Декабрь 1940 — январь 1941 года

Совещание высшего руководящего состава РККА началось двадцать третьего декабря 1940 года в Москве, в здании Наркомата обороны на улице Фрунзе. Оно было созвано по личному указанию Сталина и собрало весь цвет Красной Армии: командующих округами, начальников родов войск, руководство наркомата, ведущих преподавателей военных академий. В общей сложности чуть более двухсот человек, чьи судьбы и карьеры определяли облик советских вооружённых сил.

Максим прибыл в Москву за два дня до начала. Жуков вызвал его сразу после декабрьских учений, дав понять, что присутствие технического консультанта на совещании обязательно. Максим понимал, что это совещание это не просто очередное мероприятие. Это был рубеж. Момент, когда руководство страны должно было либо признать необходимость коренных перемен, либо продолжать цепляться за старые догмы. И от того, какое решение будет принято, зависело всё.

Наркомат встретил его суетой последних приготовлений. В коридорах сновали командиры с папками, связисты проверяли аппаратуру, в большом зале заседаний расставляли стулья и развешивали карты. Максим прошёл в кабинет Жукова, где генерал армии просматривал проект своего доклада.

— Егоров, хорошо, что приехал, — Жуков поднял голову от бумаг. — Мой доклад почти готов, но я хочу, чтобы ты посмотрел раздел о техническом оснащении. Твои цифры, твои выводы. Если где-то ошибся, то поправляй.

Максим взял протянутые листы и углубился в чтение. Доклад Жукова был жёстким, почти безжалостным. В нём говорилось о неудовлетворительной подготовке войск, об отставании в средствах связи, о неправильном размещении складов и аэродромов, о неготовности командиров к современной войне. Это был не просто анализ, это был обвинительный акт. И Максим понимал, что далеко не всем в этом зале он понравится.

— Цифры верные, — сказал он, возвращая листы. — Но, товарищ генерал армии, вы отдаёте себе отчёт в том, что после такого доклада у вас появятся серьёзные враги?

— У меня они уже есть, — усмехнулся Жуков. — Павлов, Кулик, кое-кто из старых кавалеристов. Но я не для того надел генеральские погоны, чтобы молчать, когда армия катится в пропасть. Если мой доклад поможет переломить ситуацию, то пусть врагов будет хоть вдвое больше.

Максим кивнул. Он знал, что Жуков прав. И он знал, что сам будет выступать на этом совещании, пусть не с трибуны, но в кулуарах, в разговорах с командирами. Его задача была донести до них то, что он уже доказал на полигонах: новая техника работает. Новая тактика работает. И только от них зависит, будут ли они это использовать.

Совещание открылось двадцать третьего декабря в десять часов утра. Большой зал наркомата был заполнен до отказа. За длинным столом президиума сидели нарком обороны маршал Тимошенко, начальник Генерального штаба генерал армии Мерецков, секретарь ЦК ВКП(б) Маленков, другие руководители. В зале плотные ряды генералов и полковников, многие с орденами за Испанию, Халхин-Гол и финскую кампанию. Максим занял место в пятом ряду, рядом с Козыревым, который, как обычно, был в штатском и старался не привлекать внимания.

Первым выступал нарком Тимошенко. Его доклад был посвящён урокам советско-финской войны и состоянию боевой подготовки войск. Говорил он долго, обстоятельно, перечисляя недостатки: плохая организация взаимодействия, слабая инженерная подготовка, неумение командиров управлять частями в сложных условиях. Максим слушал и делал пометки. Многие вещи, о которых говорил нарком, совпадали с тем, что он видел на августовских учениях у Павлова. Проблема была системной.

Потом выступали командующие округами. Павлов, сидевший в первом ряду, поднялся на трибуну с видом человека, который уверен в своей правоте. Его доклад был гладким, обтекаемым. Он говорил о достижениях, о повышении боеготовности, о том, что Западный округ в целом готов к выполнению задач. О провале августовских учений он упомянул вскользь, как о мелком недоразумении. О сентябрьском разгроме и вовсе умолчал. Максим чувствовал, как внутри закипает раздражение, но сдержался. Сейчас не время для личных выпадов.

