Октябрь — ноябрь 1940 года

Работы по программе «Рубеж» начались в середине октября. Первые эшелоны с вооружением, снятым со складов, двинулись к Минскому и Полоцкому укрепрайонам. Сапёрные батальоны, выделенные Жуковым из резерва, приступили к расчистке дотов и восстановлению подъездных путей. В гарнизоны начали прибывать военнослужащие. Работа шла медленно, но шла.

Максим мотался между Минском, Полоцком и Москвой, разрываясь между десятками неотложных дел. Он контролировал поставки орудий, проверял качество бетонных работ, инструктировал командиров гарнизонов, согласовывал с наркоматом выделение дополнительных радиостанций. Козырев взял на себя связь с заводами и обеспечение программы стройматериалами. Вдвоём они работали по шестнадцать часов в сутки, но Максим знал, что этого мало. Слишком мало.

Потому что линия это только часть обороны. Даже самая мощная линия бесполезна, если противник имеет свободу манёвра перед ней. Если его танковые колонны беспрепятственно катятся по дорогам, если его сапёры спокойно разминируют проходы, если его авиация безнаказанно бомбит доты с воздуха, то никакой бетон не выдержит.

Нужна была полоса обеспечения. Глубокая, эшелонированная зона заграждений, которая заставит врага замедлиться, развернуться, потратить время и боеприпасы. Которая измотает его ещё до того, как он выйдет к основной линии обороны. Которая превратит блицкриг стремительный, неудержимый в медленное, вязкое прогрызание.

Именно этим Максим и занялся параллельно с восстановлением дотов.

Всё началось с обычного совещания в штабе Западного округа. Павлов, всё ещё командующий, но уже заметно утративший былую самоуверенность, собрал начальников инженерной службы, артиллерии и тыла. Максим присутствовал как технический консультант. На повестке дня стоял вопрос о подготовке оборонительных рубежей на случай войны.

— Товарищи, — начал Павлов, — после последних учений нам указано усилить оборону. Я жду предложений от каждого.

Начальник инженерной службы, немолодой полковник, доложил о планах строительства противотанковых рвов и установки надолбов. Планы были старыми, ещё довоенными: рвы копать вручную, надолбы ставить гранитные, как в Карелии. Максим слушал и понимал, что это путь в никуда. Гранитные надолбы хороши, но их установка требует месяцев работы. Рвы, выкопанные лопатами, это каторжный труд тысяч людей, который может быть сведён на нет одним хорошим дождём.

Когда очередь дошла до него, он встал и подошёл к карте.

— Товарищи, разрешите предложить иной подход. То, о чём говорилось, это статика. А нам нужна динамика. Нам нужна полоса заграждений глубиной двести-триста километров от границы. Не просто линия, а целая система, которая будет тормозить противника на каждом шагу.

— И из чего же эта система будет состоять? — с сомнением спросил Павлов.

— Из нескольких элементов. Позвольте изложить по порядку.

Максим развернул свою папку, которую всегда носил с собой, и начал.

Мобильные отряды заграждения

Первое, что он предложил, это создание мобильных отрядов заграждения. Идея была проста: сапёрные подразделения, посаженные на грузовики повышенной проходимости, способные в течение нескольких часов выдвинуться на любой участок фронта и установить минное поле прямо на пути прорывающейся танковой группы.

— Традиционное минирование, — объяснял Максим, — это долгий процесс. Сапёры выходят на рубеж, выкапывают ямки, закладывают мины, маскируют их. На установку одного минного поля силами взвода уходит от четырёх до шести часов. За это время танки могут пройти двадцать-тридцать километров. Мы же должны уметь ставить заграждения быстрее, чем противник движется.

— Каким образом? — спросил начальник инженерной службы.

— С помощью механизации. Я предлагаю создать специальные минные заградители на шасси грузовиков. Принцип работы следующий: в кузове установлен бункер с противотанковыми минами, а сзади прицепное устройство, которое отрывает неглубокую борозду, укладывает в неё мину и присыпает землёй. Скорость постановки до десяти километров в час. Один такой заградитель может установить минное поле длиной в километр за пятнадцать-двадцать минут.

— Это что-то новое, — заметил полковник. — У нас таких машин нет.

