Дверь за нами закрылась. Мы двинулись по коридору к лестнице.

Мишка шёл молча, но молчание его походило скорее на облегчение. Выговор с занесением он воспринял как летний дождик — покапало и перестало. За капитаном таких взысканий только за последние полгода числилось штук пять. За самоуправство, за самодеятельность, за действия в обход начальства. Теперь прилетело за недосмотр. Одним больше, одним меньше.

Я топал за Карасём и соображал, что делать дальше. Не конкретно сейчас, а вообще в принципе. Сейчас как раз всё понятно. Мы выйдем во двор, покурим и обсудим ситуацию. Вопрос в том, что именно будем обсуждать.

Расклад по эшелону получался паршивый.

«Подумаю» в исполнении товарища генерал-лейтенанта означает ровно одно — он сейчас начнёт анализировать, прикидывать варианты, взвешивать риски. Искать того, кто способен провернуть операцию. До эшелона по-любому надо добраться, Александр Анатольевич понимает это не хуже моего. И вот тут начинается главная засада.

Подобные мероприятия организует Разведуправление. У них люди, подготовка, каналы, свои проводники и опыт хождения в глубокий тыл. В данном случае уж точно должна работать не группа контрразведки, которая куда ни влезет, обязательно засветится.

Разведчикам поставят задачу. Внятную, подробную и всё по пунктам. Найти состав из стольких-то вагонов, вскрыть, установить содержимое, обратить внимание на то, на вон то и вот на это. То есть информация, с которой работает СМЕРШ, поступит к другому ведомству. А это так-то секретные сведения. Причём не только по линии контрразведки фронта, но и по линии Четвёртого управления. Кроме того, если первые заинтересованы в уничтожении эшелона, вторые хотели бы получить всё, что в этом эшелоне находится. Ну или хотя бы чёткие следы, которые приведут к подземному бункеру, где ведётся работа над некой машиной.

Тут и кроется главная закавыка.

Разведка получит приказ найти и уничтожить. Другого приказа ей поставить нельзя. Потому как условия работы аховые — семьдесят километров чужого тыла, крупный железнодорожный узел, который охраняется, гарнизон поблизости. То есть схема будет предельно простая: пришли, заложили, ушли. По факту вместе с вагонами сгорит ровно то, ради чего вообще стоило туда лезть.

Даже если отдельным пунктом велеть забрать бумаги — не заберут. Разведчик тащит на себе оружие, боезапас и, если сильно повезёт, языка. Мешок с немецкой канцелярией через передний край он не понесёт, у него другая работа. Ну и потом, он в этих бумажках не разберётся. Накладная на солидол и сводная ведомость по отгрузке для него одинаковые серые листки. Чтобы отличить одно от другого, надо двое суток просидеть на полу в комендатуре Альтдамма, разбирая чёртовы мешки.

Дальше хуже.

Чтобы группа нашла нужное, ей придётся объяснить, что искать. Свинец в чушках, барабаны с кабелем, рентгеновские трубки, кенотроны высокой мощности. Любой соображающий человек сложит одно к одному и задаст очень простой вопрос: а на кой ляд в одном эшелоне такой набор и почему из-за него контрразведка фронта поднимает шум на всю Померанию?

И вот тут возможны два варианта, оба паршивые.

Первый. Группа вернулась, всё выполнила. Значит, о деле теперь знает десяток человек, которые ни СМЕРШу, ни Москве не подчиняются.

Второй. Группа не вернулась, а кого-то из ребят взяли живым. Тогда немцы узнают, что русские в курсе про груз и понимают, для чего он. После этого Кравинкель зачистят не при подходе наших войск, а завтра к обеду. Спуск взорвут, людей вывезут, и там останется голая штольня.

То есть цена провала — не эшелон. Цена провала — вся линия целиком.

Ну и последнее, чисто бумажное. Разведка отчитывается по своей линии. В разведотдел штаба фронта, оттуда в Разведуправление Генштаба. Материал автоматически ложится на стол людям, которых ни Абакумов, ни Судоплатов не контролируют. А я потратил уйму времени и сил, чтобы никто наверху не узнал о «Колоколе». Имею в виду реальный «верх», тех, кто управляет страной.

Это если мыслить общими категориями. Если частными — тут есть ещё и мой личный интерес.

