Расстояние между нами было шагов двадцать. Она стояла и смотрела прямо на меня.

За одиннадцать месяцев Скворцова изменилась. Не подурнела, нет. Ничего подобного. Мне показалось, будто её красота стала ещё более очевидной. Просто во взгляде появилось что-то, чего раньше не было. Такая сухая, спокойная усталость человека, который больше не считает ни смены, ни сутки, ни убитых.

Гимнастёрка по фигуре, ремень, юбка, кирзачи. На плечах капитанские погоны с эмблемой медслужбы. Значит, за год выросла.

А вот прядь на месте. Та самая, тёмно-русая, упрямо выбивающаяся из-под косынки. Халат Скворцова успела снять, косынку — нет.

— Товарищ военврач, — бестолково произнёс я, потому что не знал, что сказать ещё.

— Товарищ старший лейтенант, — повторила она.

Мы оба замолчали. Продолжали стоять как два дурака посреди двора.

Тысячу раз прокручивал в голове, что скажу, когда встречу её. Почему-то не сомневался — мы ещё увидимся. Но сейчас в голове наблюдалась очаровательная пустота. Словно не было тех ночей, тех украденных у организма часов сна, потраченных на воспоминания о Синеглазке.

Скворцова подошла ближе. Остановилась совсем рядом.

— Мне сказали, особисты приехали с задержанными, — произнесла она спокойно. — Я подумала, вдруг кто-то знакомый. Решила пройтись, посмотреть.

Она ещё не договорила, а на душе у меня мгновенно разлилось непонятное, тревожное тепло.

«Кто-то знакомый», как же. Скворцова сразу предположила, какие именно знакомые. Сняла халат и рванула на улицу. Торопилась. Иначе не было бы этой дурацкой косынки. Значит, хотела увидеть именно меня.

Однако говорить свои предположения вслух я, естественно, не стал.

— Как вы здесь оказались, Елена Сергеевна? — спросил вместо этого. — Вы же были на Третьем Украинском.

— Была. — Она повела плечом. — Отдельная рота медусиления. Нас прислали сюда группой, на время. Четвёртые сутки оперирую. — Скворцова помолчала и добавила чуть тише: — Вы, смотрю, тоже далековато забрались.

— Служба, — неопределённо ответил я.

— Ну да. У вас всегда служба.

Вот тут в её голосе наконец мелькнуло что-то живое. Не обида даже. Скорее констатация давно известного факта.

Она скользнула взглядом по кузову, из которого торчала физиономия Зотова. Он, услышав женский голос, который говорил со мной, мгновенно высунулся на улицу и теперь с восхищением пялился на Синеглазку. Захотелось даже взять Лёню за шиворот и хорошенько приложить рожей о борт. Чтобы не смотрел на эту женщину с таким откровенным интересом.

Потом Елена Сергеевна заметила Мишку.

Карась к этому моменту уже сидел в кабине, но, как и Зотов, услышал голос, который сразу же узнал. Не мог не узнать. Уверен, капитан до сих пор сохнет по Синеглазке, потому что по-другому просто невозможно. Если уж меня второй год не отпускает, Мишка просто обязан хранить её светлый образ в сердце.

Карасев высунулся в окно, но при этом делал вид, будто разглядывает двор. Хреново, кстати, делал. Его глаза так и косили в сторону военврача. Отчего казалось, будто капитан внезапно окривел.

Елена Сергеевна сделала два шага в сторону кабины.

— Капитан Карасев… — то ли позвала, то ли просто подумала вслух.

Мишку мгновенно вынесло из кабины. Как пробку из шампанского.

— Елена Сергеевна! — Он с ходу подскочил к Скворцовой, а потом… обнял её здоровой рукой. Прямо сгрёб за плечо, притянул к груди. — Вы живы! Твою ж мать. Счастье-то какое.

Синеглазка аккуратно вывернулась из неуклюжих объятий капитана и громко рассмеялась.

— Знаете, Карасев, пожалуй, никто ещё такими словами не выражал радость от встречи со мной.

