросил Жуков.

— Командующий ВВС округа генерал-майор Копец докладывает, что не хватает маскировочных сетей и оборудования для капониров. Кроме того, он просил разрешения оставить часть машин на основных аэродромах для обеспечения учебных полётов.

— Никаких учебных полётов, — отрезал Жуков. — До двадцать второго июня только боевое дежурство и рассредоточение. Передайте Копецу: если он не выполнит приказ полностью, я привлеку его к ответственности. Вплоть до отстранения от должности.

Жигарев кивнул и сделал пометку.

Потом выступил начальник артиллерии Воронов. Он докладывал о формировании противотанковых бригад и выдвижении их на угрожаемые направления. Здесь дела обстояли лучше: к середине мая было сформировано двенадцать бригад, из них восемь уже находились на позициях. Остальные завершали подготовку.

— Вооружение? — спросил Максим.

— ПТР и РПГ по штату. Дополнительно получили по батарее 76-миллиметровых пушек.

— Хорошо. А мобильные отряды заграждения?

— Сформированы, — ответил начальник инженерных войск. — Десять отрядов, все на грузовиках. Оснащены минными заградителями. Готовы к выдвижению.

Жуков удовлетворённо кивнул. Потом повернулся к Максиму.

— Егоров, что по «Рубежу»?

Максим встал и подошёл к карте.

— По данным на пятнадцатое мая, Минский укрепрайон готов на девяносто процентов. Все доты вооружены и укомплектованы гарнизонами. Вкопанные танки установлены на позициях. Склады боеприпасов и продовольствия заполнены. Полоцкий укрепрайон готов на восемьдесят пять процентов. Работы продолжаются, но даже в текущем состоянии он способен держать оборону. Противотанковые надолбы установлены на всех танкоопасных направлениях. Мобильные резервы выдвинуты. ЗСУ, которые мы запустили в Красноярске, начали поступать в войска, пока только двенадцать машин, но до конца мая будет ещё двадцать.

— А ПВО линии?

— Прикрыта. Зенитные пулемёты ДШК на всех дотах. 85-миллиметровые пушки в батареях. Истребительная авиация Киевского округа выделила два полка для патрулирования над Минским укрепрайоном. Копец, правда, сопротивлялся, говорил, что его авиация нужна для прикрытия границы.

— Копецу я уже всё сказал, — мрачно заметил Жуков. — Выполнять.

Совещание затянулось до вечера. Обсудили ещё десятки вопросов: снабжение, связь, эвакуацию раненых, взаимодействие с флотом. К концу Максим чувствовал, что голова идёт кругом от цифр и названий. Но он понимал: всё это необходимая рутина, без которой армия не может воевать. И он в очередной раз мысленно поблагодарил Жукова за то, что тот не ограничивался общими словами, а вникал в каждую деталь.

После совещания Жуков задержал Максима.

— Пятнадцатого июня едешь в Минск. А пока работай здесь. Ты мне нужен.

— Понял, товарищ генерал армии.

Вторая половина мая прошла под знаком нарастающего напряжения. Разведка докладывала, что немцы продолжают усиливать группировку у границ. Количество дивизий перевалило за сто семьдесят. Танковые группы вышли на исходные позиции. Авиация была переброшена на приграничные аэродромы. По данным радиоразведки, в немецких штабах шла интенсивная подготовка к началу операции.

Голиков, встречая Максима в коридорах Генштаба, выглядел всё более мрачным.

— Они почти готовы, — сказал он однажды. — Если бы не ваша директива, мы бы встретили их в казармах.

— Мы их встретим на позициях, — ответил Максим. — Это главное.

В двадцатых числах мая в Генштаб пришла телеграмма от Кирпоноса, командующего Киевским округом. Он докладывал, что все пункты директивы выполнены. Войска находятся в состоянии повышенной боеготовности. Линия Сталина на участке округа полностью готова к обороне. Жуков, прочитав телеграмму, впервые за долгое время позволил себе короткую усмешку.

— Вот как надо работать. Не то что некоторые.

«Некоторые» это был, конечно, Павлов. Из Западного округа по-прежнему шли доклады, полные оговорок и запросов. Павлов сообщал, что «в основном» директива выполнена, но просил дополнительного времени на эвакуацию складов и маскировку аэродромов. Жуков каждый раз отвечал односложно: «Выполнять немедленно». Но Максим видел, что его терпение на исходе.

— Не снимай его пока, — посоветовал он Жукову. — До войны осталось меньше месяца. Если сейчас сменить командующего округом, это вызовет хаос. Пусть Павлов досидит до конца. А там уже посмотрим.

— Досидит, — согласился Жуков. — Но если он провалит оборону, то отвечать будет по всей строгости.

— Будет отвечать, — тихо произнёс Максим. — Обязательно будет.

