Спали в том же классе, где накануне корпели над отчётами.
Зотов сдвинул детские парты к стенам, натаскал соломы из-под лестницы и разложил её ровным слоем, как по линейке. Сверху бросил плащ-палатки. Получилось три спальных места, одинаковых до сантиметра. Четвёртое лейтенант устроил Светлову, у самой двери, оно оказалось поменьше и потоньше остальных.
Ужинали во дворе, у полевой кухни, вместе с комендантским взводом. Перловка с тушёнкой, чёрный хлеб, чай из закопчённого ведра. Повар, здоровенный дядька в фартуке поверх шинели, накладывал молча и от души. Карась сожрал свою порцию за минуту, тут же полез за добавкой. Хороший знак.
Отчёт для Москвы писал уже потом, на первом этаже, за столом дежурного, пока остальные грелись у печки.
С этим отчётом ситуация была совсем не та, что с первым, для официального начальства.
Светлов во время нашего разговора на школьном дворе поставил мне задачу предельно конкретную. Список. Всё, что немцы вывозили с осени сорок четвёртого по мере нашего продвижения: объекты, склады, институты, персоналии. Куда, когда, чьим распоряжением. Отдельно — всё, что связано с ведомством Каммлера, его конторами и его перевозками. И третий пункт — не осталось ли имущество там, где его возьмут американцы.
Значит, и писать надо не рассказ о том, как мы героически лазали за Одер, а чётко по своей задаче.
Так и сделал.
Наименование по документам — медицинское имущество. Отправитель — окружной склад медицинского имущества, Штаргард. Четыре партии: второе, девятое, четырнадцатое, двадцать первое февраля. Общий вес по сводной ведомости от двадцать второго. Спецификация отсутствует во всех четырёх сопроводительных, получатель указан кодом. Точка сосредоточения — грузовой причал с пакгаузами севернее Штеттина, при заводе синтетического горючего. Отгрузка второго марта, около половины объёма, направление юго-запад. Задержка на узловой станции Ангермюнде по причине разрушения путей.
Дальше — то, ради чего вообще стоило это писать.
Распоряжение на перевозку шло не по линии снабжения и не по медицинскому ведомству. Приоритет подачи вагонов, отсутствие описи, особый порядок. Штамп — строительное управление. То же самое строительное управление стоит на реквизиционном требовании об изъятии рентгеновской аппаратуры из лечебных учреждений провинции. Список госпиталей прилагается, их там под три десятка.
И вывод. Один, короткий, целиком выведенный из бумаг, которые лежат в мешках.
Строительные управления такого профиля входят в хозяйство группенфюрера Каммлера. То есть перед нами не тыловая перевозка, а вывоз имущества по линии того самого ведомства, о котором меня и просили собирать сведения.
Плюс новая персоналия. Человек лет сорока пяти, худой, тихий голос, тонкие перчатки при осмотре ящиков, помощник за левым плечом, собственный список содержимого, право браковать груз. Приезжал дважды, в феврале при приёмке и второго марта при отправке, ушёл вместе с эшелоном. Обращение — Доктор.
И последнее, отдельной строкой: направление вывоза юго-западное. То есть груз уходит в те районы, которые займут войска союзников.
Три страницы. Ни одного выдуманного факта. И маленькая, крохотная деталь — вообще ни слова о «Колоколе». Ни разу. Ни как версии, ни как предположения, ни как вопроса. Хотя Митя мне прямым текстом велел установить, где сейчас чертежи, о которых давал показания Ратцель.
Отчет получился слишком хороший. Задание получил вчера утром, а сегодня уже выдаю информацию. Вот какой молодец старший лейтенант Соколов. Работает на опережение.
Бумагу передал Светлову, в коридоре, после ужина. Уложились в минуту, без единого лишнего слова. Я ему молча сунул, он молча принял.
Встали мы в четыре сорок. Зотов, естественно, раньше всех. Когда я разлепил глаза, он уже сидел на своей соломе, обутый, застёгнутый на все пуговицы.
— Лёня. Ты спал вообще?
— Так точно, товарищ старший лейтенант. Два часа тридцать минут.
Ну конечно. Не «поспал немного», а конкретное время отдыха. Говорю же, робот, а не контрразведчик.
