— Доброе утро!

— А?

— Вы на кой там ковыряетесь, дядь Лёнь? Потеряли, что ли, чего?

Гера с прежней доброжелательностью и светлой открытостью пробирался сквозь заросли сорняков к Леониду Марковичу. Тот же, с трудом разогнув уставшую поясницу, недовольно глянул на Геру, вытер вспотевший лоб и затряс рукой так, словно очерчивал в круг все произрастающее и пахнущее на его территории.

— Сам ты ковыряешься… — тяжело дыша, выдавил Леонид Маркович. — Территорию в порядок привожу… Этот край прополю к обеду, остальное завтра… На вечер еще дел куча: и в доме, и во дворе. Вон, видишь, в беседке мусор вымел и скатерть на столе закрепил — теперь как в кино, можно чай подавать и любоваться цветами. Цветы, правда, все завяли…

— Да вас не узнать, дядь Лёнь. — Гера принялся дергать щирицу и спутанный пырей. — Вы теперь прямо как настоящий сельский житель. Питаетесь прилично, на прогулку по вечерам, смотрю, выбираетесь, за порядком в доме следите, двор вот взялись прибирать… Кота приручили, как с внуком с ним нянчитесь. Я, кстати, принес там все по списку: корм, продукты, зубную пасту, чистящее… Все, что заказывали. Даже волновался, пока корзину наполнял, — думал, перепутал, чужой листок взял, а ваш где-то обронил, потерял.

— А, так ты поэтому пришел?

— Да нет, хотел посмотреть, вдруг у вас это прошло уже и вы снова превратились в брюзгливого, вредного, несносного… — Гера тянул слова с широкой улыбкой, и чувствовалось, что говорил он не со зла, а пытаясь подшутить над Леонидом Марковичем.

— Посмотрел? — Леонид Маркович неодобрительно взглянул на него, перебив.

— Посмотрел, — кивнув и широко улыбаясь, ответил Гера, пытаясь разглядеть, оценил ли собеседник шутку и долю нешуточного в его словах.

— Ну иди тогда, — обиженно отрезал Леонид Маркович и схватился за крупный травяной корень, который никак не поддавался.

— Вы бы перчатки надели. Да и без головного убора на жаре опасно. У вас тяпка-то где?..

Гера по-хозяйски прошелся по двору, заглянул за скрипучие двери давно не крашенных деревянных построек и мигом выудил разномастные садовые инструменты. Вдвоем работа у них не сказать что закипела, но Гера справлялся ловко, скоро, ретиво. Сразу видно, у сельского парня рука до любой работы набита, натружена опытом. Такого и учить не надо: он сам знает, сам чувствует, на каком участке земли какой инструмент сгодится. Чует, где глубже взрыхлить землю, а где и притормозить, чтобы не повредить уставшие, задыхающиеся в сорняках корневища душистых пионов, надломленные, еле живые.

— Смотрите, дядь Лёнь, у вас тут прибавление!

Гера наклонился и, аккуратно удерживая тонкие веточки жимолости, кивнул вглубь темно-зеленой листвы. Леонид Маркович поспешил посмотреть.

— Что там? Подожди, дай взглянуть, — спотыкаясь о неровные заросшие грядки, сбивчиво, но с интересом проговорил он.

— Впервые их на жимолости вижу. Они же вроде на дубах яйца откладывают?

Леонид Маркович неаккуратно ухватил ветку, больше напоминающую плеть, усыпанную продолговатыми листьями и ягодами-фасолинами.

— Да тише вы, уроните. Ей еще крылышки обсушить надо!

На тонком листе висела безжизненным тускло-коричневым цветком бабочка-павлиноглазка. Рядом не было других куколок. Она одна оказалась тут, в заброшенном саду. Нашла приют и неприметное место для метаморфоз своей жизни, точно символ или какой-то знак, который должны были разгадать хозяева, когда бы отправились собирать ягоды с потяжелевших ветвей.

— И что мне с ней теперь делать? — спросил Леонид Маркович, глядя на Геру с тревогой и готовностью к действиям.