— Будут, — твёрдо сказал Максим. — Я уже подготовил чертежи. Шасси от грузовика ЗИС. Бункер и укладчик изготавливаются в мастерских. Ничего сложного.

Он развернул схему. По рядам пробежал заинтересованный гул. Даже Павлов, обычно скептически относившийся к идеям Егорова, наклонился вперёд.

— Кроме того, — продолжил Максим, — каждый отряд должен иметь резерв мин и зарядов на грузовиках сопровождения. После установки поля сапёры немедленно снимаются с места и выдвигаются на следующий рубеж. Таким образом, один отряд может за сутки прикрыть три-четыре направления.

— Сколько таких отрядов вам нужно? — спросил Павлов.

— Для начала по одному на армию. В перспективе по одному на дивизию. Людей можно набрать из сапёрных частей, технику получить с заводов. Если начать сейчас, к весне мы будем иметь первые десять отрядов.

Павлов пометил что-то в своём блокноте и кивнул.

— Хорошо. Что дальше?

— Второе, — Максим перевернул лист, — управляемые фугасы.

Речь шла о мощных зарядах взрывчатки, закладываемых на ключевых объектах инфраструктуры: мостах, плотинах, узлах дорог, в теснинах и на перевалах. Заряды должны были подрываться не по таймеру и не при контакте, а по команде по радио или по проводам, в тот момент, когда вражеская колонна выходила на объект.

— Представьте себе, — объяснял Максим, — мост через Березину. По нему идёт немецкая танковая колонна. Если мы заминируем мост заранее и взорвём, когда на нём будет максимальное количество техники, мы не просто разрушим переправу. Мы уничтожим технику, которая на ней находится. И задержим продвижение на часы, а то и сутки. Пока противник наведёт понтонную переправу, пока подтянет сапёров мы успеем подвести резервы.

— А если мост понадобится нам самим? — спросил кто-то.

— Заряд закладывается, но не активируется. Взрыватель устанавливается только при угрозе захвата. Если противник не подошёл, то мост остаётся целым и используется нашими войсками. Если подошёл, то сапёр замыкает цепь.

— Это требует тщательной подготовки, — заметил начальник инженерной службы.

— Требует, — согласился Максим. — Поэтому я предлагаю уже сейчас составить перечень ключевых объектов в полосе двести-триста километров от границы. Заложить заряды в мирное время, замаскировать, подвести провода к пунктам управления. В случае войны сапёрам останется только вставить взрыватели и замкнуть цепь.

— А как же радиоуправление? — спросил Козырев, сидевший в углу. — Ты упоминал радио.

— Радио это перспектива. Пока нет надёжных систем, которые не боялись бы помех. Но я работаю над этим с товарищем Соколовым. Думаю, через пару месяцев у нас будет опытный образец.

Идея управляемых фугасов понравилась даже скептикам. Слишком очевидной была её эффективность.

Противотанковые надолбы нового типа.

— Третье, — Максим перевернул ещё один лист, — надолбы.

Традиционные надолбы представляли собой гранитные или железобетонные пирамиды, врытые в землю в несколько рядов. Их установка требовала огромных трудозатрат и времени. Каждую глыбу нужно было доставить, выгрузить, вкопать, выверить. За световой день взвод сапёров мог установить не более двух-трёх десятков надолбов.

— Я предлагаю сборные железобетонные конструкции, — сказал Максим, показывая чертёж. — Надолб состоит из трёх частей: основания, средней секции и навершия. Все три части отливаются на заводе и доставляются к месту установки грузовиками. На месте они собираются, как детский конструктор, и скрепляются цементным раствором. Время установки одного надолба сокращается в пять-шесть раз.

— А прочность? — спросил начальник инженерной службы.

— Достаточная, чтобы остановить средний танк. Если же танк тяжёлый, надолб его задержит, танк либо упрётся в него и потеряет ход, либо попытается объехать и подставит борт под огонь. Надолбы не предназначены для полного блокирования. Они предназначены для замедления и канализирования. Противник вынужден искать обходы, а мы эти обходы пристреляем.

— И сколько таких надолбов можно изготовить за месяц? — спросил Павлов.

— При наличии двух бетонных заводов, то до тысячи штук. Этого хватит, чтобы перекрыть десять-пятнадцать километров танкоопасного направления.

