Воспоминания — это то, чего никогда не существовало, но их можно воскресить. Всеобъемлющие, точно стремительная воронка в горловине черной дыры. Неподвластные пониманию и скрывающие разгадки в невидимых разломах, покрытых пластами мутных водных масс, подобно Бермудскому треугольнику. Воспоминания не имеют плотности, цвета, веса и формы, но принимают любые обличья, окрашиваются во всякие оттенки и заполняют всевозможные пространства расползающихся сердечных трещин, стоит только дотронуться, всколыхнуть, обернуться…

Воспоминания подобны песку. Безжалостно ускользают, просыпаясь сквозь трещинки глиняных сосудов. Тонкие, едва уловимые песчаные полотна в мгновение пропадут из виду, подхваченные ветерком и растерзанные им. Сосуд будет наполнен снова, и снова, и снова… Песчаные нити продолжат рваться наружу сквозь острые щербатые дырочки. Но сосуд никогда не опустеет, его шепот не стихнет, а трещины не зарастут, чтобы больше не дать песку тревожить больную почву.

Воспоминания подобны воде. Не вовремя бурлят, пенятся, вздымают и безжалостно топят в своих пучинах заветные суда. Разыгравшаяся буря неподвластна ни сердцу, ни разуму. И только когда погибнет последний истерзанный луч света, когда обрывки и обломки сдавшихся чувств прибьются к уставшему берегу, когда рана до краев наполнится солью, зашипит, стерпит в очередной раз и вновь остынет, тогда муть спадет, и в воде прояснятся успокоение и надежда. Но ненадолго — до следующей схватки с обрывками прошлого.

Воспоминания подобны семени. Волей судьбы брошенное неловким движением семечко прорастает, крепчает, вонзается извивающимися корнями, дырявит острыми ветвями грудь. Выкосить или залить ядом не получится. Где-то останется нетленный росток, удержится за сердечный край, размножится заново. А в другой раз, когда это необходимо, засеять душу воспоминанием не получится. Капризное зерно не в каждом приживается, но если уж поселится, то не отбиться, не избавиться.

Порой люди боятся, что их воспоминаний меньше, чем того требует Бог, душа или что-то еще… Неизвестно, чем измеряется глубина пережитого, но память знает, насколько объемными и увесистыми должны быть последствия. Поэтому, откликаясь уже не в людях, точнее не только в людях, воспоминания становятся памятью природы, мира и даже Вселенной.

— Леонид Маркович, дорогой, могли бы вы поторопиться. Мы так до обеда не соберемся, а там такое пекло начнется…

Варвара Степановна подгоняла Леонида Марковича, следовала за ним по пятам, вздыхала и сетовала на убегающее время.

Он нехотя собирался, метался из угла в угол, толком ничего не совершая, изображая больную забывчивость и рассеянность.

— И чего я там не видел? — ворчал он. — Кешу вот как я оставлю? А? Кто за Кешей-то приглядит?

— Ничего вы там не видели, — с нетерпеливой радостью в голосе заканчивала его фразы Варвара. — А с Кешей за пару часов ничего не случится.

— С собой, может, его взять?

— Ну возьмите с собой.

— А вдруг дождь пойдет?

— Да какой дождь! Весь август пекло невыносимое.

— А если он сбежит? Потеряется?

— Ну не берите.

— Как же быть… Как быть…

Пока Леонид Маркович сопротивлялся и не принимал неожиданное известие о поездке на озеро, Варвара Степановна по-хозяйски прибирала беспорядок на кухонном столе, оставленный после завтрака. Расшторивала окна, поливала поникшие герани и декабристы. Уговоры и сборы длились слишком долго, и Гера, который должен был дожидаться их дома, решил забежать сам, предчувствуя, что заминка неспроста.

— Дядь Лёнь, ну все на озере уже, одни мы остались, — с неизменной улыбкой на лице и заботой в голосе укорил Гера.

— Что, прямо все?