Я сам должен оказаться в чёртовом эшелоне, своими глазами посмотреть, что там. В голове уже сформировалась определённая схема, и выглядит она хреново. Немцы снова начали сборку «Колокола». Но пока нет чётких доказательств, что работа ведётся именно с приблудой шизика. Но она, эта приблуда, опаснее всего, что существует в сорок пятом году. Не дай бог сборка завершится успехом. Представить не берусь, какие будут последствия.

Конечно, с чертежами аналогичная история. Не дай бог они всё-таки попадут к союзникам. Однако чертежи — это бумажки, и пока что они где-то у фрицев. Сами по себе особо никому не нужные. Работающая машина гораздо опаснее. Поэтому сначала я должен убедиться, что неубиваемый «Колокол» опять возрождается, потом уничтожить его, если это так. И только после этого снова вернусь к усовершенствованным схемам Крестовского.

Вот и получается — на станции должен быть я сам, лично. Другой вопрос, что Вадису этого не объяснишь.

Мы спустились на первый этаж, вышли на улицу. Я сразу прихватил Мишку за рукав и утянул в сторону. Требовалось перекинуться парой слов.

— Ну говори, вижу, тебя распирает, — хмыкнул капитан, как только остановились возле чахлого деревца и закурили.

— Нам надо попасть к эшелону.

— Это я уже понял. — Карась выпустил дым, посмотрел на меня хитренько. — Тебе вожжа под хвост попала, что груз надо лично проверить и потом уничтожить. Верно, Соколов?

— Как же ты меня хорошо знаешь, — усмехнулся я.

— А то! — Капитан тихо хохотнул. — И тебя, и про тебя, и про твой треклятый «Колокол». Я всё понимаю, старлей. И, пожалуй, поддерживаю. Но и ты пойми, нас никто не пустит за линию фронта на семьдесят километров вглубь. Контрразведка по таким делам не работает.

— Не пустят, — согласился я. — Если этим вопросом будет заниматься Вадис. Но если смогу донести важность операции до Москвы…

Я замолчал и многозначительно посмотрел на Мишку.

— Говори уже до конца, что ты мне глазки строишь, — насторожился он.

— Да чего уж до конца, если и так всё ясно. У меня к тебе один вопрос. Если смогу выбить разрешение через Судоплатова, ты готов идти со мной? Пошлют не меня одного, а всю группу.

Мишка помолчал немного, потом бросил окурок на землю, раздавил каблуком.

— Я, Соколов, всегда готов. Мне объяснять опасность этой приблуды точно не надо. Требуется пойти в Ангермюнде — не вопрос. Пойдём. И эшелон твой разыщем. Одно только понять не могу, как ты это разрешение получишь…

Капитан ещё не успел договорить до конца, а уже сам всё понял. Он осёкся, прищурился, повернулся в сторону нашей полуторки. Машина стояла там же, где мы её оставили. Почему-то с поднятым капотом, под которым кто-то возился. Но точно не водитель. Ефрейтор ошивался возле кузова, рядом с ним топтался глубокоуважаемый лейтенант Светлов. Митя пока не заметил ни меня, ни Карася, он внимательно слушал шофёра, который ему что-то увлечённо впаривал.

— Через Светлова хочешь. Ну, Соколов… — Мишка покачал головой. — Кем ты, говоришь, в прошлой жизни работал? Майором в уголовном розыске? По мне — неверный выбор. Аферист из тебя получился бы первостатейный. Катала уровня экстракласс. Так понимаю, ты собираешься Светлова использовать как рычаг? Дашь ему нужную информацию, он рысью побежит связываться с Москвой. Преподнесёт им всё, как удобно тебе. Потом Москва даст отмашку Вадису, и тот пошлёт нас разбираться с эшелоном.

— Если в общих чертах — всё так и есть, — невозмутимо ответил я напарнику.

— Та-а-ак… ладно… — Он задумчиво почесал указательным пальцем правую бровь. — Но не будет ли странно выглядеть, если Вадис получит приказ отправить группу Карасева в Ангермюнде?

