«Брать кота с собой на встречу книжного клуба — дурная авантюра», — думал Леонид Маркович, задвигая «беспокойный» рюкзак под журнальный столик с цветами. Но, с другой стороны, может, ему удастся пристроить пакостливое животное в чужие добрые руки, потому что, что уж греха таить, ему надоело и это соседство, и все звериные выходки.
Испорченная фотография Зои, битые стаканы, пролитое молоко, которое просочилось в щели в полу, закисло там и с трудом было вымыто; шторы в затяжках, а иной раз и вовсе сдернутые с петель; дверные проемы, ножки столов и стульев, непозволительно превратившиеся в когтеточки, — каждый выход из дома сопровождался мелкой, но увесистой местью за одиночество всученного ему питомца. И резкий звон колокольчика понемногу переставал быть оружием от котовьих проказ.
— Что это у вас там?
Агата аккуратно опустила стопку прочитанных книг на стол и заглянула вниз. Рюкзак дернулся, ударился о хлипкие ножки расшатанного стола. Широкогорлая ваза с пионами подпрыгнула, укоризненно хлюпнув воду через край.
— Где? Ничего нет, — Леонид Маркович, пытаясь скрыть волну неожиданной паники, неуклюже задвинул сумку ногой под стул. — Тебе показалось, наверное.
— Да нет же, рюкзак зашевелился, — она растерянно замерла, указывая пальцем в сторону темного угла, подавшего признаки жизни. — Вот опять! Видели? Вы видели?..
— Может, мышь? — напряглась Нина.
— Или крыса! — подхватила Надя.
— Надо припечатать чем-то тяжелым! Словарь Ожегова! — Анатолий живо направился к полке с темными затертыми книгами, в которых, кажется, было по миллиону страниц. Капталы их давно рассохлись, нити переплета ослабели и плохо держали доверенные им весомые знания, которые в плохой день и не подскажут, а раздавят.
— Да не надо ничего, — сдался Леонид Маркович, вытащил рюкзак из-под стола и расстегнул молнию.
Кот повертел мохнатой мордой, облизнулся, тряхнул головой, будто расправляя смявшуюся шерсть, и аккуратно выбрался наружу.
— Какой хороший, — Нина протянула слова нарочито тоненьким, будто детским голоском и уселась рядом. — Иди, я тебя поглажу. Ушки такие маленькие. На правой щеке рыжая шерсть, а на левой черная. Красавец…
— Я хотел его с собой взять, но боялся, что вы не одобрите, — начал оправдываться Леонид Маркович. К своему удивлению, он чувствовал каплю стыда за этот поступок. — Потому и спрятал. Он без меня дома скучает и так пакостит потом! Сегодня утром, пока я завтракал и собирался уходить, он мне мышь притащил прямо в кухню! Я хотел его шугнуть, так он прыгнул на шторы и оторвал их вместе с карнизом.
— Вы могли бы брать его с собой, — сказала Агата, которая, как и остальные, гладила кота и раздавала ему комплименты. — Такой красивый! Видно, вы за ним хорошо ухаживаете, такая чистая шерстка. Активный, живенький…
— Он когда шалит, я звоню в колокольчик, чтобы согнать его с дурного дела. — Леонид Маркович вынул из кармана сияющий инструмент и скромно тряхнул в воздухе, совсем не так, как обычно нервно трезвонил им дома.
Кот, заласканный бесконечными поглаживаниями, мурчащий от удовольствия, насторожился, ловко увернулся от посторонних рук и метнулся к нерадивому хозяину. Будто надрессированный, приученный, он благодарно или вопрошающе терся мордой об ноги Леонида Марковича, заглядывал ему в глаза и взволнованно перебирал лапками на месте.
— Дайте-ка…
Анатолий взял колокольчик, задумчиво и с интересом изучая его. Хмыкнув, он отошел в противоположный конец кабинета и зазвонил. Животное дернулось, обернулось, неуверенно направилось на звук, вопрошающе поглядывая назад — на хозяина.