— Начинайте, — коротко сказал Павлов. — Что ещё?

Ложные укрепрайоны

— Четвёртое, — Максим вытащил новую схему, — ложные цели.

Идея была проста до гениальности. Создавать на местности фанерные макеты дотов, орудий, танков, даже целые ложные аэродромы с макетами самолётов. Противник, обнаруживая их с воздуха, будет тратить боеприпасы на бомбардировку пустых позиций. Его разведка будет передавать неверные данные, его командиры будут принимать ошибочные решения.

— Один ложный дот стоит десять рублей, — объяснял Максим. — Одна авиабомба, потраченная на него, стоит сто. Экономика простая. Кроме того, ложные цели отвлекают авиацию от реальных укреплений. Пока бомбардировщики утюжат фанеру, настоящие доты живут.

— А не разберутся? — спросил кто-то. — Разведка у немцев хорошая.

— Разберутся, конечно. Но не сразу. А пока разберутся мы выиграем несколько дней. В обороне каждый день на вес золота.

— И ещё, — добавил он, — ложные укрепрайоны можно использовать для прикрытия минных полей. Противник, обнаружив «дот», будет стараться обойти его. А обход мы заминируем. Таким образом, ложная цель направляет врага в огневой мешок.

Идею утвердили без возражений.

Затопление низин

— Пятое, — Максим указал на карту, — водные заграждения.

Речь шла об использовании гидротехнических сооружений: плотин, шлюзов, дамб, для затопления низин перед наступающим противником. Белоруссия богата реками и болотами. Если заранее подготовить систему водосбросов, можно за несколько часов превратить обширные участки местности в непроходимые топи.

— Танк не пройдёт через болото, — объяснял Максим. — Пехота может, но без танков она уязвима. А ждать, пока сапёры наведут гати, это потеря темпа. Мы этим воспользуемся.

— Это потребует согласования с гражданскими властями, — заметил Климовских. — Затопление полей это потеря урожая.

— Потеря полей это меньшее зло по сравнению с потенциальной потерей Минска, — отрезал Максим. — Я предлагаю заранее определить участки, которые могут быть затоплены, и подготовить систему сброса воды. В мирное время поля используются как обычно. В случае войны уже открываются шлюзы.

Павлов, поколебавшись, кивнул.

Лесные завалы

— И последнее, — Максим развернул последнюю схему, — лесные завалы.

Суть была в том, чтобы заранее подготовить к подрыву лесные массивы вдоль основных дорог. В нужный момент заряды подрываются, и вековые сосны падают поперёк дороги, создавая труднопроходимый завал. Растащить его быстро невозможно, нужна тяжёлая техника и много времени.

— Один такой завал может задержать колонну на несколько часов, — говорил Максим. — А если сделать их несколько, на разных рубежах, противник будет ползти, а не наступать. И мы опять таки выигрываем время для подтягивания резервов.

— А не проще ли просто взорвать мосты? — спросил кто-то.

— Мосты это разовое препятствие. Взорвал и забыл. А лесной завал противник будет разбирать под огнём нашей артиллерии. Это совсем другое дело.

Совещание затянулось до вечера. Обсуждали детали, спорили о сроках, согласовывали планы. Максим устал до изнеможения, но чувствовал странное удовлетворение. Впервые за долгие недели он видел, как генералы пусть и не все, но всерьёз воспринимают его идеи.

Когда все разошлись, Козырев подошёл к нему с неизменной кружкой чая.

— Ну, теперь у тебя целая система, — сказал он, садясь напротив. — Отряды заграждения, фугасы, надолбы, ложные доты, вода, лес. Ты превращаешь Белоруссию в лабиринт.

— Лабиринт — это хорошо, — ответил Максим, отхлёбывая чай. — В лабиринте можно заблудиться. Можно потерять время. А время сейчас это наш главный союзник.

— А если не успеем?

— Должны успеть. Другого выхода у нас нет.

Он подошёл к окну. За стеклом темнело. Октябрьский ветер гнал по улице пожухлые листья. Где-то там, за лесами и полями, уже готовились к броску немецкие дивизии. И Максим знал, что каждая такая идея, каждое инженерное решение это ещё один камень, брошенный под гусеницы вражеского блицкрига.

