Апрель 1941 года

Весна в Москву пришла ранняя. Уже в конце марта снег сошёл с кремлёвских крыш, а к первым числам апреля на бульварах набухли почки, и воздух наполнился тем особым, волнующим запахом талой воды и пробуждающейся земли, который каждый год напоминает о том, что жизнь продолжается. Но в здании Генерального штаба на улице Фрунзе весны не чувствовалось. Здесь царила напряжённая, почти осязаемая атмосфера надвигающейся грозы.

Максим поднимался по лестнице на третий этаж, где располагался кабинет Жукова, когда увидел спешащего навстречу начальника Разведывательного управления генерал-лейтенанта Голикова. Тот был бледен, под глазами залегли тени, а в руке он сжимал объёмистую папку с грифом «Совершенно секретно». Голиков кивнул Максиму, они были знакомы ещё с декабрьского совещания, и, не останавливаясь, скрылся за дверью кабинета начальника Генштаба. Максим понял: случилось что-то серьёзное.

Он вошёл следом. Жуков стоял у карты, разложенной на столе, и хмуро смотрел на сводки, которые Голиков разложил перед ним. На карте, охватывавшей западную границу СССР от Балтики до Чёрного моря, было нанесено множество синих значков: каждый обозначал немецкую дивизию, установленную разведкой. Значков было много. Очень много.

— Егоров, вовремя, — произнёс Жуков, не поднимая головы. — Садись. Слушай.

Голиков начал доклад. Голос его звучал сухо, но в нём угадывалось напряжение.

— По данным агентурной разведки, радиоразведки и воздушного наблюдения, за последние два месяца группировка немецких войск у наших границ выросла почти вдвое. Если в январе мы фиксировали около семидесяти дивизий, то сейчас уже не менее ста двадцати. Особенно плотно они сосредоточены на направлениях Белостокского и Львовского выступов.

Он достал из папки несколько листов с машинописным текстом.

— Вот сводка от нашего резидента в Берлине, «Старшины». Он сообщает, что в германском генштабе завершается разработка плана нападения на СССР. Ориентировочные сроки примерно май-июнь. Гитлер, по его данным, настаивает на внезапном ударе без объявления войны.

— А что Рихард? — спросил Жуков, имея в виду Рихарда Зорге, резидента в Токио.

— Зорге подтверждает. По его сведениям, Япония не намерена вступать в войну против нас в ближайшее время. Это означает, что Гитлер будет действовать один, но зато всеми силами. Сроки те же самые май-июнь.

В кабинете повисла тишина. Жуков переводил взгляд с одного донесения на другое. Максим молчал, хотя внутри у него всё сжималось от холодного, знакомого чувства. Он знал эти цифры. Знал эти сроки. И знал, что все предупреждения, все донесения, все сводки разведки до сих пор наталкивались на одну и ту же стену.

— Что ещё? — спросил Жуков.

— Данные воздушной разведки, — Голиков развернул ещё один лист. — За последнюю неделю зафиксировано более тридцати нарушений нашей границы немецкими самолётами. Они ведут аэрофотосъёмку. Интересуются аэродромами, железнодорожными узлами, мостами. Мы сбивать их не можем, так как приказ не открывать огонь.

Жуков резко выдохнул.

— Я знаю, чей это приказ.

Приказ не открывать огонь по нарушителям границы был отдан лично Сталиным. Сталин опасался, что любой инцидент может быть использован Гитлером как повод для войны. Максим понимал эту логику, но она его не убеждала. Немцы не искали повода. Они просто ждали подходящего момента.

Голиков закончил доклад и, оставив папку с документами, вышел. Жуков ещё некоторое время молча смотрел на карту. Потом повернулся к Максиму.

— Что думаешь?

— То же, что и вы, товарищ генерал армии, — ответил Максим. — Война на пороге. Если у них сто двадцать дивизий у границы, это не демонстрация. Это группировка для вторжения. И судя по срокам, которые называет разведка, у нас осталось не больше двух-трёх месяцев.

— Два-три месяца, — повторил Жуков. — А мы только-только начали разворачивать «Рубеж». Только-только пошли в войска БТР и «Катюши». Только-только начали формировать противотанковые бригады. Если бы у нас был ещё год…

— У нас нет года, товарищ генерал армии. У нас есть то, что есть.