— Нет, — пожал я плечами. — Потому что такого приказа не будет. Вернее, будет, но другой. Смотри, уровень высокий, генерал по-любому отчитается своему руководству. Не думаю, что сегодня — ему ещё надо иметь на руках допрос Раабе. То есть случится это не раньше утра. И вот представь, связывается Александр Анатольевич с Абакумовым, а тот выслушивает доклад и говорит — эшелон берём в разработку, разведке не отдаём. Приказываю отправить ту группу, которая нащупала след.

— Ну… — Мишка подумал немного, потом согласился. — В этом есть определённый смысл. Не надо новых людей посвящать в суть дела, тем более из другого ведомства. Только вот незадача, Соколов. Твой четвёртый отдел — это НКГБ. А Абакумов сидит в ГУКР «Смерш», и это наркомат обороны. Судоплатов ему не начальник. Приказать не может.

— Не может, — согласился я. — А позвонить может. По ВЧ, лично. Знакомы не первый год.

— И что скажет? Здравствуй, Виктор Семёнович, будь другом, пошли группу за линию фронта?

— Ты не передёргивай, — осадил я Мишку. — Абакумов боится, что кто-то доложит наверх раньше него. И терпеть не может, когда в его хозяйство лезут соседи. Позвони ему Судоплатов с таким заявлением, Виктор Семёнович выслушает и задаст вполне логичный вопрос: откуда НКГБ знает то, о чём начальник Управления фронта ещё не доложил?

На самом деле в этом и заключалась самая большая сложность. Потому что Карась прав. Надо не только самого Судоплатова подтолкнуть в нужную сторону, но и сделать так, чтобы он правильно повёл себя с Абакумовым.

Единственный, но весомый плюс в данном случае — начальник всея СМЕРШа должен знать, что Вадис в разработке. Это точно не прошло мимо него. Нас с Карасём на 1-й Белорусский откомандировали приказом, а приказ такого рода идёт по линии ГУКР, другой дороги нет.

Вот как раз это знание и позволяет Судоплатову связаться напрямую с Абакумовым по нужному мне вопросу. Прикрыть всё проверкой Вадиса. По сути, выйдет этакий товарищеский обмен. Судоплатов получает эшелон за линией фронта без подключения разведки, Абакумов получает… Чёрт его знает, что ему предложит Павел Анатольевич. Да хотя бы обещание дать информацию по Вадису раньше, чем произойдёт что-то хреновое. Тут главное, чтобы сам Судоплатов очень сильно верил в необходимость вылазки на станцию за линией фронта именно группы Карасева. То есть конкретно моей вылазки.

— Думаю, Павел Анатольевич придумает, как сделать всё по уму, — сказал я Мишке. — По крайней мере, попытка не пытка. Надо пробовать провернуть эту схему. По-другому мы на станцию никак не попадём. Это факт.

— То есть дело за малым. — Карасев хлопнул здоровой рукой меня по плечу и радостно заржал. — Осталось, чтобы товарищ Абакумов отдал приказ, о котором сам пока ещё не догадывается и который ему навяжут вообще из другого ведомства.

— Ага. И чтобы Митя Светлов расстарался.

Мишка перестал ржать, обернулся к полуторке, задумчиво поглядел на комсомольца.

— Ну иди, — сказал Карась. — Договаривайся. Уж что-что, а голову ты умеешь задурить знатно.

Я двинулся к полуторке. Мишка подумал немного и рванул следом. Топал за мной и тихо похохатывал себе под нос. Больше всего в сложившейся ситуации его веселило, как я Митю Светлова обведу вокруг пальца и заставлю делать то, что нам надо.

Но самое удивительное — напарника вообще не волновала возможная вылазка за линию фронта. Очень далеко за линию фронта, если говорить честно. Прежде нам не приходилось проворачивать ничего подобного.

Пожалуй, Мишку даже будоражила такая перспектива. В нём проснулся тот самый азарт ростовского марвихера, с которым я часто сталкивался за эти два года. Правда, в последнее время настоящая Мишкина натура проявлялась всё реже. После Одессы, когда Карась засветился перед ворами, он старался прошлой жизни больше не касаться.

А Карасев реально засветился, как мы и опасались. После всего, что там произошло, воры сделали верный вывод: Миша Артист ссучился. О чём ему и заявили. Не лично, конечно. Не рискнули. Но записочку передали.