Карась поднимался тяжело. Принял сидячее положение, посидел, привалившись затылком к стене, и только потом начал шевелиться. Лицо у Мишки было ещё бледнее, чем вчера. При каждом неосторожном движении он морщился и еле слышно втягивал воздух сквозь зубы. Делал вид, что всё хорошо. Хотя на самом деле за ночь ему стало хуже, и он это прекрасно понимал.
— Не смотри так, старлей, — буркнул капитан. — Живой, ещё не помер.
— Я и не смотрю.
— Смотришь. Шкурой чую.
Я промолчал, а про себя отметил — путь из Альтдамма будем выстраивать так, чтобы проехать мимо медсанбата. Ну его к чёрту, так рисковать. Мишка упрямый осёл, но я поупрямее буду. Всё равно покажем его врачам. Фельдшер в комендатуре парень, конечно, хороший, однако у него нет тех препаратов, которые Карасеву сейчас необходимы.
Погрузка началась в пять.
Ласточкин, надо отдать ему должное, транспорт действительно выделил. Полуторку с высокими бортами, с брезентовым тентом на дугах, и водителя — молчаливого пожилого ефрейтора, который за всё утро произнёс ровно две фразы: «Куда едем?» и «Загружайтесь, товарищи командиры».
Десять мешков и двадцать ящиков таскали вчетвером: я, Светлов, Зотов и водила. Мишку отодвинули в сторону, хотя он, естественно, рвался в бой. Пришлось оттащить его, чтобы не песочить при младших по званию, и пообещать — если он не угомонится, лично его пристрелю. Так будет быстрее, чем ждать, пока рука загниёт или от физической нагрузки откроется кровотечение.
Зотов проверял весь груз по описи. Проверял содержимое, будто оно могло за ночь превратиться из бумаг в нечто другое, отмечал карандашом и тщательно писал пояснение к каждому пункту. На четырнадцатом ящике я сказал, что это можно делать быстрее.
— Никак нет, товарищ старший лейтенант, — ответил он. — Если по прибытии не сойдётся, отвечать будем мы.
Когда закинули последний мешок, полуторка заметно просела на рессорах. Оно и понятно. Двадцать ящиков, десять мешков и семеро человек — это уже сильно больше тех полутора тонн, на которые машина рассчитана. Впрочем, на фронте её грузили и похуже, а ефрейтор на просевшие рессоры даже не посмотрел. Привык.
Плащ-палатку с обгорелыми бумагами уложили отдельно, прямо в самый уголок. Потом вывели Вебера. Официально он числился за оперативной группой, поэтому ночь провёл всё в той же каморке, под замком, через стенку от нас.
Немец сидел на полу, привалившись к стене. Не спал. За ночь он не изменился ни на грамм — тот же ровный взгляд, та же вежливая усталость.
— Встаём, — сказал я по-немецки. — Едем.
— Куда? — вскинулся Курт.
— Не думаю, что для вас это принципиально важно, — усмехнулся я.
Он кивнул и поднялся сам. Ноги ему освободили, руки оставили связанными. Проводили пленного на улицу, усадили в кузов. В самый угол, так, чтобы рядом расположились двое из группы.
Со вторым немцем было сложнее. А вернее с первым. С тем, которого взяли возле эшелона и который оказался не случайным человеком. Остальных фрицев оставили в Альтдамме. Они простые солдаты, нам от них толку нет. А вот первый, молчаливый, по-любому птица высокого полёта. Пусть с ним теперь в Управлении разбираются.
Немец сидел в подвале, в кладовке под физкультурным залом, и числился задержанным за отделом контрразведки сто пятидесятой стрелковой дивизии. То есть за товарищем Гнидой. Просто прийти и забрать оттуда человека нельзя, будь ты хоть трижды фронтовая опергруппа.
Порядок известный. Сначала письменное требование на выдачу задержанного за подписью начальника отдела. Потом дежурный сверяет требование с книгой учёта, находит запись, устанавливает личность и выводит человека. Изъятое при водворении передаётся конвою по описи. При передаче — обыск. И только после этого старший конвоя расписывается в журнале: должность, звание, фамилия, время.
Расписался — значит, отвечаешь. С этой минуты и до сдачи по назначению человек твой.
С установлением личности вышло смешно. Устанавливать её было не по чему. Назвать себя фриц отказался — ни фамилии, ни звания, ни части. Поэтому и в книге, и в требовании он проходил под номером записи.