Он вернулся к столу и начал писать следующий документ. Утверждённые предложения нужно было превратить в конкретные приказы, планы, сметы. Нужно было организовать производство минных заградителей, запустить отливку сборных надолбов, развернуть изготовление макетов. Работы непочатый край.

Но Максим знал, что справится. Потому что здесь, в этом времени, у него были не только знания из будущего. У него были люди, готовые работать. У него была поддержка Жукова. И у него была цель, от которой он не отступит. Ни на шаг. Ни на минуту.

Потому что каждая минута сейчас стоила жизни. Тысяч жизней. Может быть, миллионов. И он не имел права терять ни одной.

Когда Козырев вышел, оставив на столе недопитую кружку чая, Максим ещё некоторое время сидел неподвижно, глядя на разложенные карты и схемы. Мысли его были далеко: там, где через несколько месяцев должны были встать надолбы, затаиться в засадах мобильные отряды, замереть под землёй скрытые фугасы. Он перебирал в уме детали, проверял расчёты, пытался найти слабые места. И не заметил, как задремал, уронив голову на скрещённые руки.

Разбудил его осторожный стук в дверь.

— Товарищ Егоров, — голос дежурного офицера звучал приглушённо, словно тот боялся потревожить, — к вам посетители. Говорят, из Красноярска.

Максим вскинул голову, не понимая. Из Красноярска? Кто мог приехать из Красноярска в Минск без предупреждения? Кошкин? Нет, Кошкин не бросил бы завод. Воронцов? Тоже вряд ли. Неужели…

Он встал, одёрнул гимнастёрку и быстрым шагом вышел в коридор. У входа в штаб, в тусклом свете керосиновой лампы, стояла Наталья. На ней было простое дорожное пальто, на голове платок, сбившийся набок от долгой дороги. В одной руке она держала небольшой чемодан, в другой ладошку Ларисы. Ванятка стоял чуть позади, держась за материнскую полу, и с любопытством оглядывал незнакомые стены.

— Наташа? — выдохнул Максим, не веря своим глазам.

Она подняла голову, и он увидел, как в её глазах блеснули слёзы, то ли от радости, то ли от усталости, то ли от всего сразу.

— Ты писал, что скоро будешь, — сказала она тихо, — а мы всё ждали и ждали. И я решила: если гора не идёт к Магомету, то Магомет пойдёт к горе. Поездом. С пересадкой в Москве.

Максим в три шага пересёк коридор и обнял её, так крепко, до хруста, как не обнимал уже много месяцев. Лариса, оказавшаяся зажатой между родителями, возмущённо пискнула, и он рассмеялся, подхватывая дочь на руки.

— Папа, у тебя колючие щёки! — заявила Лариса, отбиваясь.

— Не брился, — признался Максим. — Работа, дочка.

Ванятка, не выдержав, тоже бросился к отцу. Максим опустился на корточки и обнял обоих детей разом, чувствуя, как к горлу подступает комок. Он не видел их с начала августа. Сейчас был конец октября. Почти три месяца. Для детей это вечность. Для него тоже.

— Как вы добрались? — спросил он, поднимаясь. — Почему не предупредили? Я бы встретил, организовал бы…

— Хотела предупредить, — ответила Наталья, вытирая глаза рукавом, — но потом подумала: если предупрежу, ты начнёшь суетиться, отвлекаться от дел. А мне нужно было просто увидеть тебя. Хотя бы на день. Хотя бы на час.

Козырев, появившийся в коридоре с неизменной папиросой в зубах, оценил обстановку и понимающе усмехнулся.

— Так, Егоров, — сказал он тоном, не терпящим возражений, — на сегодня твои инженерные решения подождут. Я сейчас распоряжусь насчёт комнаты в гостинице. И ужина. Дети наверняка голодные.

— Мы в поезде ели, — робко возразила Наталья.

— Поездная еда это не еда, — отрезал Козырев. — Идите, идите. Завтра всё обсудим.

Вечером они сидели втроём в небольшой гостиничной комнате; Максим, Наталья и Козырев, который после ужина деликатно удалился, оставив семью наедине. Дети, накормленные и умытые, уже спали на широкой кровати, укрытые одним одеялом на двоих. Лариса прижимала к груди плюшевого мишку, с которым не расставалась с самого Красноярска. Ванятка во сне что-то бормотал про танки.