Жуков встал и прошёлся по кабинету.

— Я сегодня же буду докладывать Сталину. Надо приводить войска приграничных округов в повышенную боеготовность. Начинать скрытую переброску резервов к старой границе. Если мы опоздаем хотя бы на неделю, то будет катастрофа.

— Думаете, товарищ Сталин согласится?

Жуков остановился у окна и долго смотрел на кремлёвские башни.

— Не знаю, Егоров. Честно — не знаю.

Совещание в Кремле было назначено на следующий день. Жуков взял с собой Максима, но не для того, чтобы тот выступал, а чтобы под рукой был человек, способный ответить на любой технический вопрос. В приёмной Сталина их уже ждали: нарком обороны Тимошенко, начальник Разведуправления Голиков, секретарь ЦК Маленков и Лаврентий Берия, сидевший в углу с неизменной папиросой.

Сталин принял их в своём кабинете. Он был, как всегда, спокоен внешне. Но Максим, уже научившийся различать оттенки настроения отца народов, заметил, что трубку свою Сталин сегодня не раскуривает, а просто держит в руке, постукивая мундштуком по столу.

— Докладывайте, — коротко произнёс он, когда все расселись.

Первым выступил Голиков. Он повторил то, что докладывал накануне Жукову: цифры, даты, данные агентуры. Сталин слушал молча, не перебивая. Когда Голиков упомянул, что немецкие самолёты продолжают безнаказанно летать над советской территорией, Сталин помрачнел, но ничего не сказал.

Потом заговорил Жуков. Он был краток и жёсток.

— Товарищ Сталин, данные разведки не оставляют сомнений: Германия готовится к нападению. Сто двадцать дивизий у наших границ это явно не учения. Это ударный кулак. Я прошу разрешения немедленно привести войска приграничных округов в состояние повышенной боеготовности. Начать скрытую переброску резервов к старой линии обороны, той самой, которую мы восстанавливаем по программе «Рубеж». Занять доты. Рассредоточить авиацию. Выдвинуть противотанковые бригады на угрожаемые направления.

Сталин долго молчал, глядя на карту. Потом поднял глаза на Жукова.

— Вы хотите спровоцировать Гитлера, товарищ Жуков?

— Никак нет, товарищ Сталин. Я хочу подготовиться к отражению удара.

— Но Гитлеру только и нужен повод, — Сталин встал из-за стола и медленно прошёлся по кабинету. — Если мы начнём перебрасывать войска к границе, если займём доты, если поднимем авиацию, он скажет, что СССР готовит нападение. И тогда вся Европа будет на его стороне. Англия, которая сейчас воюет с ним, может заключить сепаратный мир. Америка отвернуться. Мы останемся одни.

— Мы и так останемся одни, если не подготовимся, — возразил Жуков. — Товарищ Сталин, я прошу вас взвесить риски. Да, переброска войск может быть воспринята как провокация. Но если мы не перебросим их, то они будут разгромлены в первые же дни.

— Вы уверены, что Гитлер нападёт?

— Так точно. Все данные указывают на это.

— А если это дезинформация? — вступил Берия. — Если немцы специально подбрасывают нам эти сведения, чтобы заставить нас нервничать, перебрасывать войска, тратить ресурсы? Мои люди докладывают, что среди агентурных донесений есть и такие, которые говорят обратное. Что Гитлер не готов к войне на Востоке. Что он сначала хочет разбить Англию.

— Это и есть дезинформация, — твёрдо сказал Жуков. — Немцы умело её распространяют. Но факты это упрямая вещь. Сто двадцать дивизий у границы. Нарушения воздушного пространства. Данные радиоразведки. Всё это не выдумки.

Сталин вернулся к столу и сел.

— Я понимаю вашу озабоченность, товарищ Жуков. И я не отвергаю ваши предложения. Но я должен думать о политических последствиях. Давайте сделаем так. Войска пусть остаются на местах. Но при этом привести их в состояние повышенной боеготовности. Без выдвижения к границе. Без развёртывания на позициях. Тихо, без шума. Авиацию рассредоточить по полевым аэродромам, как вы и предлагали. Склады отодвинуть от границы. Резервы держать в готовности к маршу. Но никаких движений, которые могут быть замечены немцами и использованы как повод.