— Да ничего, — ответил тот, медленно отпустив ветку. — Не наступите только и не сбейте, когда проходить будете. Она крылья высушит и улетит.

— А-а-а, — отозвался Леонид Маркович, взглядом догоняя Геру, который сразу же нашел себе новое задание, ловко срубая тяпкой сорняки вдоль забора.

Помощь Геры оказалась бесценным подарком, и не только для Леонида Марковича, но и для дома, который теперь расправлял понемногу могучую грудь, набирал побольше звенящего синевой воздуха, окидывал взглядом неряшливые еще вчера тропинки и клумбы, а сегодня — поднимающие головки, чудом выжившие многолетние флоксы, астры, нивяник и распушившуюся астильбу; призывал все живое окружить, обласкать, одарить это место урожаем и многоцветьем.

В другой раз Гера позвал с собой Кузьму, который охотно присоединился к ним, захватив, будто во спасение от жары, свой высокоградусный «квас». В следующие рабочие выходные с ними уже трудились и Алевтина, и случайно заглянувшая в гости Геля. Геля торжественно внесла продолговатые цветочные горшки, которые крепились на заборе или под окнами дома и представляли собой парящие крохотные клумбы с разноцветными садовыми гвоздиками.

Геля и Алевтина хватко справились с пылью, скопившейся на лавках во дворе и в беседке, подрезали кустарники, вынесли из теплицы ржавые склянки и кастрюли, из которых торчали обреченные пожухлые ростки, убрали безжизненную рассаду и спарившиеся до личинок тыквы и накрыли на стол.

— Смотрите, что у вас тут растет! — В который раз удивленный Гера нес Леониду Марковичу природную находку. — Знаете, что это?

— Нет, я таких ягод никогда не видел, — Леонид Маркович покрутил в руке плотные шарики, висящие рядком на тонком стебле. — А вот листья на ландыш похожи.

— Это и есть ландыш, — усмехнулся Гера. — У вас за домом целая поляна.

— Не знал, что у него ягоды бывают. Я только цветы видел.

Леонид Маркович сунул в карман безжизненную ландышевую веточку и продолжил прополку.

— Ничего, поживете, полюбите заботу о природе, столько всего узнаете. В жизни все в свой черед происходит, как и в природе, — подметила Геля, которая, пока Алевтина возилась с угощениями, решила наполнить лейку и полить прополотые цветочные островки. — Вот вы знаете, почему на многих деревьях первыми распускаются цветы, а уж потом появляются листья?

Леонид Маркович никогда не думал о таких мелочах и не замечал механизмов природы, которые, как выяснялось теперь, были символами и подсказками в его судьбе. Он молча отрицательно помотал головой.

— Листья помешают опылению, — спокойно и миролюбиво продолжила Геля. — Насекомые обойдут вниманием скрытый листвой бутон. А так пыльца беспрепятственно разнесется ветром и мохнатыми пчелиными лапками. Листья появятся позже, чтобы прятать и укрывать спеющие плоды. Во всем, что нас окружает, прячется столько смысла!

— Геля, там Алевтина тебя звала то ли с пирогами, то ли с чаем помогать. — Кузьма хитро потер усы, направляясь к Леониду Марковичу с горящей в глазах идеей, и, подойдя ближе, шепотом добавил: — Заслушаешься бабьих разговоров, особенно про огороды, не отобьешься потом. Я вот что подумал, Леонид, место у тебя просторное, посевами не занято, надо бы шашлыки организовать. Я квас прихвачу… Только Алевтине ни-ни…

Он многозначительно кивнул Леониду Марковичу, ища во взгляде понимающий отклик и поддержку.

— А если Алевтина откажется? Она и так устала за день.

— Не откажется. У нас сосед баню строит, а с инструментом не в ладах: то пилу неправильно держит, то гвоздь в зубы не той стороной кладет. А я же смолчать не могу, ты меня знаешь. Весь день у нас с ним споры. Алевтина шибко ругается на меня, чтоб не лез не в свое дело, нервничает. А как не посоветовать, как мимо проходить, если у него руки не из того места растут. Я же вижу! Так что она и рада будет со двора уйти.