— Да потому что я очень рад, — Мишка буквально светился от счастья, такой улыбки никогда у него не видел, — вы расцвели, скажу честно. Такая красавица.

— Я четвёртые сутки не спала, капитан, — Синеглазка сделала вид, что смутилась, поправила выбившуюся прядь, ту самую, которая постоянно упрямо лезет из-под головного убора.

— Значит, не спите и пятые. Вам идёт!

Елена Сергеевна снова рассмеялась. А я понял, что сильно хочу сломать Мишке вторую руку. Ты погляди, как раздухарился. И главное — в отличие от меня, он с ней говорит совсем непринуждённо. Чушь, конечно, несёт какую-то, но ведь говорит. А я продолжаю просто стоять и пялиться.

— Что с вами, товарищ капитан? — Синеглазка кивнула на Мишкину конечность. Перевязи не было видно, капитан накинул бушлат сверху, но по пустому рукаву несложно догадаться.

— Да ерунда, Елена Сергеевна, вы не думайте…

— Что с рукой, товарищ капитан? — повторила она уже совсем другим, строго профессиональным тоном. Игривость моментально пропала.

Мишка тяжко вздохнул. Ему страсть как не хотелось выглядеть в глазах Скворцовой жалко.

— Ранили позавчера, — ответил я за него. — Навылет, мягкие ткани.

— Соколов! — хохотнул Карась, возвращаясь к образу весельчака. — Ты чего сдаёшь-то сразу? Ни допроса, ни очной ставки. Никакой выдержки у человека.

Елена Сергеевна покачала головой, поджала губы.

— Не бережёте вы себя, товарищи оперуполномоченные. Сначала один чуть руки не лишился, теперь второй.

— Ага, — осклабился Карась, — у нас с Соколовым соревнования.

— У вас с Соколовым… — эхом повторила Елена Сергеевна, затем повернулась ко мне, усмехнулась: — У вас с Соколовым дурь и мальчишеские повадки ещё не выветрились.

Карась понял, что внимание военврача снова вернулось ко мне. Его это расстроило. Сильно. Хотя виду он постарался не показать. Мишка всё понял ещё два года назад.

Он что-то буркнул про «рад был встрече» и полез обратно в кабину.

Мы с Синеглазкой снова остались вдвоём. Если не считать восхищённой физиономии Зотова, торчащей из кузова, и недоумевающего лица Светлова. Комсомолец захотел узнать причину задержки и тоже вылез из-за брезента.

— Соколов, — сказала Скворцова. — Вы уехали из Одессы, даже не попрощались.

Я промолчал. Потому что возразить было нечего.

Действительно, после того, что произошло с Гуревичем, когда диверсант пытался использовать Синеглазку как щит, мы больше не виделись. Те пару месяцев, что провёл в Одессе, старался держаться подальше от госпиталя. Причина простая — понятия не имел, чем всё закончится. Примет ли Москва мой отчёт, поверит ли. Так-то последствия смерти Ратцеля и гибели Борисова могли быть весьма плачевными.

А потом и вовсе покинул город. Молча, не попрощавшись. В некотором роде это была моя забота о Синеглазке. Жаль, что ей всего не объяснишь.

По-хорошему, сейчас бы надо сказать правду. Что рядом со мной опасно. Что чем дальше она от старшего лейтенанта Соколова, тем целее будет.

Открыл рот.

И произнёс совсем другое.

— Елена Сергеевна, номер полевой почты у вас какой?

Скворцова растерянно моргнула. Что-то в её лице дрогнуло, но она мгновенно взяла себя в руки. Просто сейчас, в марте сорок пятого, спросить у женщины-военврача номер полевой почты — это практически дать ей понять, что она мне не безразлична.

— Полевая почта пятьдесят одна тысяча двести сорок шесть, — произнесла Елена Сергеевна ровно. — Литер «Б».

Я повторил про себя. Дважды.

— Запомнили?

— Запомнил.

— Проверим. — Синеглазка чуть склонила голову набок. — Помните, я вам однажды сказала: когда жизнь кладёт мужчину на лопатки, он готов пообещать многое. А стоит подняться — картина другая. Вы сейчас, смотрю, вполне на ногах. И всё равно спрашиваете.