Дежурил всё тот же сержант с обожжённой щекой. За сутки он, по-моему, вообще не отходил от своего школьного стола. Взял бумагу, прочёл, полез в журнал.
— Товарищ капитан. Задержанный у меня записан как неустановленный.
— Правильно записан, — согласился Карась.
— А в требовании тоже прочерк.
— Так фамилии-то нет. Откуда ей в требовании взяться.
Сержант посопел, но записал. Потом повёл нас вниз, отпер кладовку, вывел немца, обыскал — быстро, грамотно, по швам, по поясу, по каблукам. Разумеется, ничего не нашёл. Пусто там было ещё в лесопосадке. Вряд ли он за сутки в кладовке сообразил себе что-то из воздуха и спрятал в подкладку.
— Распишитесь. Вот здесь, время и должность.
Мишка расписался.
Зотов заглянул через плечо, сверил номер задержанного по журналу с номером в требовании. Естественно, сверил. Иначе он не был бы Зотовым.
Только после этого вывели во двор.
Вебер к этому моменту уже сидел в кузове. Светлова мы оставили при машине — караулить обер-фельдфебеля, пока возимся с бумагами в подвале.
Комсомолец пристроился у откинутого борта, автомат на груди, физиономия наивная, с выражением готовности ко всему. Аж до тошноты, ей-богу.
Немец сидел справа, ближе к кабине. Место он выбрал сам и достаточно грамотно: там суше, можно привалиться спиной к ящикам, меньше трясёт. Сидел ровно, смотрел прямо перед собой. Состояние полного принятия ситуации. И оно таким было ровно до того момента, пока Курт не увидел нашего пленного из эшелона.
Обер-фельдфебель вдруг замер, глаза его округлились, дыхание резко сбилось. Вебер узнал первого фрица. Узнал и испугался. А потом резко опустил взгляд вниз, будто вообще ничего и никого не замечает вокруг.
Неопознанного фашиста подвели к борту, помогли забраться. С ним пришлось повозиться. Правая рука у него перебита ещё в лесопосадке и теперь висит на перевязи. Запястья при таком раскладе при всем желании не стянешь. Обошлись по-простому: здоровую левую руку прихватили репшнуром к стойке левого борта.
Пленные теперь сидели друг напротив друга. При этом неопознанный фриц на сородича глянул быстро, без задержки, как на совершенно незнакомого человека
Забавная ситуация. Один немец явно до усрачки боится второго, но очень старается не подать виду и не привлекать внимание «коллеги». Неизвестный фриц, наоборот, всё так же молчалив и отстранён. Ему на Курта вроде как плевать.
Ласточкин вышел на крыльцо ровно в тот момент, когда захлопнули задний борт. Не раньше и не позже. Как чувствовал.
В руке папка. На лице то самое отеческое добро, от которого хочется отмыться.
— Товарищ капитан. Сопроводительные на задержанных. — Майор протянул Карасю два листа. — Оформлено. Как положено.
Мишка взял, глянул мельком, сунул в планшет.
— Благодарю, товарищ майор.
— Не стоит. Долг. — Ласточкин выдержал паузу и добавил: — Счастливой дороги, товарищи оперуполномоченные.
И ушёл в здание. Довольный как последняя сволочь.
Вот тут бы мне и заглянуть в эти бумажки повнимательнее. Но мы опаздывали, ефрейтор уже прогревал мотор, а Карася требовалось усадить в кабину, пока он из принципа не полез в кузов.
Выехали в шесть ноль пять.
Управление контрразведки фронта стояло в Ландсберге-на-Варте. От Альтдамма по прямой чуть больше ста километров, по дорогам — сто двадцать с лишним. Место тыловое, обжитое, взяли его ещё в конце января. Четыре часа хода, если по-человечески. Вадис ждёт нас к двенадцати. Запас есть.
Так думал я по наивности, пока через сорок минут не стало ясно, что запаса у нас ни хрена нет.
Дорога на юго-запад была забита.
Я такого раньше не видел. Зимой мы пёрли вперёд, и всё движение шло в ту же сторону, куда перемещалась наша группа. А теперь фронт разворачивался, Померания закрывалась, и всё, что стояло на восточном берегу, покатилось вниз, к Кюстрину. Артиллерия. Тягачи. Понтонные парки на длинных прицепах. Пехота колоннами по обочинам. Санитарные фургоны. Опять артиллерия.