Тем временем подготовка к учениям продолжалась. Из гарнизонов, расположенных вблизи границы, начали вывозить семьи военнослужащих, под видом «летнего отдыха» и «эвакуации на время манёвров». Это было сделано по настоянию Максима: он слишком хорошо помнил, что случилось с мирным населением в первые дни той, другой войны. Люди покидали дома, грузили нехитрый скарб и уезжали в тыл, в Минск, Смоленск, Москву. Многие ворчали, но приказ есть приказ. Военные комендатуры работали круглосуточно, обеспечивая транспорт и размещение.

Одновременно из отпусков и командировок были отозваны все военнослужащие. Командиры получили предписание: к пятнадцатому июня весь личный состав должен находиться в частях. Никаких отлучек, никаких отпусков. Техника выводилась из парков и проходила последнюю проверку перед учениями. Механики работали в три смены, устраняя последние неисправности.

Максим несколько раз выезжал на подмосковные аэродромы и в части Московского округа, проверяя, как идёт подготовка. Всё было, как на декабрьских учениях, но теперь с ясным пониманием, что это не игра. Что через несколько недель эти самолёты поднимутся в воздух не с учебными бомбами, а с боевыми. Что эти танки пойдут не на полигон, а в бой.

Однажды вечером он сидел в своём кабинете, перебирая сводки, когда в дверь постучал Козырев.

— Телеграмма из Красноярска. От Кошкина.

Максим взял бланк. Кошкин писал коротко: «ЗСУ готово тридцать машин. Отгружены. РПГ план перевыполнен. Танки по графику. Ждём». И в конце приписка от Натальи: «Дети здоровы. Скучаем. Возвращайся».

Максим перечитал приписку дважды. Потом аккуратно сложил телеграмму и убрал в портфель.

— Скоро, — сказал он, ни к кому не обращаясь. — Скоро всё закончится. Так или иначе.

Козырев ничего не ответил. Он понимал: «скоро» это двадцать второе июня. День, который изменит всё.

Наступил июнь. Погода стояла тёплая, солнечная, прямо идеальная для наступления. В Генштабе не гасили свет даже днём: работали все отделы, все управления. Жуков требовал сводок, звонил в округа, отдавал последние приказы. Максим готовился к поездке в Минск, пятнадцатого июня он должен был выехать в Западный округ, чтобы лично проверить, как Павлов выполнил директиву.

Но перед этим, десятого июня, Жуков собрал ещё одно, последнее перед войной, совещание руководящего состава. На этот раз были приглашены командующие всех приграничных округов, лично, а не по телеграфу. Они съехались в Москву: Кирпонос, Кузнецов из Прибалтики, Тюленев из Московского, и, конечно, Павлов.

Павлов выглядел скверно. Он похудел, под глазами залегли тени. Максим знал, что командующий Западным округом всё-таки выполнил большую часть приказов, нехотя, со скрипом, но выполнил. Авиация была рассредоточена, склады отодвинуты, доты заняты. И всё же в его движениях чувствовалась какая-то обречённость, словно он понимал, что надвигается буря, но не знал, как от неё укрыться.

Жуков провёл совещание жёстко, по-военному. Он заслушал доклады командующих, задал десятки вопросов, выявил слабые места. Особенно досталось Павлову, Жуков буквально вытягивал из него каждую цифру, каждую позицию.

— Почему в Белостокском выступе до сих пор не закончено оборудование капониров? Почему три склада ГСМ всё ещё находятся в тридцати километрах от границы? Почему мобильные отряды заграждения не выдвинуты на исходные позиции?

Павлов отвечал сбивчиво, ссылался на нехватку материалов, на плохую погоду, на что-то ещё. Жуков слушал, мрачнея.

— Товарищ Павлов, — произнёс он наконец, — я предупреждаю вас в последний раз. До двадцать второго июня осталось меньше двух недель. Если к этому сроку вверенный вам округ не будет полностью готов к отражению удара согласно учениям, то я поставлю вопрос о вашем соответствии занимаемой должности. Вам ясно?

— Так точно, товарищ генерал армии, — глухо ответил Павлов.

После совещания Максим подошёл к нему. Впервые за долгое время он не чувствовал к этому человеку ни злости, ни раздражения. Только что-то похожее на жалость.

— Дмитрий Григорьевич, — сказал он негромко, — у вас ещё есть время. Почти две недели. Если вы сделаете всё, что приказано, округ выстоит. Я знаю это. Вы можете спасти тысячи жизней.

Павлов посмотрел на него и в его взгляде на мгновение промелькнуло что-то, чего Максим никогда раньше не видел. Не гордость, не обида, не враждебность. Скорее была усталость.

— Вы думаете, Егоров, я не понимаю? — произнёс он тихо. — Я всё понимаю. Но я уже ничего не могу изменить. Слишком поздно.

Он повернулся и вышел. Максим смотрел ему вслед и думал: может быть, в этой реальности Павлов избежит расстрела? Может быть, линия Сталина устоит, и командующий Западным округом получит шанс искупить свои ошибки? Или нет? История любит повторяться. Но иногда, только иногда, её можно изменить.

Четырнадцатого июня Максим сел в поезд Москва — Минск. Впереди была последняя инспекция. Последняя проверка перед бурей. А потом будет двадцать второе июня. День, который решит всё.