— Конечно. Такое событие. Каждый год собираемся смотреть.

— Ладно, иду я, иду, — пробормотал Леонид Маркович, прижал Кешу к груди, а потом усадил его на вязаный коврик у камина. — Ты, дружок, охраняй дом, — наставительно наказал он.

Они вышли и направились за двор, минуя мостик и луг. Касаясь пышущей жаром листвы. Изнемогая от пекла и отмечая в другой раз не выходить в жару без головного убора, сокрушаясь на забывчивость.

— Еще за Аленкой зайдем, — переменившись в лице, серьезно добавил Гера.

Леонид Маркович с жалостью и упреком взглянул на него.

— Да ладно вам, дядь Лёнь, — Гера будто отмахнулся от взгляда словесными оправданиями. — Я уже все понял и принял.

— Правда?

— Правда. Так, только по-дружески предложил подвезти.

— А она что?

— Согласилась. Только спросила, можно ли поедет не одна.

— А ты что?

— А что я? Сказал: «Конечно».

— Так она что же, с бабушкой поедет? У той ведь давление, давно никуда не ходит, — взволнованно вставила Варвара Степановна.

— Сомневаюсь, — мрачно отрезал Гера. — Я машину Петра не видел, но он каждый год приезжает на цветение лотосов. Видимо, в этот раз на автобусе в Сагибово добирался.

— Не может быть! — Варвара Степановна решительно замотала головой. — Не такой он человек. Такие, как он, комфорт ценят, роскошь, чистоту, в конце концов. Ни в каком автобусе, так же как и в твоем захудалом уазике с запачканным салоном и твердыми креслами, он бы не поехал.

— Ну, кто его знает, — с надеждой вздохнул Гера, опуская взгляд под ноги, мысленно теряясь в бесконечных зарослях клевера и осоки.

— А вообще, я как-то мимо шла и разговор Аленкиной бабушки слышала. Он им в почтовом ящике лекарство оставил. Как я поняла, Аленка его раз в месяц просила об услуге, а в этот раз он не зашел, денег не взял, не сообщил — в ящик кинул, и все. Они расстроились, что отказался в следующий раз помогать.

— А я на что? — возмутился Гера. — В аптеку, что ли, не заеду?

— Ну, там по рецепту какое-то. Старушке каждый раз за бумажкой в город тяжело мотаться, в очередях сидеть, а Петр вроде как и без документов мог купить.

Гера ревниво прыснул, понимая, что дело в другом и встречи их случались совсем не поэтому.

У машины их ждали Геля с Мишкой. Мальчик недовольно хмурился, то и дело поправляя панамку, которая держалась за подбородок резинкой. Панамка норовила свалиться на пыльную землю и остаться незамеченной и брошенной. Уставшая от капризов бабушка сдвигала панамку обратно на лоб, идеально ровно и безукоризненно, будто на озере существовал панамочный фейсконтроль.

— Заждались? — Гера кивнул им и открыл двери авто. — Усаживайтесь. Я за Аленкой схожу. Быстро.

Он умчался, но пассажиры, кроме ребенка, не спешили занять свои места в душном, нагретом солнцем салоне. Да и любопытство одолевало каждого из них: взъерошенный, спешащий во двор напротив Гера выглядел бойко, будто готовился помериться с врагом силами. Расправив широкие плечи, выгнув и без того показательно могучую грудь, он богатырем остановился у низенькой калиточки, крикнув в сторону дома, будто нараспев: «А-ле-на-а-а!»

Девушка выскользнула из-за трепыхавшихся на сквозняке занавесок дверного проема, точно жемчужная ниточка, рассыпающаяся звуками, бликами, искрами прямо в его ладони. То есть ему хотелось бы, чтобы в его ладони, но он сжал их, а вместе с ними и чувства, решительно крепко и ответственно, чтобы не мешать чужому счастью.

— Ты же говорила, что будешь не одна? — пытаясь скрыть волнение, спросил он.