И всё это по факту двигалось нам навстречу.
Полуторка ползла краем, вжимаясь в кювет. Перегруженная машина на каждом подъёме выла мотором и еле тянула. Через каждую пару километров — регулировщица с флажками. Они сгоняли нас на обочину и держали на месте, пропуская очередную колонну.
Пробка. Самая натуральная. Только вместо гаишника девчонка в ватнике и сапогах, с обветренным лицом и командирским голосом, которому позавидовал бы матёрый старшина.
Мы стояли и смотрели, как мимо идёт война.
Тягач тащил стодвадцатидвухмиллиметровую. За ним вторая, третья. Потом пошли машины с понтонами, длинные, неповоротливые, с торчащими секциями под брезентом. Понтоны — это переправа. Переправа — это большая река.
Двигаются к Одеру.
Я сидел в кузове на мешке с немецкими накладными, наблюдал, как ползёт мимо понтонный парк, и точно знал, когда всё это заработает в полную силу.
Сегодня двадцатое марта. А скоро будет шестнадцатое апреля.
Через двадцать семь дней, в пять утра по московскому времени, на плацдарме за Кюстрином отработает артиллерия. Не так, как она работает сейчас, лениво и по расписанию. Тысячи стволов на километрах прорыва, тридцать минут сплошного огня. Земля там встанет дыбом.
А потом включат прожекторы. Полторы сотни зенитных прожекторов, разом, в лоб немецкой обороне, чтобы ослепить и подсветить нашим дорогу. Идея, о которой потом восемьдесят лет будут спорить — помогло или наоборот.
И пойдёт пехота. На Зееловские высоты, которые мы будем брать трое суток. Положим там столько людей, что до сих пор непонятно, стоило оно того или можно было обойти.
Понтоны, которые сейчас скребут мимо меня прицепами по мартовской грязи, лягут через Одер именно тогда.
Странная штука.
Вокруг сотни людей, и все они гадают об одном и том же. Пойдём в апреле или к маю. Возьмём Берлин летом или к осени. Доживу или не доживу. Незнание — оно общее, оно их роднит и заставляет держаться друг за друга.
А я сижу на этих чёртовых мешках с накладными и знаю дату. Знаю час. Знаю, сколько будет стоить каждый километр от Кюстрина до Тиргартена.
Но сказать не могу никому. Даже Мишке.
— Не май месяц, — сообщил Светлов, будто мы сами не в курсе. — Холодно. Товарищ старший лейтенант, а долго ещё стоять будем?
Я хмуро посмотрел на лейтенанта. Либо он слишком вжился в роль, либо реально хочет побыстрее добраться до Управления. Интересно, зачем? Хотя… Может, это снова моя паранойя во всей красе шепчет, что комсомолец какой-то подозрительный со вчерашнего дня.
Естественно, вслух сказал совсем другое:
— Пока не пропустят.
— Понял, — ответил Светлов, подтянул колени к груди и замолчал.
Потом нас тормознули на посту, и это была задержка посерьёзнее.
Переправа через какую-то безымянную речку, мост наведён сапёрами, движение по одной полосе. У въезда комендантский патруль — старший лейтенант и трое бойцов. Проверяли всех подряд, но нас остановили отдельно.
Карась выбрался из кабины, подал документы.
Старший лейтенант читал их долго. Потом поднял голову.
— Товарищ капитан. Задержанные по этой бумаге числятся за отделом контрразведки сто пятидесятой стрелковой дивизии.
— Так точно, — согласился Мишка.
— А везёте вы их в Управление фронта. По распоряжению?
— Начальника Управления контрразведки фронта. Устному.
Старший лейтенант посмотрел на Карасева с лёгким недоверием. Карась тоже смотрел на лейтенанта и пока не понимал, в чём проблема, но уже откровенно злился.
Я выбрался из кузова, подошёл поближе, заглянул в бумажки. И вот тут мне захотелось вернуться в Альтдамм, чтобы начистить товарищу Гниде рыло.
Сопроводительные Ласточкин оформил идеально. Ни одной ошибки, ни одного пропуска. Каждая строчка на своём месте.
Отсутствовала только отметка о передаче задержанных другому органу. Та самая, из-за которой конвой имеет право везти задержанных за пределы полосы дивизии.
При устном распоряжении её вносить не обязательно. Формально. То есть придраться не к чему, но объясняться придётся на каждом посту от Альтдамма до Ландсберга.