— Мне кажется, он привык к этому звуку и колокольчик его привлекает, — заключил Анатолий.
— Вот как! — всплеснул руками Леонид Маркович. — А я думал, что так его пугаю.
Анатолий аккуратно подбросил колокольчик обратно — прямо в руки Леониду Марковичу, так что тот легко поймал инструмент. Колокольчик звякнул в падении, кот поторопился обратно.
— Мне кажется, он чего-то ждет. — Анатолий взял кота на руки и направился к столику с угощениями. — Наверное, этот звук для него как призыв к кормежке. Да, точно, он ждал угощений.
— И правда, — протянул Леонид Маркович, обдумывая прошедшие сценарии с колокольным звоном. — Он ведь обычно на кухню убегал. Вот же бедствие котовье!
— Любит он вас… — умиляясь, сказала Нина, а остальные дружными партитурами продолжили расхваливать пушистого красавца.
— Угу. Вот сразу видно, когда хозяин с животным как с членом семьи…
— Да какой же хороший, мурлычет, добряк-добряк…
— Ласковый какой, ручной! Приносите его почаще.
— Ага, пусть с нами книжки читает.
— Будет у нас свой книжный кот…
— Грамотный кот.
— И кто решил, что в библиотеке котам не место? Самое место — коты тоже тишину ценят…
Уходя из книжного клуба в этот день, Леонид Маркович чувствовал себя навязанным должником. Избавиться от кота ему не удалось, да и странное дело — не в том ли причина, что он почти уже сроднился с пушистым безобразником, вечно возникающим отовсюду, и в глубине души спорил сам с собой. Вся эта сегодняшняя история, где Леонид Маркович отмалчивался и подкреплял фантазии об ответственном котохозяйничестве, взволновала его и покалывала неловкостью. Будто все сказанное он должен был исполнять уже давно, и доброе, даже ласковое отношение к нему питомца, получается, взято им взаймы, а похвалы о заботе и подавно. Леониду Марковичу захотелось поскорее исправить свои ошибки и беспрепятственно приступить к выполнению обязанностей. И да, конечно, правильно кормить, гладить и больше не ворчать на кота он намеревался вдвое больше положенного — чтобы загладить вину и отработать накопившийся долг нелюбви.
Вернувшись домой, утомленный от прогулки и общения, Леонид Маркович и вовсе мысленно сдался перед непреодолимым желанием исправить все плохое. Только вот не знал, с чего начать. И, припомнив вдруг слова своей покойной жены Зои, заварил чай и нарезал бутерброды с колбасой, ведь, что бы ни случилось, почти всегда можно начать с чистого листа, главное — подкрепиться сладким чаем перед задуманным большим делом.
Удивительно, но в этот раз ни на шумный звук закипающего чайника, ни на хлопанье дверцы холодильника кот не спешил на кухню. Тогда Леонид Маркович вышел в зал, оглядел мебель, поднялся в спальню — пустота. Леонид Маркович приоткрыл дверь и обнаружил питомца сидящим на крыльце. Вечернее солнце медленно опускалось за горизонт, и его горячие лучи, задевая верхушки деревянных дощечек забора, темные листья кустов и трав и широкое крыльцо, укутывали всю дворовую жизнь в уютную янтарную сладость. Стрекот и отдаленное жужжание насекомых, прощальные вечерние птичьи песни и разливающиеся цветочные ароматы, которые к вечеру раскрывались и томили сильнее, — все погружало двор в уютную сельскую дремоту. Кот послушно наблюдал тишину и покой большого мира. Он щурил ясные глаза, предчувствуя первые нотки вечерней прохлады. Разнеженный и сонный, пытался вобрать в себя больше чудесных воспоминаний, насладиться всласть родным мирком, будто завтра может не случиться.
— Вот ты где, — тихонечко проронил Леонид Маркович усталым голосом и добавил: — Ладно, я сейчас. Никуда не уходи.