— Не одна, — радостно прозвенела она и вынула из вязаной сумочки пластиковый контейнер. — Посмотри, кого в огороде поймала! Надо этого товарища к озеру подвезти, как думаешь, Федюнь? Не место ему на капустной грядке.

Она засмеялась. Ее смех рассыпался по холодной почве увесистыми жемчужными камешками. Гера улыбнулся, а потом рассмеялся вместе с ней, взяв прозрачную коробочку с тритоном, который прижался к уголку и замер.

— Ну поехали, — с прежней мягкостью в голосе произнес Гера, выдыхая весомое напряжение.

— Поехали, — одаривая его все тем же искрящимся взглядом, ответила Алена.

Пассажиры на другой стороне улицы, будто расколдованные, зашевелились, оторвали взгляды и принялись усаживаться в темно-зеленое авто.

Леонид Маркович никогда не видел, как цветут лотосы. Всю свою городскую жизнь он любовался пестрыми клумбами и пышными венками, украшающими входы кофеен. Он даже не думал, что в маленьком поселке случаются особенные природные явления, ради которых собирается добрая часть жителей, чтобы просто посмотреть, полюбоваться, вспомнить…

Неожиданные затишье и радость разносились ветерком, бросались воздушными массами из рук в руки, били по лицам, отрезвляя и бодря. Солнце укрывало и обнимало золотой вуалью сказочные водяные цветы. Лотосы густым строем замерли на озерной глади, обступили воду со всех сторон и заняли полные позиции, оставив лишь скромный водяной ободок у берега. Они будто приглашали самых смелых шагнуть в ледяную воду, наклониться, прикоснуться, сорвать бутон, который, казалось, искусно вылеплен из тончайшего фарфора. Плотные темные листья, поддерживающие цветочные головки, как нельзя кстати подчеркивали всю нежность и сладость цвета — скользившего от призрачно-розового к невинно-белому.

— Это так прекрасно! Каждый год я смотрю на них, и чувство волшебства и вдохновения не ослабевает.

Агата поравнялась с Леонидом Марковичем, который наблюдал за озером в стороне ото всех. Она чувствовала его одиночество и тоску, нахлынувшие вдруг и отразившиеся в этом уверенно-устремленном в даль взгляде. Такой взгляд был у многих — наполненный воспоминаниями и жизнью, имеющий вес и температуру, способный обжечь или остудить, заразить или оттолкнуть. Агате он тоже был знаком.

— Лотосы входят в число семи чудес региона, — продолжила она, уже не обращая внимания на собеседника, рассказывая будто этой воде или солнечному свету, от которого приходилось сощуривать глаза. — Самые большие плантации лотосов находятся всего в двух озерах Архаринского района: первое — озеро Долгое, а второе — это наше озеро Кривое. Разве не удивительно, что нам выпал такой дар? А вы знаете, откуда на нашем озере взялись лотосы?

Леонид Маркович задумчиво посмотрел на нее и отрицательно мотнул головой. Он и не подозревал, что к чудесам природы временами причастны люди. Снова окинул взглядом озеро и приготовился слушать.

Где-то по отмели, с краю бело-розовой шапки промчался кулик, пытаясь поймать мельтешащую стрекозу, которая будто дразнила его, останавливаясь и замирая в полете и снова набирая скорость. В птичьей охоте и отстраненности к окружающим чувствовалось уже волнение приближающейся осени. Маленькие птицы готовятся к полету, не дожидаясь холодов, в поведении их заранее читаются и тоска о еще не покинутой родине, и предчувствие погибели в пучине, когда слабеющие выбиваются, покидают клин.

Агата помолчала и продолжила:

— В Ивановке живет удивительная семья. В общем-то, обычная, но совсем не простая. Это супруги Титоренко — Александр и Татьяна. У них случилось большое несчастье, которое мучило их, не успокаивалось, не затихало. В аварии погибла их дочка. А воспоминания такая вещь — или задушат, или наполнят силами до краев, — уж как сам решишь с ними мириться. Они решили не прятать, не хранить в темноте. Помню, в новостях тогда показывали, как Александр сказал, что до его плеча будто ангел дотронулся пером и шепнул, что нужно делать. И вот теперь каждый август мы любуемся этой небесной красотой. Каждый цветочек будто соткан из хрупких перышек.