А потом на трибуну поднялся Жуков.

Он начал без предисловий, и с первых же слов в зале повисла тишина. Генерал армии говорил резко, чеканя каждую фразу. О том, что состояние связи в войсках неудовлетворительное и не обеспечивает управления в условиях, приближенных к боевым. О том, что аэродромы не замаскированы и самолёты стоят крыло к крылу, как на параде. О том, что склады боеприпасов и горючего расположены вблизи границы и станут первоочередной целью для вражеской авиации. О том, что командиры не умеют взаимодействовать, что пехота отстаёт от танков, что артиллерия бьёт без корректировки.

— Нам предстоит воевать не с папуасами, — произнёс он, и в зале пробежал гул. — Немецкая армия оснащена современной техникой, имеет боевой опыт и действует по отработанной тактике блицкрига. А мы до сих пор учим войска по уставам двадцатых годов. Если мы не перестроимся немедленно, нас ждёт катастрофа.

Максим видел, как меняются лица в зале. Одни и их было меньшинство слушали с одобрением. Другие хмурились. Третьи, и среди них Павлов, сидели с каменными лицами. Было ясно: Жуков наживает себе врагов. Но он не останавливался.

— Я настаиваю на немедленном пересмотре системы боевой подготовки, — продолжал он. — На внедрении новой техники, которую создал наш инженерный корпус. На изменении тактики. И я прошу наркома и товарища Сталина поддержать эти предложения.

Когда он закончил, в зале на несколько секунд воцарилась абсолютная тишина. Потом раздались жидкие аплодисменты, и затем они стихли. Тимошенко, сидевший в президиуме, что-то записывал. Маленков переглянулся с кем-то из соседей.

Следом выступали другие. Начальник ГАУ Кулик, старый артиллерист, разразился гневной речью о том, что новые танки это дорогостоящие игрушки, что проверенные временем 45-миллиметровые пушки прекрасно справляются с любыми целями, а все эти «катюши» это пустая трата ресурсов. Максим слушал и думал о том, что именно такие люди будут отвечать за артиллерийское снабжение армии, когда начнётся война. И от этой мысли ему становилось не по себе.

В перерыве он вышел в коридор, где курили и негромко переговаривались группы офицеров. К нему подошёл Павлов, впервые после сентябрьских учений заговорил лично, а не через посредников.

— Ну что, Егоров, — произнёс он холодно, — довольны? Ваш покровитель Жуков тут всех грязью поливает. А вы за его спиной, как всегда.

— Я ни за чьей спиной не прячусь, товарищ генерал-полковник, — спокойно ответил Максим. — Всё, что сказал товарищ Жуков, — это правда. И вы это знаете не хуже меня.

— Правда у каждого своя. — Павлов прищурился. — Но запомните: Москва это не полигон. Здесь свои законы. И не всем выскочкам здесь рады.

Он развернулся и ушёл, не дожидаясь ответа. Козырев, стоявший рядом, тихо произнёс:

— Кажется, ты ему крепко насолил.

— Это его проблемы, — ответил Максим. — Моя задача это не ему нравиться, а спасти армию.

Совещание продолжалось несколько дней. Выступали десятки докладчиков, одни поддерживали Жукова, другие критиковали, третьи осторожно лавировали. Максим не выступал с трибуны, но в кулуарах провёл десятки бесед. С командующими округами, с начальниками родов войск, с преподавателями академий. Он рассказывал о новой технике, о результатах декабрьских учений, о том, как меняется тактика при наличии БТР, РПГ и современных средств связи. Его слушали: кто-то с интересом, кто-то с недоверием, кто-то с откровенной враждебностью. Но слушали. И это было главное.