Мы посмотрели друг на друга. Секунды три, не больше. Скворцова первая отвела взгляд. Поправила прядь.

— Вам ехать пора, товарищ старший лейтенант, — сказала она.

— Пора, — согласился я.

— Поезжайте. Была очень рада увидеть вас в добром здравии.

Елена Сергеевна развернулась и пошла обратно к палаткам. Быстро, не оглядываясь, тем самым шагом, каким ходят по двору медсанбата, — деловито, не глядя под ноги, потому что каждую доску тут уже выучила.

Я смотрел ей вслед и думал об одной поганой вещи.

Шестнадцатого апреля Первый Белорусский пойдёт на Зееловские высоты. Всё, что стоит сейчас на этом берегу, потащат туда. И медсанбаты тоже. И роты медусиления. Никто об этом ещё не знает. А я знаю. Боженька, если ты есть, пусть со Скворцовой всё будет хорошо. Пожалуйста.

— Старлей! — рявкнул Карась из кабины. — До вечера стоять будем?

— Иду.

Я ухватился за борт, перемахнул в кузов.

Зотов уже сидел на своём месте, Светлов пристроился напротив. Курт — справа, у кабины. Раабе — слева, конец верёвки на стойке. Вот она, моя реальность на сейчас.

Ефрейтор завёл мотор. Полуторка дёрнулась, тяжело выбралась из колеи и покатила со двора.

Ефрейтор вёл машину аккуратно, объезжая колеи, разбитые санитарными фургонами в кашу. Мимо проплыли палатки под сетями, штабеля с ящиками, часовой у ворот, который проводил нас равнодушным взглядом.

Синеглазки нигде не было видно. Она ушла.

Я устроился у левого борта, ближе к заднику. Отсюда просматривалась дорога и кусок мартовского, хмурого неба. Больше ничего. А мне сейчас именно это и требовалось. Смотреть в пустоту и ни о чём не думать.

На развилке за мостом ефрейтор ушёл вправо, как ему и посоветовали санитарные водилы. Мол, крюк небольшой, зато без колонн.

Дорога сразу изменилась.

Большак, по которому мы двигались до этого, был разбит, но укатан тысячами колёс. А тут началась колея между полями. Мёрзлые гребни, ямы под ледяной коркой, весенняя грязь по ступицу.

По сторонам потянулись фольварки.

Немецкое поместье — штука обстоятельная. Господский дом под черепицей, вокруг мощёный двор, по трём сторонам каменные службы: конюшня, коровник, амбар с воротами в два человеческих роста. Рядом кирпичная водокачка. Чуть в стороне, вдоль дороги, — ряд одинаковых домов на две семьи каждый, для батраков. Живая изгородь, подстриженная будто по линейке. Между постройками — бетонные дорожки, чтобы, не приведи господь, хозяйский сапог не ступил в грязь.

Строили на века, с расчётом, что так будет всегда. Оно, может, и было бы. Просто не стоило лезть к нам со своими завоевательскими амбициями.

Теперь всё стояло пустое. Ворота нараспашку, окна выбиты, во дворах ни скотины, ни птицы — угнали при эвакуации, вместе с людьми, инвентарём и всем, что можно погрузить на подводу. Только на одном фольварке под навесом сиротливо торчал новенький плуг. Его увезти не успели.

Между этими имениями дорога и вилась. Хозяйственная, наезженная подводами, сделанная для того, чтобы возить с поля во двор картофель и рожь. Для полуторки, гружённой бумагами и людьми, она подходила примерно никак.

— Держитесь, товарищи командиры! — крикнул ефрейтор в окошко. — Километров восемь такого добра, потом снова на большак выйдем!

Восемь километров. Ну и ладно. Всяко лучше, чем стоять в кювете и пропускать очередную колонну. Только вот трясти начало так, что зубы клацали. Мешки поехали, ящики закачались. Зотов вцепился в ближайший штабель и старался его удерживать с таким видом, будто там лежит не немецкая бухгалтерия, а государственное знамя.

