После всего того, что его мать рассказала ему о докторе Андроше, Саша представлял себе известного психиатра совсем иначе. Он и сам не знал, как именно, но, во всяком случае, не таким: среднего роста, тщедушным, с невыразительной внешностью и невзрачным, как чистый лист бумаги. Вот только его глаза были просто потрясающими, подумал Саша. Цвета морской волны. Они являли собой разительный контраст с его черными как смоль волосами. Они словно магнит притягивали к себе взгляд и уже не отпускали его.

— Садись, Саша. Будешь что-нибудь пить? Колу, минеральную воду, кофе?

Голос доктора Андроша оказался ни громким и ни тихим, ни высоким и ни низким и наилучшим образом подходил к его внешности.

Саша покачал головой. Он хотел только одного: вообще не приходить сюда. Но поскольку ему все-таки пришлось прийти сюда, он желал, чтобы все закончилось как можно быстрее.

Он ожидал оказаться в своего рода приемной практикующего врача. Золотая табличка с надписью «Доктор Йоахим Андрош — Психотерапевт — Прием только по предварительной записи», висевшая внизу у входной двери, и точно такая же вверху у входа в квартиру выглядела уж очень солидно. Но здесь даже не было медицинской сестры, обычно помогающей врачу во время приема пациентов, или какого-нибудь другого помощника врача или ассистента. После того как Саша добрался по крутой лестнице до четвертого этажа и позвонил, доктор Андрош сам открыл ему дверь квартиры. Он провел Сашу по скрипучему паркету в это просторное помещение, где имелся комплект мягкой мебели землисто-бурого цвета. Андрош устроился в кресле, а Саша расположился на диване под черно-белыми фотографиями дюн, которые были похожи на лежащие женские тела.

— Обращение на «ты» тебя устроит? — спросил Андрош, наливая себе кофе. — Или мне следует обращаться к тебе на «вы»?

— Мне без разницы.

— О’кей. Конечно, ты тоже можешь обращаться ко мне на «ты», если хочешь. Меня зовут Йоахим.

Это мне без надобности, подумал Саша и украдкой посмотрел на свои часы. Прошло всего лишь четыре минуты.

Андрош отпил глоток кофе, потом он откинулся назад, положил ногу на ногу и уперся локтями в подлокотники кресла. На нем была белая рубашка, расстегнутая на одну пуговицу, черные брюки, у которых по моде, получившей распространение еще с 20-х годов, справа и слева от пояса было застрочено по складке. Широкий перстень с печаткой казался слишком тяжелым для его тонкой руки. Довольно неприятный тип, подумал Саша. И почему-то это обстоятельство придало ему уверенности.

— Не бойся, — сказал Андрош, — здесь не происходит ничего такого, чего ты сам не хочешь. Ты сам определяешь, в каком направлении будет развиваться наша беседа. Здесь ты водитель, а я всего лишь пассажир.

Это что-то новенькое, подумал Саша.

— Разумеется, никто не узнает, что происходит в этих четырех стенах, в том числе и твоя мать. Правда, есть еще несколько вещей, о которых я хотел бы тебя попросить. Ты должен всегда приходить вовремя. Если по какой-то причине ты не можешь прийти, предварительно обязательно позвони мне и поставь меня об этом в известность. И такое должно происходить только в самых крайних случаях. Ты можешь обещать мне это?

Саша пожал плечами.

— Конечно.

— Первые пять сеансов являются пробными. Если ты почувствуешь, что это тебе ничего не дает, ты просто честно скажешь мне об этом, и мы на этом закончим. Пока все понятно?

Саша утвердительно кивнул.

Когда Андрош взял блокнот и карандаш, лежавшие на столике рядом с креслом, и положил их себе на ногу, у Саши от внутреннего беспокойства засосало под ложечкой. Итак, теперь начинается. А он даже не имел представления, о чем должен рассказать этому незнакомому человеку.

— О’кей, Саша, почему ты оказался здесь?

— Вы наверняка уже знаете это от моей матери.

— Но я хочу услышать это от тебя.

— Моя мать считает, что я никак не могу справиться с тем, что мой отец был застрелен.

Упершись взглядом в свое бедро, Саша монотонно пробубнил это заранее сформулированное предложение.

— Я считаю, что это совершенно нормально. Как можно справиться с чем-то подобным?