Он торопливо собрал на поднос бутерброды, кружку с чаем, налитую только до половины, чтобы кипяток остывал быстрее, и три разные на вкус кошачьи консервы, которые ему непрошенным подарком подкидывал Гера. Леонид Маркович ругался на глупые и бесполезные траты для животного, убирал разноцветные баночки в глубь ящика с крупой и бессовестно забывал об их существовании, но теперь понял, как ошибался.
— Вот, угощайся. Тут индейка с овощами, цыпленок с овощами и даже кролик… без овощей. Что ты любишь?
Он открыл три обозначенные баночки и поставил перед котом. Тот облизнулся, заметался, с аппетитом накинулся на ту, что стояла ближе.
Леонид Маркович хмыкнул, водрузил на хлебный ломоть кружок докторской колбасы и с необъяснимыми облегчением и радостью принялся за чай.
— Знаешь, как-то мы с тобой неправильно начали, не по-людски. — Леонид Маркович погладил животное от макушки до кончика пятнистой спины. — Хоть ты и кот… все ж надо по-человечьи, верно же говорю?
Кот продолжал есть. Леонид Маркович тоже отхлебнул из кружки и откусил бутерброд. На улице поздний паужин[4] казался особенно вкусным.
— Хорошо тут, правда? — Он оглядел двор, а потом посмотрел на кота и погладил его снова. — Объявляю перемирие. Давай жить как положено. Буду о тебе заботиться, кормить, поить, что там еще… Ты подсказывай, как у вас, у котов, принято. Только, чур, мышей в дом не таскать. И вот еще что: ты уж извини, друг, но кличку подберем тебе другую? Ладно?
Кот вылизал банку до сияющей чистоты и, бесцеремонно тыча морду в бутерброд Леонида Марковича, смерив его вкусовые и полезные качества с собственным кормом, выбрал лучшее — принялся за «цыпленка с овощами».
— У меня котов отродясь не было… А вот попугай волнистый жил, в детстве еще, у бабушки. Крикливый, шебутной, надоедливый такой. Прям как ты. — Леонид Маркович посмеялся и снова погладил кошачью морду. — А что? Кеша — неплохое имя и для кота, верно ведь говорю?
Кот мурлыкал. Сытый, обласканный, он прикрыл глаза и улегся ближе к хозяйским рукам, принимая долгожданные условия мира.
— На том и порешили, — заключил Леонид Маркович. — Завтра, Кеша, мы с тобой все заново начнем. А что, тут дел хоть пропадом пропади! Двор надо в порядок привести, забор покрасить, книги эти расставить, наверное, а еще карниз починить, который ты вместе со шторой вырвал. Хотя в этом деле, наверное, без Геры не обойтись. Стремянка та, что у книжных полок приспособлена, — шаткая, хлипкая. Да и штора из жаккарда тяжеленная. Одному мне не осилить.
Чай незаметно стыл, дружба завязывалась, укреплялась, прогоняла бесстыдно загостившееся одиночество. Большой молчаливый дом наблюдал свою новую судьбу, напитывался жизнью, вбирая струи надежд и мечтаний нового хозяина, облегченно выдыхая дни тяжелого периода, когда все они трое никак не могли привыкнуть и принять друг друга.
И каждому из них в этот миг хорошо ощущалось, что все теперь будет по-другому, все будет хорошо. Втроем они становились целым и основательным. И каждый был другому опорой и ориентиром: дом, человек и кот. Первый — со всеми своими бесчисленными книжными коллекциями, полками, картинами и окружающими его садами и степями, где все нуждалось в заботливой руке, во взгляде, в прикосновении; второй — с крепким желанием чувствовать себя в покое и с непроглядной пустотой внутри, которую непременно надо было заполнить, которую он не замечал, как почти извел, добавляя по капле события новой жизни; третий — не находящий себе места и вечно следующий за своими инстинктами, со стороны походившими на проказы, просто знающий, что все уже настроено так, как и должно быть.