Светлов сидел напротив, привалившись к дуге, смотрел в одну точку.

Комсомолец после медсанбата не сказал мне ни слова. Ни единого. И это, чего уж скрывать, беспокоило куда сильнее, чем если бы он высказался. Молчащий Митя — это Митя, который что-то анализирует.

Ну и чёрт с ним. Разберёмся в Ландсберге.

Я покосился на пленных.

Курт после нашей беседы изменился в лучшую сторону. Голову всё ещё держал опущенной, чтобы не встречаться взглядом с Раабе, но при этом выглядел более спокойным. В этом его спокойствии читалось то самое облегчение человека, который наконец выговорился и переложил свою ношу на чужие плечи.

Раабе сидел ровно, глядя перед собой, на кочках его почти не мотало. Умудрялся держать равновесие.

Тренированный. Сволочь.

Между ними, в проходе, чуть правее, стояли несколько ящиков. Друг на друге, столбиком. Я вдруг подумал — ну чисто граница, разделяющая двух немцев.

Потом мои мысли снова вернулись к Скворцовой.

Полевая почта пятьдесят одна тысяча двести сорок шесть, литер «Б». Хорошо, адресат известен. Только что дальше? Письмо напишу? «Здравствуйте, Елена Сергеевна, у нас всё хорошо, погода мартовская, вчера ходили за Одер, потеряли парня двадцать четвёртого года рождения»?

Хотя… Можно, к примеру, поинтересоваться, как её дела… Подумал и тут же мысленно обозвал себя идиотом. Спрашивать у военврача, которая находится на передовой, про дела — Волков, ты кретин.

Полуторку швырнуло, я стукнулся затылком о дугу, зашипел сквозь зубы.

— Отец! — перекрывая гул и шум, раздался из кабины громкий Мишкин голос. — Ты специально ямы ищешь?

— Никак нет, товарищ капитан! Тут вся дорога одна сплошная яма, искать не надо! — весело крикнул в ответ ефрейтор.

Зотов поймал сползающий мешок, водрузил его обратно. Потом посмотрел на пломбу, удовлетворённо кивнул.

Мы проехали километра три. Потом дорога нырнула вниз, к какому-то ручью, и ефрейтор не успел притормозить.

Полуторку кинуло сначала вправо, потом резко влево. Кузов подпрыгнул целиком, весь разом, и на мгновение я перестал чувствовать под собой настил.

Всё, что находилось внутри, взлетело. Реально.

Мешки. Ящики. Люди.

Зотов кинулся ловить груз — он для него дороже собственной жизни. Светлова приложило о дугу, и он громко выматерился. Мат в устах комсомольца прозвучал так органично, что даже удивительно. Меня самого кинуло вперёд, еле успел ухватиться за борт.

Раабе тоже полетел через кузов.

Первую долю секунды я видел ровно то, что и должен был увидеть. Человека, которого швырнуло от левого борта к правому. Он не мог удержаться. Ему нечем было удерживаться. Правая рука на перевязи, левая примотана верёвкой к стойке. Полёт как полёт.

Вторую долю секунды до меня дошло, что летит он неправильно.

По идее, когда вот так кидает из-за ухаба, тебя швырнёт словно мешок. Головой вперёд, лицом куда попало. А этот шёл корпусом, собранный, с опущенным подбородком. Левая рука у него была почему-то выставлена вперёд. При том, что фриц прекрасно знает — запястье примотано верёвкой. Она натянется от рывка, и всё, привет ещё один вывих. Это в лучшем случае.

И всё сложилось бы именно так, как должно было сложиться. Будь эта чёртова верёвка затянута правильно.

С длиной репшнура Зотов ещё в Альтдамме всё сделал грамотно. Отмерил ровно столько, чтобы человек мог сидеть, поворачиваться, менять позу и держаться при тряске. Сантиметров семьдесят, не больше. С таким поводком до противоположного борта не дотянешься при всём желании.