Двадцать восьмого декабря на совещание прибыл Сталин. Он появился неожиданно, без предупреждения, и занял место в президиуме. В зале мгновенно воцарилась тишина. Сталин не выступал, он слушал. Его присутствие словно наэлектризовало атмосферу. Каждый выступающий теперь чувствовал на себе тяжёлый взгляд Верховного и взвешивал каждое слово.

Двадцать девятого декабря слово взял сам Сталин. Его речь была короткой, но каждая фраза падала в зал, как гиря на весы.

— Товарищи, — начал он негромко, и все подались вперёд, чтобы не пропустить ни слова, — мы выслушали много докладов. Много споров. Одни говорят, что армия готова. Другие говорят, что не готова. Истина, как всегда, посередине. Но я хочу сказать вот что. Война с Германией неизбежна. Вопрос только в том, когда она начнётся. Товарищ Молотов и товарищ Берия докладывают мне, что Гитлер пока не готов к большой войне на Востоке. Возможно, у нас есть год. Возможно, меньше. Мы должны использовать это время с максимальной пользой.

Он сделал паузу.

— Я поддерживаю предложения товарища Жукова о пересмотре системы боевой подготовки и внедрении новой техники. Считаю необходимым усилить Генеральный штаб. И я принял решение о кадровых перестановках.

В зале стало тихо, как в склепе.

— Генерал армии Мерецков освобождается от должности начальника Генерального штаба и назначается командующим войсками Ленинградского военного округа. Начальником Генерального штаба назначается генерал армии Жуков.

По залу прокатилась волна, нет не шума, но какого-то коллективного выдоха. Кто-то одобрительно кивал, кто-то сидел с каменным лицом. Павлов, сидевший через несколько рядов от Максима, смотрел прямо перед собой, и лицо его было бесстрастным, как у статуи. Но Максим заметил, как сильно командующий Западным округом, сжимал подлокотники кресла.

— Командующий Западным особым военным округом генерал-полковник Павлов, — продолжил Сталин, и Павлов едва заметно вздрогнул, — остаётся на своём посту. Однако ему надлежит в кратчайшие сроки устранить недостатки, выявленные в ходе учений. Контроль за исполнением возлагаю лично на начальника Генерального штаба.

Это был компромисс. Павлов сохранял должность, но попадал под прямой и недвусмысленный надзор Жукова. Максим понимал: Сталин не хочет снимать Павлова сейчас, чтобы не создавать нестабильность. Но предупреждение прозвучало более чем ясно.

Тридцатого декабря совещание завершилось. Участники разъезжались по своим округам, увозя с собой новые директивы, новые указания и Максим надеялся, что новое понимание того, что война будет не такой, как они привыкли думать. Жуков, получив новое назначение, немедленно приступил к работе: его первый приказ в должности начальника Генштаба касался рассредоточения авиации и маскировки аэродромов. Тот самый приказ, о котором Максим просил ещё в сентябре.

Вечером тридцатого декабря Жуков вызвал Максима в свой новый кабинет, теперь уже кабинет начальника Генерального штаба. Это было просторное помещение с картами на стенах и массивным дубовым столом. Жуков выглядел уставшим, но довольным.

— Егоров, я хочу, чтобы ты остался в Москве, — сказал он без предисловий. — Неофициально. Никаких приказов, никаких записей в личном деле. Просто останься. Мне нужен человек, который понимает технику, понимает тактику и не боится говорить правду. Ты доказал, что ты такой человек. Ты нужен мне здесь.

Максим задумался. Он понимал, что это предложение означает разрыв с прежней жизнью. Завод в Красноярске: его детище, его команда останется без него. Но заводом теперь руководил Кошкин, и тот справлялся. А здесь, в Москве, решалась судьба всей армии.

— Я согласен, товарищ генерал армии, — ответил он. — Но у меня есть одно условие.

— Какое?

— Моя семья. Они в Красноярске. Я не видел их с конца октября. Я хочу, чтобы они были рядом. Хотя бы на Новый год.

Жуков улыбнулся: скупо, одними уголками губ, но всё же улыбнулся.

— Это я могу устроить. Звони им. Пусть приезжают. Встретишь здесь.