Красиво Ласточкин нам подосрал. Даже завидно немного, как у него эта идея родилась.
Простояли пятьдесят минут. Патрульный старлей звонил в свою комендатуру, комендатура звонила куда-то ещё, потом кто-то кому-то что-то подтвердил, и нас вроде бы пропустили.
Мишка вернулся в кабину, хлопнул дверцей так, что полуторка качнулась.
Мимо прошли танки. Тридцатьчетвёрки с десантом на корме — бойцы жались к моторному отделению, где теплее, кто-то дремал сидя, кто-то ел на ходу. Гусеницы месили жижу, и эта жижа летела в кювет, в нас, в тех, кто стоял рядом. Мы поехали сразу, как только пропустили эту колонну.
Часов в девять стало ясно, что к двенадцати мы не успеваем. В половине десятого стало ясно, что мы мандец как не успеваем, дай бог успеть хотя бы к двум часам дня.
Три с половиной часа в дороге, а от Альтдамма набежало километров сорок пять. Из них пятьдесят минут мы простояли на мосту, остальное время ползли по обочине, пропуская армейских.
Я перебрался ближе к кабине, через заднее окошко посмотрел на напарника.
Карась сидел, привалившись к дверце. Глаза закрыты, дышит часто и неглубоко. Испарина на лбу, при том что в кабине не жарко, а на улице вообще собачий холод.
Ровно то, чего я ждал с самого утра. Рассчитывал проскочить медсанбат ещё в первый час пути, пока Мишка держится, а вышло, что мы за это время не прошли и половины дороги.
Постучал по стеклу, дождался, пока ефрейтор отодвинет затворку.
— Отец, — сказал ему. — Смотри на указатели внимательно. Нам нужен медсанбат или госпиталь. Любой.
— Понял, товарищ старший лейтенант.
Мишка тут же вскинулся и попытался придать себе бодрый вид.
— Ты чего удумал, Соколов? Мы и так ко времени не успеваем. Какой медсанбат?
— Вот именно, — отозвался я. — Не успеваем. Товарищ капитан, у тебя жар. Думаю, будет гораздо лучше, если приедет, пусть с опозданием, но живой командир группы, чем полудохлый да ещё и не вовремя. Всё, разговор окончен.
Карась хотел возразить. Открыл рот, набрал воздуха. Но в итоге всё-таки промолчал. Похоже, ему и правда погано.
Указатель попался минут через двадцать. Стрелка с красным крестом и номером на развилке, а от развилки к фольварку тянулась колея, разбитая санитарными машинами в кашу.
Медсанбат располагался в немецкой усадьбе. Кирпичный дом с высокой крышей, службы в форме буквы «П», конюшня, каретный сарай. Во дворе четыре палатки под маскировочными сетями, машины, штабеля ящиков, дощатые сходни через грязь. У ворот часовой.
Работа кипела. Из санитарного фургона выгружали носилки, санитары бегали, кто-то орал про кровь, кто-то про кипяток. Обычный медицинский муравейник, каких я за два года навидался предостаточно.
Полуторку загнали в дальний угол двора, за конюшню, подальше от чужих глаз. Немцев из кузова, разумеется, никто не выпускал.
— Зотов, Светлов — у машины, — распорядился Мишка. — Никого не подпускать. Задержанных не выводить ни под каким предлогом.
— Есть, — отозвались оба разом.
Карася я довёл до приёмной палатки лично. Под руку, как барышню. «Барышня» всю дорогу ругалась басом и материлась, отбивалась, утверждала, что дойдёт сама, но, когда сходни под ногами качнулись, вцепилась в моё плечо и заткнулась.
В палатке нас встретил военврач с воспалёнными глазами, забрал направление, прочёл, посмотрел на Мишку и коротко бросил санитару: «В третью».
— Долго? — спросил я.
— Как получится, товарищ старший лейтенант. Ждите во дворе.
Ждать во дворе я не собирался. У меня в кузове сидели два человека, один из которых вёл себя очень странно.
Всю дорогу Курт пытался слиться с бортом. Он так и не поднял головы, смотрел исключительно в пол. Кроме того, активно старался, чтобы его физиономия не привлекала внимания неопознанного фрица. И мне это сильно не нравилось. Решил: пока Мишку латают, попробую разобраться, что за срань происходит.