В ней, в этой записочке, чёрным по белому было написано — товарищ командир может, конечно, гулять по улицам любого другого города сколько угодно, но одесский воздух ему теперь противопоказан. Слово «командир» было написано большими буквами. Намёк — прямее не придумаешь.

Мишка тогда прочёл маляву, помолчал и часа на два смылся к морю. Хотел побыть один. Я ему не мешал, с разговорами не лез. Тем более нам как раз выделили целый вечер для отдыха.

Вернулся Мишка спокойный, улыбчивый, как ни в чём не бывало. Но я точно знал: заноза в сердце у него всё равно сидит. Не так просто принять, что вся твоя прошлая жизнь обнулилась полностью. Да ещё такая жизнь — правильная, воровская. Для Мишки она была не чем-то случайным, а единственным, что он знал.

И вот теперь у нашего товарища капитана снова заблестели глаза.

Я подошёл к кузову. Задний борт был откинут, а в самом кузове разворачивалась настоящая драма.

— Товарищ лейтенант, я эту опись третий раз читаю. — Чужой, незнакомый голос звучал скучно и обречённо. — По пункту четырнадцать у вас значится «папки картонные, связка, шестнадцать штук». Вот они, ваши папки. Считал при вас. Их четырнадцать. Видите?

— Значит, две в другом ящике, — упрямо ответил Зотов.

— Не имеют права быть в другом ящике, — категорично заявил незнакомый голос. — У меня приёмка по описи, а не поиски по всему кузову.

— Товарищ старший лейтенант, при транспортировке груз сместился…

— Груз у вас не сместился. Груз у вас перемешался. Это разные вещи.

Мы с Мишкой переглянулись. Он тут же отрицательно покачал головой и сделал шаг назад. Мол, давай сам, Соколов, мне туда точно не надо. Я показал капитану кулак и сунул голову под брезент.

Лёня сидел на корточках среди раскиданных бумаг, красный как рак. Напротив, на одном из ящиков, устроился худой старлей в очках, с крайне желчной физиономией. Приёмщик из отделения трофейных материалов, судя по всему.

Оба выглядели так, будто вот-вот вцепятся друг другу в глотку. Причём старлей был точной копией Зотова, имею в виду — в своей приверженности точности и правильности. А потому с удовольствием посмотрел бы на эту драку. Как они будут расписывать порядок ударов и согласовывать допустимые приёмы, прежде чем дать сопернику в морду.

— Как успехи? — поинтересовался я серьёзным голосом.

Зотов вскинулся, дёрнулся встать, стукнулся головой о дугу.

— Товарищ старший лейтенант! Виноват. Тут расхождения по трём пунктам…

— По четырём, — уточнил приёмщик, не поднимая головы.

Он что-то методично записывал в большую книгу.

— По трём! Я четвёртый нашёл, — возмутился Зотов.

— Найдёте — будет по трём. Пока по четырём, потому что нашли вы только на словах. Будьте любезны, предоставьте находку.

Прелестно. Этим двоим лучше не мешать.

Так даже лучше. Пусть старлей роется в мешках. Мне из этой кучи нужны конкретные бумаги, и забрать их лучше сейчас, пока всё не ушло в общий фонд Управления, откуда потом хрен что вытащишь без ста пятидесяти подписей.

— Лёня, — позвал лейтенанта, — будь добр. Как найдутся те самые бумаги… — Я многозначительно посмотрел на Зотова. — Их отложи в сторону.

— Но это совершенно недопустимо… — начал было старлей-приёмщик.

— Бумаги срочно требуются товарищу генерал-лейтенанту, — продолжил я, невозмутимо игнорируя его попытки заявить мне о порядке поступления документов.

Затем, не дожидаясь ответа, отошёл от кузова.

Можно не волноваться. Зотов душу вытрясет из старлея, но необходимые документы отложит в сторону. Как и журнал приёмки. Я его сунул в один из ящиков и точно помнил, что ящик был в третьем штабеле верхним. Теперь концов не сыщешь. Всё реально перемешалось. А ящики эти на одно лицо.

Я обернулся к Светлову. Тот всё так же стоял неподалёку, буквально шагах в пяти, и слушал ефрейтора. С тем сосредоточенным видом, с каким слушают человека, от которого ничего не нужно.