Жуков хотел возразить, но Сталин поднял руку.

— Это моё окончательное решение. Выполняйте.

В кабинете повисла тишина. Жуков сжал челюсти, но ничего не сказал. Максим, сидевший в стороне, понимал, что это был компромисс. Плохой, недостаточный, но всё же компромисс. Сталин согласился на часть мер. Он не запретил готовиться. Он только запретил делать это открыто.

— Разрешите идти? — спросил Жуков.

— Идите. И держите меня в курсе.

В приёмной Жуков дал волю эмоциям, насколько это было возможно для него.

— Он не понимает, — глухо произнёс он, ни к кому не обращаясь. — Или не хочет понимать. Мы теряем время. Драгоценное время.

— Он понимает, товарищ генерал армии, — возразил Максим. — Но он политик. Он мыслит иначе. Для него спровоцировать Гитлера это такой же страшный риск, как и быть застигнутым врасплох. Мы должны работать с тем, что есть.

— А что у нас есть?

— У нас есть разрешение на приведение войск в повышенную боеготовность. На рассредоточение авиации. На отвод складов. Это уже немало. Если мы успеем сделать это до мая, у нас будет шанс.

Жуков ничего не ответил. Но по его взгляду Максим понял: он сделает всё возможное и невозможное, чтобы успеть. Даже если для этого придётся действовать на грани приказа.

Следующие дни слились в один бесконечный марафон. Жуков, получив половинчатое разрешение, действовал с максимальной энергией. В приграничные округа ушли шифротелеграммы: «Привести войска в состояние повышенной боеготовности. Авиацию рассредоточить по полевым аэродромам. Склады боеприпасов и горючего отодвинуть от границы. Командующим округами лично проверить исполнение».

Максим работал в Генштабе почти круглосуточно. Он анализировал сводки о ходе выполнения приказов, выезжал на подмосковные аэродромы, проверял, как идёт маскировка, как роют капониры, как рассредоточивают самолёты. Кое-где работа шла споро. Кое-где очень буксовала. Командиры, привыкшие к мирному времени, не понимали срочности. Им казалось, что всё это очередные учения, очередная проверка, которая скоро закончится и можно будет вернуться к привычному распорядку.

— Они не верят, — сказал однажды Максим Козыреву, вернувшись с очередного аэродрома. — Не верят, что война начнётся. Думают, всё обойдётся.

— А ты? — спросил Козырев.

— Я знаю, что не обойдётся. Но я не могу сказать им об этом.

В середине апреля Голиков принёс новые данные. На этот раз они были ещё тревожнее.

— Немцы начали выдвижение танковых групп к границе, — доложил он Жукову. — По нашим оценкам, на направлениях главных ударов они сосредоточили до десяти танковых дивизий. Кроме того, отмечены переброски авиации на полевые аэродромы вблизи границы.

Жуков выслушал доклад и немедленно связался со Сталиным. Разговор был коротким. Положив трубку, Жуков мрачно произнёс:

— Он по-прежнему считает, что это провокация. Но разрешил скрытно выдвинуть резервы к старой границе. Только скрытно, ночными маршами, без выхода на позиции.

— Это лучше, чем ничего, — заметил Максим.

— Лучше. Но всё равно недостаточно.

В тот же вечер Жуков вызвал к себе командующих приграничными округами, тех, кто находился в Москве, и тех, с кем можно было связаться по закрытой связи. Разговор был жёстким.

— Товарищи, — говорил Жуков, — я не могу раскрыть вам всех данных разведки. Но я могу сказать одно: война на пороге. Возможно, до неё остались считанные недели. Я требую от каждого из вас личной ответственности за боеготовность вверенных войск. Никаких отговорок. Никаких ссылок на мирное время. С завтрашнего дня полный режим повышенной боеготовности. Исполнять неукоснительно.

Павлов, присутствовавший на совещании, сидел с каменным лицом. После совещания он подошёл к Максиму, впервые за долгое время заговорил сам.

— Егоров, — произнёс он холодно, — вы всё ещё здесь. Я думал, после того, как Жуков стал начальником Генштаба, вы вернётесь на свой завод.