Саша удивленно поднял глаза на психиатра. Разве не по этой причине мать прислала его сюда? Разве в последние одиннадцать месяцев речь не шла исключительно о том, чтобы справиться с этим делом? И теперь как раз тот тип, который должен был помочь ему в этом, вдруг заявляет, что это не является темой их беседы! Это равносильно тому, что письменный экзамен, к которому ты целую вечность зубрил необходимый материал, внезапно отменили.

— Что означает, — спросил Андрош, — справиться, наконец, с этим делом?

Саша пожал плечами.

— Понятия не имею. Чтобы больше не думать об этом все время.

— Так ты действительно постоянно думаешь об этом?

— Понятия не имею. В некоторой степени да.

— И о чем же конкретно ты думаешь при этом?

— Понятия… — Саша запнулся, заметив, что начинал каждое предложение с фразы понятия не имею, что показалось ему довольно глупым. Хотя на самом деле так оно и было. Он понятия не имел, что за мысли это были. И вообще, были ли это мысли. После продолжительной паузы, показавшейся ему самому бесконечной, он сказал:

— Собственно говоря, это, скорее всего, было просто некое чувство.

— Ты можешь описать это чувство?

— Это как-то так… Я даже и не знаю…

— Сейчас у тебя такое же чувство? В данный момент?

Саша прислушался к себе. Оказалось, что он вообще ничего не чувствовал! Ни печали, ни боли. Ничего. И действительно ли так было только сейчас? А не все время? Неожиданно его бросило в жар, словно его уличили в том, что он не выполнил домашнее задание. Охотнее всего он бы сию минуту сбежал отсюда. Но он продолжал сидеть и лишь выдавил из себя осипшим голосом:

— Понятия не имею…

— Всегда бывает трудно выразить свои чувства словами.

Прежде всего, когда у тебя вообще нет никаких чувств, подумал Саша, и тотчас его окатила новая волна жара.

После довольно продолжительного гнетущего молчания Андрош изрек:

— Может быть, тебе будет легче рассказать что-нибудь хорошее о своем отце. Нечто такое, о чем ты охотно вспоминаешь. Было что-то в этом роде?

Саша облегченно вздохнул. Он не знал, что бы случилось, если бы Андрош продолжил углубляться в эту область чувств. Я бы на его месте не отступился, подумал он. По-видимому, он не настолько хорош, как думает мама. Уже немного расслабившись, Саша откинулся на спинку дивана. Просто что-нибудь рассказать было гораздо легче. И он сразу же вспомнил об одном случае.

— Это случилось довольно давно, — начал он, — тогда мне было четыре или самое большее пять лет, и отец преподнес мне настоящий сюрприз. Просто так, без особого повода. Я хорошо помню, что погода была отличная и все такое, и вдруг звонок в дверь, и моя мать говорит: «Иди, открой, Саша, думаю, это за тобой». Конечно, она была в курсе дела. Итак, я открыл дверь, и передо мной стоял мой отец, который сказал: «Следуйте за мной, молодой человек, вы арестованы! Нельзя ли побыстрее?» А потом…

Неожиданно Саша увидел как наяву яркий свет того дня, увидел патрульную машину, и улыбающегося коллегу отца за рулем, и папу, который тоже улыбается, открывает ему дверцу машины и говорит: «Садитесь, но только побыстрее!» А потом папа подхватывает его на руки, сажает на заднее сиденье и говорит: «На этот раз в виде исключения без детского сиденья, ведь полиция нас не поймает» — и захлопывает дверцу… И Саша сразу же вспомнил, как тогда пахла кожа и материал сидений — не так уж и шикарно, а скорее холодным мужским потом — как все тогда ощущалось, как все время потрескивала и шуршала рация и как потом его отец сел в машину и они тронулись с места, и…

И в этот момент, когда он все еще напрягал свою память, он почувствовал, как что-то накатывает на него. Сначала он не знал, что это было, а когда понял, уже было слишком поздно, чтобы остановить это, и он просто позволил этому свершиться. Оно накатилось на него со всего размаха, это чувство, состоящее из печали и боли, ярости и тоски, словно гигантская волна, словно цунами, оно подхватило его и потрясло до глубины души, заставило полностью забыть все, что его окружало.