Чаепитие, скрепленное новыми планами, вылилось в недолгую еще работу на стройных и уже преобразившихся грядках, а после в заслуженный отдых.

На шашлыки Геля пришла не одна. Мальчишка лет пяти кружил по двору Леонида Марковича на стареньком облезлом велосипеде с дополнительными маленькими колесиками у заднего колеса.

— Опять не едет! — неожиданно завопил он, спрыгнув с велосипеда и помчавшись к Геле. — Опять сломался! Баба, иди насос проси у соседа. Опять сдулось.

— Дай посмотрю, — вызвался Кузьма, который следил за мангалом. — Колесо, видать, дырявое. Леонид, неси тазик с водой.

— Зачем? — Леонид Маркович и мальчишка с интересом наклонились, рассматривая, как Кузьма без инструментов легко справился с проржавевшей гайкой и «снял» заднее колесо.

— Как зачем? Сейчас колесо разбортируем, камеру вытащим и будем искать, где спускает. А иначе как дыру заклеить. Тазик с водой, говорю, неси.

«Обозначив» дыру, поразмыслив, как быть, Кузьма и Леонид Маркович отправились за инструментами, поручив Гере присматривать за мясом и овощами, которые томились на углях. Кузьма обещал, что дел на пять минут, да и идти к нему близко.

По дороге Леонид Маркович не удержался и спросил о мальчике.

— Это внук ее, — начал Кузьма. — Я всего не знаю, но Геля почти с рождения его растит. Нет, иногда мать его забирает, но ненадолго. Геля сама так решила. Она дочку рано родила, без образования осталась, судьба нелегкая. Не хотела, чтобы дочь повторила ее ошибки. Переживала шибко за нее. Но, как моя Алевтина говорит, то, чего мы сильно боимся, невольно притягиваем в свою жизнь.

— И что, дочка ее рано родила и бросила мальчонку?

— Да нет, не бросила. Алевтина сама предложила. Дочери университет надо было окончить, жизнь устроить, поработать первый год для опыта. Она, конечно, пыталась Мишку забрать, в сад пристроить, но он там, в городе, болел беспробудно, а на работе ей за постоянные больничные нагоняй дали, чуть не уволили. Так Алевтина решила, пусть с ней будет, до поры.

— А отец его где?

— Не знаю. Геля ходила к Алевтине поплакаться, раньше часто, а теперь уже совсем успокоилась. Говорит, у нее занятие появилось, которое отвлекает от горестных дум, к жизни ее вернуло…

— Знаю-знаю, — Леонид Маркович догадливо покачал головой.

— А раньше она так горевала. Сетовала, что на их семье венец безбрачия. Алевтина говорит, это трагедия — остаться одной с ребенком, женщина понимает, что никому не нужна, а тут еще и дите тянуть. Но никто не знает, как за брошенных дочерей переживают их матери. Вот Геля с ума сходила, места себе найти не могла, все к Алевтине жаловаться и плакать шла. Так не хотела, чтобы дочка по ее стопам — одинокая осталась, в жизни не устроилась, на ноги толком не встала, ребенка-то одной поднимать не шутка.

— И она вот так ей помогла? Думаешь, правильно все это?

— Ну, им виднее. Наверное, так лучше. Может, дочка ее поработает, покрепче устроится в городе и заберет Мишку. Как раз, наверное, пацан в первый класс там пойдет. Все же лучше, чем в село бы вернулась без образования, без работы и у матери на шее…

Чужие жизни представали перед Леонидом Марковичем как новые непрочитанные книги. Даже пересказанные из уст посторонних, они казались интересными и сложными. Поначалу каждая тайна была проста, пока не услышишь, не прочтешь ее собственными глазами, не коснешься, не отворишь. Когда углубляешься в ее «настоящесть», слушаешь о переплетениях, исходах, попытках к счастью, невольно стыдишься, что в этот момент ты всего лишь слушатель, бездейственный наблюдатель, абсолютно бесполезное существо перед событийностью и разномастностью непобедимых течений, кружащихся на страницах жизни.