— Моё место там, где я нужен, товарищ генерал-полковник, — ответил Максим.

— Нужны, — усмехнулся Павлов. — Вам не кажется, что вы слишком много на себя берёте? Стратегия, тактика, техника. Скоро вы и командовать округом

— Если прикажете, то буду. Но пока моё дело давать вам технику, способную победить.

Павлов ничего не ответил. Он развернулся и вышел. Максим смотрел ему вслед и думал о том, что этот человек до сих пор не верит в войну. До сих пор считает, что всё обойдётся. И эта его вера может стоить тысяч жизней.

К концу апреля напряжение достигло предела. Разведка докладывала о новых нарушениях границы, о новых перебросках немецких войск. В Генштабе не гасили свет до утра. Жуков, казалось, вообще не спал, он появлялся то в одном отделе, то в другом, требовал сводок, отдавал приказы, звонил в округа. Максим работал вместе с ним, анализируя поступающую информацию.

Однажды вечером Жуков вызвал его к себе.

— Егоров, я хочу, чтобы ты съездил в Западный округ. Лично. Посмотришь, как Павлов выполняет приказ о рассредоточении авиации и отводе складов. Я ему не доверяю.

— Понял, товарищ генерал армии. Когда выезжать?

— Завтра. Возьми Козырева. И будь осторожен, помни, что Павлов тебя не любит.

— Я знаю.

Максим вышел из кабинета и направился к себе. В коридоре его перехватил Голиков. Вид у начальника разведки был крайне встревоженный.

— Товарищ Егоров, — произнёс он вполголоса, — есть новые данные. Немцы закончили развёртывание. Танковые группы на исходных позициях. Авиация на полевых аэродромах. Склады боеприпасов подтянуты к границе. По всем признакам, они готовы начать.

— Когда? — спросил Максим, хотя знал ответ.

— Наши источники называют разные даты. От середины мая до середины июня. Но все сходятся в одном: в этом году.

Максим кивнул. Он знал точную дату. Знал, но не мог назвать. Сказать «22 июня» это значит выдать себя. Значит ответить на вопросы, на которые у него не было приемлемых ответов. Значит рискнуть всем, чего он достиг.

— Я доложу Жукову, — сказал он.

Максим проводил Голикова взглядом и остался в пустом коридоре один. Где-то далеко, за стенами Генштаба, шумела весенняя Москва: трамваи, автомобили, смех прохожих. Мирная жизнь. Та, которой оставались считанные недели. Он прислонился спиной к холодной стене и на мгновение закрыл глаза. Перед внутренним взором промелькнули лица: Наталья, Лариса, Ванятка, они сейчас в Красноярске, далеко от границы, в безопасности. Кошкин, Астров, Рукавишников они продолжают работать, не зная, что время почти истекло. Жуков, он бьётся за каждый день, каждую дивизию, каждый час. И где-то там, за Бугом, уже заводят моторы те, кто через два месяца двинется на восток. Максим открыл глаза, оттолкнулся от стены и пошёл к себе. Нужно было работать. Пока ещё есть время. Пока ещё есть эти несколько недель.

В ту ночь он долго не мог уснуть. Сидел в своём кабинете, глядя на карту, и думал о том, что через два месяца, всего через два месяца эта карта оживёт. Красные и синие стрелы, которые он чертил на штабных играх, станут реальными колоннами танков, реальными разрывами снарядов, реальными смертями. И от того, что они успеют сделать за эти два месяца, зависит, скольких из этих смертей удастся избежать.

Он думал о линии Сталина: о бетонных дотах, в которых сейчас размещались гарнизоны, о вкопанных танках, о минных полях и надолбах. Думал о разведывательно-диверсионных группах, которые уже ушли в леса и ждали своего часа. Думал о ЗСУ, которые начинали сходить с конвейера в Красноярске. Думал о «Катюшах», о РПГ, о БТР да обо всём, что они создали за эти годы. Этого было много. Но будет ли этого достаточно?

Он не знал. Но знал, что сделал всё, что мог. И сделает ещё больше. Потому что останавливаться было нельзя. Ни на минуту. Ни на секунду. Потому что каждая минута сейчас стоила жизни. Тысяч жизней. Может быть, миллионов. И он не имел права терять ни одной.