А вот после медсанбата Лёня перевязывал заново. Накинул конец на стойку, затянул, подёргал. Вроде держит. Предыдущие четыре часа, которые фриц вёл себя идеально, сбили лейтенанта с толку. Затянул он чуть слабее, чем было. Этого «чуть» хватило.

Плюс бросок всем телом. Плюс инерция от подкинувшего нас ухаба. Человек в полёте вытягивается, добирает корпусом, плечом, вынесенной вперёд рукой — и в сумме получается ещё сантиметров тридцать.

Раабе врезался в Вебера, поймал его здоровой рукой за отворот шинели — прямо в горсть, вместе с воротником, — рванул вниз и в сторону.

Верёвка натянулась струной. Дёрнула немца назад, чуть не вывернув ему запястье. Только вот случилось это уже после захвата.

В книжках часто пишут — время замедлилось. Вот сейчас было именно так. Я словно в замедленной съёмке видел, как Вебер резко падает виском на угол одного из тех самых ящиков, которые стояли между немцами. Хотя нет. Не падает. Потому что это была не случайность. Раабе чётко, выверенным движением просто взял и долбанул Курта о треклятый ящик.

Отто просчитал всё до сантиметра. Он знал, что у него будет только один шанс.

Звук получился тихий. Негромкий сухой стук, будто уронили полено. Курт даже не вскрикнул. Не успел.

— Стой!!! — заорал Зотов.

Он рванул к Раабе первым. Поздно. Светлов сорвался с места почти одновременно с Лёней и тоже не успел. Я был дальше всех, у заднего борта, мне не хватило больше всего.

Три секунды. От первого толчка до конца.

Мы втроём навалились на Раабе. В итоге у нас получилась куча-мала. Светлов вывернул фрицу здоровую руку, Зотов придавил сверху, я поймал немца за шиворот и шлёпнул его лицом в настил.

Он не сопротивлялся. Вообще. Лежал под тремя мужиками спокойно и даже дышал ровно.

— Тварь! — прошипел Светлов, потом коротко, без замаха, ударил Отто кулаком в бок.

— Отставить! — рявкнул я.

Комсомолец снова занёс руку, но я успел перехватить его конечность.

— Светлов! Прекратить!

Митя замер. Потом медленно выдохнул и отполз в сторону.

— Стоп машина!!! — заорал я в сторону кабины. — Тормози!

Полуторка встала так резко, что нас всех снова протащило вперёд.

Я перебрался к Веберу.

Он лежал на боку, привалившись плечом к мешку. Кровь из уха шла тонко, почти незаметно, стекала на воротник. Глаза приоткрыты.

Приложил пальцы под челюсть, к сонной. Ничего.

Приподнял ему веко. Зрачок широкий, на свет не реагирует.

Всё. Наш разговорчивый приёмщик окончательно и бесповоротно мёртв. Приехали.

Задний борт загремел, в кузов полез Карась.

— Что⁈ Что тут у вас⁈

И тут же сразу увидел, что у нас. Замер на секунду, потом выматерился длинно и от души.

— Соколов. Это чего?

— Это, Миша, наш свидетель, — ответил я, отползая от Вебера. — Бывший.

Обернулся к Раабе.

Зотов уже вернул немца на место, притянул к стойке заново, теперь коротко, без всякой слабины. Раабе сидел, привалившись спиной к борту, по его физиономии стекала кровь из разбитой о настил брови.

Он поднял взгляд и посмотрел мне в глаза. Без торжества, злости или вызова. Просто посмотрел как человек, который сделал работу и теперь ждёт, что будет дальше. И которому, в общем-то, плевать на последствия.

В этот момент я понял, насколько лоханулся. Вернее, насколько красиво меня обыграли.

Раабе прекрасно рассмотрел Вебера, узнал его ещё в комендатуре. Он просто соображал, как поступить. Искал возможность ликвидировать приёмщика, который слишком много знает.

Конкретное решение принял во дворе медсанбата. Когда я отправил его к врачу, а сам остался наедине с Куртом. Отто понял, тот его сдаст. Я сам подтолкнул Раабе к решительным действиям.