— Так это они посадили лотосы на нашем озере? — уточнил Леонид Маркович.

— Нет, не здесь, — продолжила Агата. — В Ивановке. Они посадили лотосы в память о дочери. Правда, попытки их длились целых три года: семена не приживались, ростки погибали, поначалу все было впустую. Победную партию семян они даже возили к настоятелю в храм, чтобы освятить. А когда все удалось, случилось наводнение. Александр и Татьяна тогда переживали, что прижившиеся лотосы уничтожены. Но они не погибли, представляете? Вода унесла цветы и воспоминания дальше. И Кривое тоже ухватило частицу этой жизни. Я как представлю, что они пережили, как волновались за погибшие ростки, — у меня мурашки по коже… Если подумать, на земле столько горя, но если не хранить его внутри, выпустить, открыть душу, то непременно произойдет чудо, которое и остальных научит жить.

Леонид Маркович смотрел на нее, хотел похвалить, восхититься, поделиться грустью, но не знал, что на самом деле должен сказать: история, рассказанная Агатой, была как тот самый цветок лотоса — невероятной и неописуемой. Он представил, проникся историей, чувствовал, будто часть ее принадлежит и ему, а если и не принадлежит, то существует именно потому, чтобы донести что-то важное, что-то исцеляющее и подсказывающее.

Горе, которое учит, напутствует других жить, ценить и беречь жизнь. Несчастье, разделившееся и отдавшее себя по частям сотням других людей, но не болью, а чудом, прекрасным цветком, который является символом возрождения, вечности души человеческой.

Агата помолчала, потом направилась к воде, подступив к самому краю узкого берега. Леонид Маркович оглядел людей вокруг. Поискал глазами Геру и остальных.

Гера с Аленкой о чем-то оживленно беседовали в сторонке, не жалуя озеру ни единого взгляда, но с упоением утопая в разговоре друг с другом. Геля бродила с Мишей, указывая рукой в сторону бесконечных лотосов и что-то объясняя ему. Надя и Варвара Степановна расстелили плед на траве и синхронно дули на кипяток, едва налитый из термоса в пластиковые походные кружки.

Небо неожиданно потемнело, переменилось, нахмурилось. Еще мгновение предупреждающе помолчало, а потом закашляло грозным раскатом, прогоняя шумную толпу по домам.

— А я так и знал, что будет дождь, — назидательно тряся указательным пальцем, выпалил Анатолий, проносясь мимо Леонида Марковича.

Варвара и Надя расстроенно, но снова синхронно плеснули кипяток на кудрявую траву и засобирались. Геля с внуком не раздумывая заторопились к машине. Гера и Аленка продолжали стоять в эпицентре мечущейся толпы.

Леонид Маркович наблюдал поодаль, не решаясь подойти, будто происходящая сцена была ему знакома — не в этой жизни, где-то давно, в нереальности и несбыточности воспоминаний, но она случалась и с ним.

— Ты, наверное, не рада, что одна поехала? — донеслось до Леонида Марковича робкое, сбивчивое вопросительное признание Геры.

— Почему одна? Я же с тобой. И почему не рада? Видишь же, как улыбаюсь? — наивно протараторила она, волнуясь и вытирая с лица первые дождевые капли.

— Я думал, ты без него не поедешь.

— Да без кого «без него»? — нервничая, выпалила Аленка.

— Ну без этого, городского твоего…

— Какого городского?

— Ну Петр, жених твой, не приехал сегодня. Я думал, ты с ним поедешь.

— Какой еще жених, Федь?! Ты что, на солнце перегрелся?! — Аленка развела руками, а потом подошла совсем близко и потрогала его широкий лоб своей тонкой, почти детской ладошкой. — С чего ты взял, что этот фрукт — мой жених, ну скажи? Разве у нас с ним есть что-то общее?