Прошло еще несколько «правильных» дней, и с трудом можно было узнать и дом, и приятный теперь на вид дворик, и хозяина. Голос и взгляд Леонида Марковича прежде не излучали ровного, уверенного спокойствия, тепла и душевного комфорта. Порядок книжных полок в комнатах дома, его убранный сад и выметенные дорожки тоже будто проснулись, оживились и с радостным сердцем ожидали гостей.

Сам Леонид Маркович глядел на прежние дни будто на недочитанную историю, которую теперь с гордым самовосхвалением имел право убрать на полку. День за днем он бросал страницу на полуслове, проходил мимо сиротливо глядящего на него, покрывшегося пылью томика, недостойно одаривал равнодушным взглядом и сбегал. Теперь же нашел в себе смелость, силы и непреодолимое желание все изменить, прочесть собственную жизнь в красивой обложке, расставить все по полочкам и узнать, что случится дальше, если перевернуть страницу.

Жизнь понемногу налаживалась. Все вокруг и внутри преображалось, становилось ярче, звонче, живее, ощутимее. Оттого на душе радостью грело что-то решительное, рвущее прошлые настроения, ломающее невидимые стены, зовущее совершать, несмотря на предрассудки о возрасте, душевных ранах, жизненных обстоятельствах.

В тот лучистый летний денек, когда казалось, что все уже сложилось и не может перевернуться с ног на голову, снова разрушиться, Леонид Маркович возвратился с прогулки в прекрасном и поющем расположении духа. Он по сложившейся уже личной традиции бродил по степи, где волнующийся ковыль уносил боль воспоминаний прочь, убаюкивал и шептал о добром и смиренном. Леонид Маркович чувствовал легкую усталость, но все же собирался навестить друзей по книжному клубу: Анатолий как раз обещался принести тыквенные пироги, приготовленные по его новой импровизации, а Агата просила сдать уже ту самую книгу, которую библиотекарь вручила Леониду Марковичу при первой встрече.

Леонид Маркович, чувствуя теперь собственную важность и полезность, даже сбрил прилично отросшие уже бороду и усы, выгладил ворот рубашки так, что он напоминал острые изгибы крыла бумажного самолетика, покормил Кешу и попросил его вести себя прилично, дожидаться и не проказничать.

Кот следил за неторопливыми передвижениями хозяина по комнате, слушал его негромкую с хрипотцой речь, отвлекался и с волнением следил за тонкой кружевной занавеской на окне, которая, будто дразня, надувала живот и медленно опадала от сквозняка.

Но, будучи неугомонным котом, Кеша успевал все и сразу: и выслушать наставления, и поохотиться за оконным кружевом, и углядеть, что хозяин оставил что-то на тахте — гладкое, ровное, идеальное для его котовьего отдыха. Кот прилег на оставленную книгу, укрыв ее пушистым телом.

Леонид Маркович вовремя заметил, подошел, пересадил питомца, спасая книгу, которая рисковала снова не вернуться в библиотеку. Он присел тут же — на тахте, покряхтывая от сковывающей поясницу боли, и принялся перелистывать страницы. Это была удивительная история сада, расцветающая в деревьях, бутонах, птицах и даже людях. Автор рисовал прекрасный зеленеющий мир и делился семейными воспоминаниями: целый год он изучал фамильный сад, целый год наблюдал и не покидал дом. Леонид Маркович даже почувствовал какое-то сходство с теперешней своей жизнью, погрузился в странные и волнительные мысли о том, что книга будто немое послание, предсказание или таящее в себе ответы магическое существо. Да, с виду это бездушный предмет, вполне себе обычный и простой, но стоит коснуться, пробежаться по строчкам, заглянуть в развороты с иллюстрациями — жизнь меняется. Порой скромно, незаметно, в полшага, а иногда и с разбега, резко, неожиданно. Книга сама выбирает, каким будет твое послание, и ждать отгадок преднамеренно глупо. Все придет и случится само собой…

В дверь постучали.