А ведь он еще почти ничего не рассказал о том дне: не рассказал о синих проблесковых сигналах, о пистолете, который ему разрешили потрогать, не рассказал об огромном вафельном стакане с мороженым, которое ему купили во время поездки домой. Он не смог вымолвить больше ни слова, так как из его глаз вдруг брызнули слезы, которые никак не кончались, и все его тело сотряслось от рыданий, которые просто рвались наружу, и им не видно было конца…

О’кей, вот оно и вырвалось наружу, подумал Саша, спускаясь вниз по лестнице. Я слабак, размазня и тряпка. Как же я мог так потерять самообладание? А ведь это даже еще не был настоящий сеанс психотерапии, а всего лишь первое знакомство. Но и этот Андрош хорош, как же ловко он сумел обвести его вокруг пальца своими мягкими манерами и на первый взгляд такими безобидными вопросами. Видимо, в этом и заключалась его работа — доводить людей до слез, дерьмовая работа, между прочим, хотя надо признать, что как психиатр он весьма хорош. Но что это дало? Саша не чувствовал никакого облегчения, а скорее только какое-то опустошение. Или еще лучше: он чувствовал себя так, словно его проживали и выплюнули. И с сегодняшнего дня он должен позволять так поступать с собой каждую неделю? Нет уж, большое спасибо!

Когда он рывком распахнул входную дверь, его взгляд упал на спину девушки, сидевшей на ступеньках перед домом. Она повернулась к нему. На него смотрели большие, ярко сияющие глаза, похожие на глаза девушек в японских комиксах манга. У девушки был маленький рот с полными губами, который заставил Сашу подумать о спелой вишне. Девушка ничего не сказала и через несколько секунд снова отвернулась, чтобы продолжить нервно теребить свой уже довольно растрепанный бумажный носовой платок. Саша прошел мимо нее и спустился вниз на тротуар. На углу улицы он еще раз оглянулся. Девушка уже исчезла.

Я просто скажу маме, что не могу ходить на прием к этому типу, подумал он позднее, сидя в автобусе. Но, вероятно, тогда она сразу же найдет ему другого психотерапевта. Нет, по-видимому, ему не удастся так просто избавиться от этого. Собственно говоря, оставался только один выход. Он должен был убедить ее в том, что не нуждается в лечении у психотерапевта. Что он уже почти справился с этим делом. Вопрос только в том, как все это устроить.

Саша вышел из автобуса, не доезжая до кладбища одну остановку. Он хотел пройти последний отрезок пути пешком. Еще немного подышать воздухом, пока придет на место. Когда его снова охватило неприятное чувство, он подумал: ну что здесь такого? Это всего лишь два квадратных метра земли.

А почему же тогда тебе понадобилось целых одиннадцать месяцев, пока ты, наконец, не появился здесь?

Возможно, все было бы иначе — гораздо проще, если бы тогда его мать разрешила ему увидеть своего отца в последний раз. Так, как Саша и требовал. Он бы смог это пережить. В конце концов, и одиннадцать месяцев тому назад он уже не был маленьким мальчиком. Но она лишь сказала: «Сохрани в своей памяти образ отца таким, каким он был при жизни». Но именно это нагнало на него страху. Почему ему не разрешили увидеть его? Что с ним случилось?

Его пальцы скользили по кирпичной стенке. По мере того как он замедлял шаг, ускорялось сердцебиение. Вот уже показались ворота. Вскоре он уже стоял перед решеткой из кованого железа, которая была приоткрыта. За ней — могилы. Одна подле другой.

Теперь только не струсить и не сбежать отсюда, подумал он.

Он был обязан узнать, сможет ли совладать со своими нервами или все-таки он был жертвой. Нормальный он или псих. Этот инженер человеческих душ должен будет согласиться с тем, что его болтовня была излишней и что то обстоятельство, что уже во время первого сеанса он расплакался, еще абсолютно ничего не значит. И его мать должна, наконец, понять, что она не всегда бывает права и что он сам точно знает, что ему надо, а что нет.

Решетка противно заскрипела, когда он толкнул ее, повернулась на ржавых петлях. Под ногами захрустел гравий. С одного из надгробий на него смотрел каменный ангел, прижимавший указательный палец к губам и призывавший к тишине. Саша хорошо помнил дорогу к могиле отца. По широкой аллее вверх, потом третье ответвление с правой стороны. И об этом он тоже помнил. Траурный зал под высоким куполом. Светло-коричневый гроб, цветы и свечи. Он помнил это.

Он помнил все, как будто это было только вчера. Его мать, которая стоит рядом, в черном костюме. Мои соболезнования. Мои соболезнования. Бедный мальчик. Полицейские в форме, которые поднимают гроб и несут его всю дорогу. Полицейский оркестр играет монотонный траурный марш. Он сам, держащий маму за руку. Не понять, кто кого поддерживает. Прямоугольная могила. Куча земли под зеленым брезентом. Из праха ты вышел, прахом и обратился. Пепел к пеплу, прах к праху.