Только собрался отозвать Митю в сторону, как от капота, под которым продолжал возиться неизвестный тип, раздался возмущённый бас:

— … да куда ж ты, зараза, лезешь. Ну куда, я тебя спрашиваю? Ай, чтоб тебя…

Я встал как вкопанный. Потому что сразу узнал этот голос. Карась, который держался поблизости, тоже.

— Твою ж дивизию, — тихо произнёс он, а затем, отпихнув меня здоровой рукой, рванул вперёд.

Человек, которого мы приняли за механика, вылез из-под капота, выпрямился и посмотрел на нас с довольной улыбкой. Широкое простоватое лицо, дублёное всеми ветрами от Курска до Одера, руки в мазуте, гимнастёрка с погонами старшины. Степан Ильич Сидорчук собственной персоной.

— Товарищ капитан! Товарищ старший лейтенант! — радостно заголосил Ильич.

Мишка уже был возле него. Сгрёб старшину здоровой рукой, охаляпил, насколько это возможно с одной конечностью, и несколько раз тряхнул.

— Сидорчук! Живой, чёрт! — Капитан отлепился от Ильича, сделал шаг назад. — Ну ты… Совсем не изменился. А чего в одной гимнастёрке? На улице март месяц! Простыть только не хватало.

— Ничего со мной не сделается, — отмахнулся старшина. — Машину надо было глянуть. Мимо шёл, а она заведённая стояла. Тарахтела как трактор. Это разве ж можно так автомобиль запустить.

Ефрейтор оторвался от Светлова, недовольно зыркнул на Сидорчука.

— И ничего не запустил, — возмутился он. — Это скажи спасибо, тебя товарищ лейтенант признал. — Водила кивнул на Митю. — А то бы и близко не подпустил.

Вот оно, значит, как. Пока мы отчитывались Вадису, Светлов вышел на улицу и встретил Сидорчука. А тот, что для Ильича вполне естественно, не смог пройти мимо полуторки, которая работала не так, как должна.

— Здорово, Сидорчук, — кивнул я старшине.

— Здравия желаю! — Он оглядел меня с ног до головы, покачал головой. — Чего-то вы больно худой, товарищ старший лейтенант. Плохо вас кормят?

— Кормят хорошо, — влез Мишка, — только есть некогда. Ты откуда взялся-то?

— Оттуда же, откуда все. — Сидорчук вытер руки о галифе, потянулся к капоту, вытащил откуда-то ватник. — Отправили, товарищ капитан. Видимо, без толковых водителей особо не навоюешь. Я, между прочим, не сам напросился. По разнарядке пришёл. Куда сказали, туда и поехал. А главное что, товарищ капитан. — Сидорчук натянул ватник, застегнулся на две пуговицы. — Меня ведь к вам определили. Сегодня утром и определили. Пришёл в транспортное, а мне бумагу под нос: поступаете в распоряжение группы капитана Карасева.

Мишка хлопнул себя по бедру здоровой рукой:

— Да ладно! Не врёшь?

— Чего мне врать, предписание в вещмешке лежит. — Старшина развёл руками. — Я и сам, честно скажу, удивился. Читаю фамилию — Карасев. Думаю, мало ли, однофамилец. А тут иду через двор, гляжу — товарищ лейтенант стоит. — Ильич кивнул в сторону Светлова. — Ну я к нему. А он и говорит: погоди, старшина. Сейчас товарищ капитан и товарищ старший лейтенант с доклада спустятся, вот радости-то будет.

В принципе, ситуация была достаточно стандартная. Группе нужен водитель, которых в Управлении наперечёт. А Сидорчук с первого дня войны за баранкой, с нами опять же работал в Свободе и в Одессе. Кадровик открыл личное дело и поставил человека туда, где от него будет толк. Вот и вся «случайность».

— Ильич. — Мишка уже разворачивал старшину за плечо. — Пойдём-ка. Расскажешь толком, как ты этот год прожил.

Карась уволок Сидорчука к дальней стене, где стояли пустые бочки.

Я остался у полуторки.

— Товарищ лейтенант, — позвал Светлова. — Есть разговор.

Он внимательно посмотрел на меня, а потом невозмутимо ответил:

— Не удивлён, товарищ старший лейтенант. Отойдём?

Я молча кивнул и двинулся к углу здания.