— Что же он вечно приезжает, у дома твоего маячит, тачкой своей крутой красуется? И ты, только его увидишь, не идешь, а порхаешь мимо, до того счастливая, что аж светишься вся изнутри… — Гера убрал ее ладонь со лба и отстранился.

— Не понимаю, о чем ты, — обиженно и расстроенно ответила Аленка, замечая, что люди вокруг расходятся, озираясь. Она желала уйти вслед за ними, вытечь, исчезнуть из памяти этого места и этого разговора. — Петр назойливый и глупый. Проходу не дает. Не понимаю, чего он вечно ждет у моего дома. А я показывалась на улице, только когда появлялся ты. И от счастья, может быть, светилась только поэтому. Если ты так ничего и не понял, то ты еще глупее, чем Петр твой.

Она обиженно сложила руки на груди, нахмурилась и рванула прочь. Гера в попытке остановить ее поймал за руку, притянул ближе.

— Так ты что же, и в город к нему не собиралась? — Дыхание Геры будто подхватил озерный ветер, придавая силы порывам и страстям.

— Нет…

— И перспективы его тебе не нужны были?

— Да нет же! Какие еще «перспективы»?.. Я сразу ему от ворот поворот дала — только он не понимает ничего. А как заглянет, так не выгонишь. Надоел мне, ужас…

— И любви у вас никакой не было?

— Нет, конеч…

Оборвав Аленку на полуслове, дернув локтем, будто поставив в воздухе галочку, закричав куда-то в небеса счастливое «ес!» и вытирая мокрое от первых капель лицо ладонями, Гера вдруг осознал, что больше ни за что не готов быть нерешительным и несмелым дураком.

— Да к чему ты это все?.. Расспросы, расспросы… — Аленка нервничала, жалась от сковавшего берег холодного ветра, озиралась на бегущих, предчувствующих ливень людей.

— Я-то?

— Да, ты!

— Люблю тебя, вот чего…

Бросив рваную фразу, Гера уверенно и крепко заключил Аленку в объятия, одновременно украв ее поцелуй. С нахальным напором, будто штурмуя неприступную крепость и не оставляя шанса вырваться из плена, он продолжал прижимать ее к себе и целовать, пока она не перестала биться и отталкивать его, будто хрупкая, пойманная в клетку птичка. Сдалась она через пару мгновений, потому что на самом деле взаимно мечтала о том же. Обвила его крепкую шею тонкими запястьями, прижалась, подтянулась, встав на носочки, чтобы оказаться еще ближе, будто это было возможным теперь, когда они и так сделались одним целым. Дождь хлынул сильнее, мелкий и частый, точно из садовой лейки с широким, щедро продырявленным носом. Но, не чувствуя мира вокруг и земли под ногами, не теряя больше времени, которое теперь становилось другими воспоминаниями, и теряясь в собственных эмоциях, так долго погибавших в нерешительности, их губы неловко смыкались в поцелуе, его руки крепко, но бережно грели ее в объятиях, а она дрожала и становилась хрупче, невесомее, нежнее.

Леонид Маркович слышал весь разговор, видел дождь, видел жизнь и медленно, не боясь промокнуть, шел к сидящим в машине. Ожидавшие внутри, не решаясь тревожить чувства, которые оказались сильнее стихии, смотрели сквозь дождевые струйки на окнах, как в сильных объятиях Геры пряталась от дождя и холода хрупкая Аленка. Наблюдали, как липнет к ее полупрозрачному телу тончайшая ситцевая ткань намокшего до нитки платья. Как льнут завитки ее волос нестройными прядками к шее, лбу и щекам. Как Гера кружит ее, останавливаясь, чтобы снова поцеловать, и как кружатся их головы и мир вокруг, заставляя дождь лить сильнее, а воспоминания всех и каждого прорастать глубже.