Максим полностью исполнил указание Жукова

И она приехала.

Тридцать первого декабря, когда последнее заседание совещания затянулось до позднего вечера, Максим получил записку от Козырева: «Встретил твоих. Ждём в гостинице „Москва“. Успевай к полуночи». Козырев не присутствовал на совещании так как его не приглашали, он был всего лишь майором, — но именно ему Максим поручил встретить Наталью с детьми на вокзале. То что он доверить только Козыреву.

Совещание закончилось в десять вечера. Максим, не задерживаясь ни на минуту, выскочил из наркомата и на служебной машине погнал на всех скоростях, что очень редкая удача в Москве. Через полчаса он уже вбегал в вестибюль гостиницы «Москва», где на диване сидели уставшие, но счастливые Наталья, Лариса и Ванятка. Рядом стоял Козырев, все с неизменной папиросой и двумя бутылками шампанского, которые он каким-то чудом раздобыл в предновогодней Москве.

— Папа! — Лариса бросилась к нему первой. Ванятка, как более взрослый, подошёл степенно, но тоже не удержался и обнял отца.

Наталья поднялась с дивана. Глаза её блестели.

— Ты всё-таки вырвался, — сказала она.

— Вырвался. — Максим обнял её, чувствуя, как уходит напряжение последних недель. — С наступающим, Наташа.

Номер, который им выделил Жуков, оказался небольшим, но уютным: две комнаты, стол, несколько стульев, диван. Козырев помог накрыть на стол: консервы, хлеб, колбаса, мандарины, всё, что удалось найти в Москве в последний день года. Шампанское поставили в центр. Ванятка тут же начал расспрашивать отца о танках, Лариса о том, будет ли ёлка. Максим отвечал, смеялся, гладил детей по головам, и на какое-то время забыл обо всём: о линии Сталина, о Павлове, о немецких дивизиях у границы.

За несколько минут до полуночи они включили радио. Из динамика донёсся знакомый голос диктора, читавшего новогоднее обращение. Потом был бой кремлёвских курантов. Первый удар, второй, третий… Двенадцатый удар возвестил о наступлении нового, 1941 года.

— С Новым годом! — хором сказали все.

Максим поднял кружку с шампанским, так как бокалов не нашлось и посмотрел на своих близких. Наталья, усталая, но счастливая. Лариса, уже клюющая носом, но упрямо не желающая идти спать. Ванятка, который по-взрослому чокнулся с отцом и Козыревым. И сам Козырев, верный друг и помощник, который всегда был рядом.

— За победу, — тихо сказал Максим.

— За победу, — повторили все.

Он пил шампанское и думал о том, что этот год станет решающим. Год, когда всё должно решиться. Год, к которому он готовился пять лет, с того самого дня, как попал в это время. Теперь у него была поддержка Жукова. Был неофициальный статус советника при Генштабе. Была новая техника, развёрнутая в производство. Была восстановленная линия обороны, о которой ещё не знал враг. Были диверсионные группы, готовые уйти в леса. И была семья, та самая, ради которой он всё это делал.

После полуночи, когда дети наконец уснули, Максим и Козырев вышли на балкон гостиничного номера. Над Москвой висела морозная ночь, и где-то вдалеке ещё вспыхивали редкие огни фейерверков.

— Ну что, Егоров, — сказал Козырев, закуривая, — теперь ты большой человек. Советник при Генштабе. Жуков у руля. Павлов под контролем. Техника идёт в войска. Кажется, мы сделали всё, что могли.

— Мы сделали много, — согласился Максим. — Но этого всё равно мало. Я знаю, что будет через полгода. И я знаю, что мы не готовы до конца. У нас нет времени. Нет времени, Козырев.

— У нас есть полгода, — ответил майор, выпуская дым в морозный воздух. — И мы используем их до последней минуты.

Максим посмотрел на звёздное небо над Москвой и молча кивнул. Впереди был 1941 год. Год, который изменит всё. И он должен был встретить его во всеоружии.