Он помнил.

Да и как он мог это забыть!

Где-то позади всех этих надгробий должен был лежать и его отец. Саша обошел один из особенно громоздких надгробных камней и остановился как вкопанный, так как оказался непосредственно перед могильным холмом, покрытым увядшими венками и цветами. Совсем свежая могила. В торце возвышался простой деревянный крест, к которому была прикреплена черная лента и фотография девушки. Этот вид поразил Сашу, словно удар кулаком под дых. Его сердце заколотилось как сумасшедшее. Его бросило в пот. Он хотел продолжить свой путь. Но не смог сдвинуться с места. Потоптавшись на месте, он резко повернулся. Сделав несколько нерешительных, осторожных шагов, он перешел на бег и в конце концов помчался со всех ног назад по тому пути, которым пришел. Выскочив на улицу, он остановился и перевел дух.

«Дерьмо», — подумал он. Выходит, все-таки я жертва, псих. Конечно, сказал его внутренний голос, а чего ты еще ожидал? У тебя сердце начинает колотиться уже тогда, когда кто-то звонит в дверь.

Сидя в автобусе, он снова вспомнил о девушке на фотографии. О девушке, лежавшей в могиле. Она выглядела такой юной, вряд ли она была старше его самого. Когда он осознал это, его руки покрылись гусиной кожей. Что могло стать причиной ее преждевременной смерти? И хотя он ничего не знал об этой девушке, но всю дорогу мысли о ней не давали ему покоя.

Когда Саша подошел к своему дому, Джой стояла на тротуаре и возилась со своим велосипедом. Дело дрянь, подумал он, надо же встретить ее именно сейчас. И хотя она и ее мать жили здесь уже больше недели, он не перебросился с ней даже и словом. При этом он бы охотно познакомился с ней. Она была очень симпатичной. Но, к сожалению, до сих пор у него еще не было такой возможности. Правда, сегодня после всего пережитого он не был расположен к пустой болтовне. И уж тем более ему совсем не хотелось, чтобы она, не дай бог, заметила по его лицу, что совсем недавно он ревел как белуха.

Он был уже метрах в пяти от нее, когда Джой подняла голову.

— Привет, — поздоровалась она с ним.

— Привет.

Она тотчас снова занялась своим велосипедом. Саша уже хотел пройти мимо нее, когда, не поднимая головы, она попросила:

— Ты не мог бы подержать велосипед?

— Эээ… — изрек он в ответ.

— Да это займет не больше минуты.

Помедлив, он взялся за руль и с удивлением наблюдал за тем, как ловко она подкручивала тормоза. Она действовала очень уверенно, почти профессионально, хотя он и не мог судить об этом, так как в практических делах сам был полным профаном. Потом он присмотрелся к ее беспорядочно заколотым вверх волосам, к овальному лицу, на котором выделялись большие темные глаза, обратил внимание на ее стройную фигуру. Вблизи она оказалась еще симпатичнее, чем издали. И на какое-то время ее близость заставила его даже забыть о том, какой же дерьмовый день был у него сегодня до встречи с ней.

— Тебя зовут Саша, не так ли? — как бы между прочим заметила она.

— Ммм… — промычал он в ответ.

— Красивое имя. Кстати, меня зовут Джой. — При этом она продолжала что-то подкручивать и подвинчивать на своем велосипеде. — Ты всегда такой молчаливый?

Он откашлялся, прикинул, о чем можно было бы с ней поговорить, однако в голову не приходило ничего путного.

— Крутой велик, — выдал он наконец, хотя совершенно не разбирался в велосипедах.

— Я бы так не сказала. Бывают и получше.

— Конечно. Всегда найдется что-то получше.

Она выпрямилась, сунула отвертку в боковой карман своих брюк и взялась за руль. Их руки оказались так близко, что почти соприкасались.

— Теперь можешь отпустить руль, Саша. Мне надо обкатать велик.

Саша неохотно выпустил руль из рук. По сравнению с ее беззаботностью его собственная жизнь показалась ему вдруг такой пресной. Как же ему захотелось хотя бы на несколько часов или даже минут сбросить с себя эту свинцовую тяжесть, парализовавшую все его члены.

Джой села на свой велосипед и поехала вниз по улице.

— Еще увидимся! — крикнула она, и это прозвучало для него как обещание.