«Это точно не Гера», — Леонид Маркович вздрогнул, повернув голову в сторону настойчивого, резкого и уверенного звука.

— Может, случилось чего… — прокряхтел он, поднимаясь с места и направляясь к двери. — Или Кузьма чего удумал…

Он представлял Геру, который принес новый необычный гостинец: лимонный пирог, садовые груши или редьку для салата — и, как обычно, с глупой, но доброй улыбкой, в радостном расположении духа заглянет на чай, пошатается по кухне, расспрашивая о том о сем. Потом разговор снова зайдет об Аленке, и Гера сбежит, смешно опуская голову, всем сердцем выражая обиду на неосторожные шутки Леонида Марковича, который и переживает за друга, но понимает, что дело гиблое.

Леонид Маркович отворил дверь, но на крыльце стоял совсем не Гера.

— Доброго дня, — собеседник еле заметно кивнул, недовольно сжимая губы и хмуря лоб. — А я смотрю, вы тут времени зря не теряли: прибрались вон, сорняки выпололи, сухие ветки срезали…

— Петр? — удивленно протянул Леонид Маркович, пытаясь понять, вспомнить, догадаться, зачем он приехал. — А ты чего тут? С документами что-то не так?

— С документами у меня проблем не бывает, — важно заметил Петр, пытаясь открыть дверь, но Леонид Маркович зачем-то крепко вцепился в нее, не пуская гостя на порог, будто чувствуя неладное.

— А зачем тогда приехал?

— У Руфины Григорьевны — бывшей хозяйки дома — если вы забыли, кто это, — кот сбежал. Он не в первый раз во время поездки из машины выпрыгивает. Раньше тоже протестовал, когда она до осени в город перебиралась.

— А я-то тут при чем? Я чем могу помочь?

— Кот, должно быть, в доме. Он всегда возвращался сюда. — Петр сильнее толкнул дверь и попытался заглянуть внутрь, подзывая кота. — Франческо! Франческо! Кс-кс-кс-кс…

— Нет, здесь нет никаких животных, — кряхтел Леонид Маркович, напирая плечом на дверную ручку.

— Да дайте же зайти!

— Нельзя! Убирайся! Пошел вон из моего дома!

— Безмозглый старик… — угрожающе процедил Петр, не собираясь отступать.

— Это мой дом! Мой! И я никому не позволю…

— Да чтоб тебя, психопат старый…

Петр гневно взглянул на него, не собираясь сдаваться, и со всей силы вывернул дверь настежь. Леонид Маркович не удержался на ногах и от неожиданности и слабости упал на спину. В голове зазвенело, в глазах замелькали белые мушки, а потом и вовсе вокруг потемнело. Он попытался нащупать пространство и, опершись на стену, подняться. В затылке пульсировала боль, разливаясь по всему телу и переходя в странную дрожь и слабость. Когда звон в ушах, похожий на дребезжащий свист, начал стихать, Леонид Маркович, понемногу приходя в себя, ощупал голову трясущейся ладонью. Невольно оглядывая комнату, он увидел, как Петр хватает сопротивляющегося и яростно кричащего Кешу, заматывает его в пиджак и широкими шагами уносится из дома.

Еще недолго Леонид Маркович сгребал остатки мужества, успокаивался, поднимался. Хотя колени его продолжали дрожать, будто соломинки, не имеющие силы удержать тело, но вынужденно ставшие его опорой.