— Рассказывай, — попросила Наталья, когда они остались вдвоём за маленьким столиком у окна. — Что у тебя тут? Чем ты занят? Твои письма такие короткие, что из них ничего не понятно. «Жив, здоров, работаю». Что за работа?

Максим помолчал, собираясь с мыслями. Он не мог рассказать ей всего, все-таки военная тайна, секретные объекты, планы, о которых не должен знать никто. Но что-то рассказать был должен. Хотя бы для того, чтобы она понимала, ради чего он пропадает.

— Я восстанавливаю старую линию обороны, — начал он. — Ту, что построили ещё в тридцатых, а потом бросили. И ещё придумываю, как сделать так, чтобы враг, если он придёт, застрял здесь надолго. Надолбы, минные поля, завалы, фугасы. Всё, что может задержать его танки и дать нашим войскам время подготовиться.

— Это опасно? — спросила она.

— Нет, — он покачал головой. — Я же не на передовой. Я в штабе, за картами. Самая опасная вещь в моём кабинете это карандаш.

Наталья улыбнулась, но в её глазах всё равно осталась тревога. Она слишком хорошо знала своего мужа, чтобы поверить в безобидность его работы.

— А как завод? — спросил он, чтобы сменить тему. — Как Кошкин? Справляется?

— Справляется, — ответила она. — Танки идут по плану. Рукавишников закончил очередную партию РПГ. Соколов и Лосев запустили цех по производству радиостанций. Всё работает. Они спрашивают о тебе. Ждут, когда ты вернёшься.

— Я вернусь, — пообещал он. — Как только закончу здесь.

— А когда ты закончишь?

Максим не ответил. Он и сам не знал. Работа над «Рубежом» была рассчитана на месяцы. А потом будут новые задачи, новые учения, новые планы. Война приближалась, и с каждым днём он чувствовал это всё острее.

— Я хочу, чтобы ты знала, — сказал он наконец, беря её за руку. — Всё, что я делаю здесь, — это ради вас. Ради тебя, ради детей. Чтобы, когда придёт беда, вы были в безопасности.

— Я знаю, — тихо ответила она. — Поэтому и приехала. Чтобы ты помнил, ради кого ты всё это делаешь.

Они просидели так до глубокой ночи, разговаривая о простых вещах: о детях, о заводе, о красноярских новостях. Максим рассказывал о Минске, городе, который Наталья никогда раньше не видела. О его улицах, соборах, о людях, которые пока ещё не знают, что их ждёт. Она слушала, положив голову ему на плечо, и иногда задавала вопросы.

Утром, когда Максим проснулся, Наталья уже собирала чемодан. Дети, сонные и недовольные ранним подъёмом, одевались.

— Уже? — спросил он.

— Уже, — ответила она, и в её голосе прозвучала та же твёрдость, что и всегда. — Поезд через два часа. Мы не можем остаться надолго, учеба же.

Максим кивнул. Он понимал, что она права, да и в Красноярске намного безопаснее чем здесь. Но отпускать их всё равно было тяжело.

На вокзале, прощаясь, он обнял каждого: сначала Ларису, которая прижимала к себе всё того же мишку и хныкала, что не хочет уезжать, потом Ванятку, который по-взрослому пожал отцу руку. Потом обнял Наталью.

— Береги себя, — сказала она ему на ухо. — И возвращайся. Мы ждём.

— Обязательно, — ответил он.

Поезд тронулся, и Максим долго стоял на перроне, глядя, как удаляется состав, увозя его семью обратно в Красноярск. В этот момент он чувствовал себя не генеральным конструктором, не техническим консультантом при Генштабе, а просто мужем и отцом, который провожает своих близких и не знает, когда увидит их снова.

Но он знал, ради чего всё это. Ради того, чтобы через год, когда над Минском завоют сирены воздушной тревоги, у его семьи было место, где можно укрыться. Ради того, чтобы враг, пройдя двести километров от границы, упёрся в стену огня и бетона и остановился. Ради того, чтобы у страны был шанс выстоять.

Он развернулся и пошёл обратно в штаб. Впереди ждали новые задачи, новые планы, новые бессонные ночи. Но теперь у него было что-то ещё, такая короткая встреча, которая напомнила ему, ради чего он сражается.