Леонид Маркович медленно и неуклюже, качаясь, запинаясь, побрел на кухню выпить стакан воды. Окончательно осознав, что остался совсем один, он вдруг сорвался с места с неимоверной больной прыткостью и погнался следом за Петром, насколько можно было назвать бегом его спешащую, колеблющуюся походку. Пустился со двора, не зная на самом деле, куда направился грабитель. Хотя можно ли считать грабителем того, кто, если подумать, ничего и не крал — вернул свое. Насильно, грубо, как того потребовали обстоятельства, но чужого взять не смел. А свое ли взял? Живое существо, выбравшее место и человека, решившее, что дом его тут и хозяин сгодится, вдруг оказалось вырвано, насильно отправлено в другие руки. Даром что добрые — важнее, что неродные. И никто не спрашивал, врываясь и разбойничая внутри, принимает ли дом, одобряет ли хозяин, желает ли питомец…

— Просто взял и забрал… — плевался Леонид Маркович, задыхаясь от спешки. — Да он же им даже не нужен! Он бы еще через сто лет приехал. Почему сразу не забрал?.. Не нужен потому что! А теперь, когда все привыкли… когда он мне как член семьи… Взял и забрал, мерзавец!

Он миновал деревянный забор и узкую, заросшую пышными кустами шиповника тропку. Долго искать обидчика не пришлось, да и догонять тоже. Машина Петра стояла у дома Аленки. Леонид Маркович увереннее заторопился, когда увидел, что надежда еще есть. Поравнявшись с автомобилем, он оперся ладонью о капот в попытках отдышаться. Петр придерживал калитку, намереваясь войти во двор, а напротив него, недовольно буравя взглядом, стоял Гера.

— Ты чего тут забыл? — сдержанно, спокойно, с прикрытым гневом и презрением начал Петр. — Отойди.

— Не твое дело, — вызывающе огрызнулся Гера. — Ты бы сам проваливал подобру-поздорову. Тоже мне, городской нашелся! Никто тебя здесь не ждет, понял?

— Что ты сказал?

— Что слышал. Ты думал, я так просто от нее отступлюсь? Ну давай, посмотрим, кто из нас достойнее!

Гера принял решительную позу, выставив вперед кулаки.

— Дубина деревенская! — Петр испытующе смотрел в лицо сопернику, делая шаг навстречу и толкаясь с ним плечом. — Дай пройти, сказал. Она меня ждет.

Леонид Маркович, обессилевший от бега, задыхаясь и пытаясь подобрать слова, оборвал их стачку.

— Да он ко мне приехал… — просипел он и еле слышно, почти про себя, добавил: — Черт бы его побрал…

— К вам? — растерялся Гера. — А, то есть и вы с ним…

— Ага, старые друзья, — ухмыляясь, закончил фразу Петр.

— Вот, значит, как? А я-то думал, и чего вы все ко мне со своими советами лезете, про любовь, про философию. А вы за него, что ли? — Гера уронил руки и, точно дикий, уставился на Леонида Марковича. — Я перед вами душу выворачивал, а вы…

— Да гори она синим пламенем… — Леонид Маркович хотел договорить «такая дружба», но не успел: Гера взбрыкнул, точно разъяренный и упрямый молодой телок.

— Ноги моей больше здесь не будет!

— Гера… Гера… успокойся… — все еще повторял Леонид Маркович в попытках ухватить воздух.

Гера резко стукнул кулаком по заборчику, отчего тот закачался, будто картонный, пнул колесо машины и, смачно плюнув на лобовое стекло, зашагал в сторону дома.

— Отдай кота, Петя? — умоляюще начал Леонид Маркович, едва проводив Геру взглядом и опомнившись. — Да зачем он вам? Здесь его дом. В городе ему не выжить.

— Да идите вы лесом, сельские дегенераты! — возмущенно отрезал Петр, небрежно сунул что-то в почтовый ящик, запрыгнул в машину и включил омыватель лобового стекла.

Леонид Маркович наконец заметил Кешу, который жался на заднем сиденье к окошку. Кот принюхивался, в волнении пригибал спину, прижимал ушки и в тревоге царапал велюровые накидки. Это было последнее неожиданное и всколыхнувшее чувство отчаяния видение.

Петр поехал восвояси, оставляя людям за спиной разочарование и пыль. Впрочем, пыль через минуту улеглась, а что насчет жизни — как принять и успокоиться, — ответов не было.