Допрос продолжался ещё около часа.
Установочные данные фриц в итоге назвал. Не из страха и не из благодарности. Просто посчитал в уме: без них его один чёрт оформят, а так остаётся видимость добровольного сотрудничества.
Фамилия, имя, год рождения, часть, должность. Всё чётко, без запинок.
Курт Вебер. Тысяча девятьсот девятого года рождения, Магдебург. Обер-фельдфебель. Тридцать шесть лет. Я на глаз давал ему тридцать пять, значит, не промахнулся. Приёмщик при управлении военных перевозок. Семь лет на транспорте, из них последние два — на грузах особого назначения. Ровно то, что я и предполагал, глядя на его чернильное пятно и вмятины от очков.
Куда важнее оказалось другое.
Станцию, на которой встал эшелон, немец назвал сразу. Без всяких «кажется» и «где-то в том районе». Приёмщик, который семь лет оформляет перевозки, узловые помнит лучше собственных родственников.
Ангермюнде. Узел километрах в семидесяти от Штеттина, если брать по прямой на юго-запад. Через него идёт всё, что немцы тащат от побережья вглубь страны. По нему действительно стабильно работает авиация союзников.
Дальше пошёл разговор о Докторе, и вот тут работать пришлось совсем иначе.
Когда допрашиваешь свидетеля о человеке, которого он видел дважды и без всякого интереса, спрашивать «как он выглядел» бесполезно. Получишь в ответ «ну обычный такой, среднего роста» и останешься ни с чем. Тянуть надо за мелочи. За те детали, на которые свидетель внимания не обращал, но которые память один чёрт зацепила.
Мы оба напряглись, я и фриц, в итоге картинка сложилась. Получился практически полноценный словесный портрет Доктора.
Немец лет сорока пяти. Худой. Ростом чуть выше самого Курта. Голос тихий, но говорит так, что переспрашивать никому в голову не приходит. Ни разу не повысил тона.
Приезжал на легковой машине с водителем. При нём постоянно ошивался ещё один человек, которого Доктор представлял как помощника. Помощник этот держался за левым плечом и всё время смотрел по сторонам. То есть по факту — охрана.
Самое интересное Курт выдал под конец, походя, даже не сообразив, что говорит.
При осмотре ящиков Доктор надевал перчатки. Не рабочие, брезентовые, а тонкие. Мелочь, которая не стоит внимания. Казалось бы. На самом деле нюанс, который говорит о многом. Этот человек долгое время работал в лаборатории со стеклом и хрупкими приборами, на которых лучше не оставлять следов. Отсюда появилась и въелась намертво фишка с перчатками.
Пока я продолжал допрашивать фрица, Мишка сидел молча. Он высказался вполне конкретно обо всей ситуации и теперь с мрачным видом просто наблюдал за моей работой. Зато, как только вышли из комнаты и закрыли дверь, капитана прорвало.
— Твою мать, Соколов. Просто твою мать. Когда ты почти год долбил мне мозг своими чертежами, которые непременно надо достать, я, честно говоря, думал — совсем у старлея башка свистит. Пророк сдох, Ратцель сдох, Борисов там же. Аптекаря за все его заслуги расстреляли. Всё. Закончились сволочи, которые разбираются в «Колоколе». К тому же попёрли мы фрица знатно. У них теперь один вопрос, как бы свою задницу спасти. Кому есть дело до этой чёртовой машины?
— Вот тут ты, Миша, сильно не прав, — ответил я, задумчиво глядя в окно.
Мы с Карасём как вышли в коридор, так там и остановились. Нужно было поговорить наедине, без свидетелей.
— Они как раз свою задницу и спасают. Думаю, ситуация следующая. Самим фрицам приблуда Крестовского уже ничего не даст. Время поджимает, ресурсы на пределе, да и плевать большинству из них на собственную победу, потому что понимают — уже проиграли. Но машину можно втюхать союзникам. И за это выкупить билет в долгую, счастливую жизнь.
— Погоди… — Карась нахмурился. — Ты хочешь сказать, что американцы и англичане у нас за спиной ведут переговоры с Рейхом?
— Не хочу сказать, а говорю. Улавливаешь разницу?
— Вот твари, — с чувством резюмировал капитан. — Ладно. Но получается, суетятся сейчас всё равно немцы.
— Верно. Просто наши союзнички не хотят довольствоваться непонятными чертежами какой-то мифической хрени, способной убивать людей тысячами. Основной упор, думаю, делается на «Колокол» именно как на оружие. Американцы с англичанами скорее всего хотят получить готовый, хотя бы экспериментальный вариант. Поэтому фрицы сейчас очень шустро пытаются слепить его на коленке. А теперь, Миша, подумай, — я посмотрел на Карасева. — Что сделают Черчилль и Рузвельт, если реально получат приблуду? Способна ли она убивать? Думаю, да. И поверь мне, союзники уже размышляют, как бы им прижать Советский Союз. Это мне известно наверняка. Но если вскроется истинное назначение «Колокола»…
Я замолчал. Можно было не продолжать. Мишка в достаточной степени сообразительный малый, чтобы додумать конец моей мысли.
Карась с чувством выматерился, вытащил папиросы, закурил. Пару минут мы стояли молча.
— Что думаешь насчёт этого Доктора? — произнёс капитан наконец.
— Думаю, это человек из группы Ратцеля. Ты верно сказал, вся сеть Пророка уничтожена, оттуда просто некому вылезти. Крестовский был хитёр, как большинство сумасшедших гениев, но не всемогущ. Бесконечно умирать и воскресать он не может. Да и подельнички у него тоже не бессмертные. А вот Ратцель… С ним по-любому кто-то работал по линии «Колокола». Помощник, партнёр, по хрену. В одного там всё равно не справиться. Как я и опасался, все эти месяцы подручный немецкого учёного ковырялся в чертежах, чтобы окончательно разобраться. Потом занялся непосредственно процессом создания.
— Согласен, — кивнул Мишка. — Только знаешь, чего в толк не возьму… Откуда у немцев такая настойчивость насчёт этой машины? После Одессы, когда ни черта не выгорело, после предыдущих лет, когда все опыты закончились ничем, они снова пытаются сгондобить эту чёртову хреновину.
Я завис, внимательно разглядывая Мишкину физиономию. А ведь он прав! Он охренеть как прав!
И ответ на этот вопрос один — немцы точно знают, что приблуда должна работать. Они же не землеройки, чтобы биться башкой в стену, где сто процентов нет прохода. Получается…
— Им кто-то сказал, что оно должно работать!
— Они знают, что «Колокол» непременно заработает!
Мы с Карасём произнесли это хором, глядя друг другу в глаза.
К сожалению, обсуждение пришлось прервать. В конце коридора нарисовался Светлов. Шёл лейтенант в нашу сторону, не торопясь. Физиономия самая что ни на есть исполнительная. Отсутствовал, между прочим, больше часа. Отнести бумажки Ласточкину — дело на десять минут, ну на пятнадцать, если майор решил поизгаляться. С другой стороны, комендатура большая, народу полно, мало ли где человека задержали.
— Товарищ капитан, товарищ старший лейтенант! — бодро доложил Митя. — Отчёты сдал. Товарищ майор ознакомился.
Взгляд комсомольца скользнул к двери, за которой сидел пленный немец, потом снова вернулся ко мне. Лейтенант сразу всё понял. Мы стоим в коридоре, вдвоём, тихо разговариваем, а фриц за стенкой. Связать данные факты совсем несложно.
Выражение лица Светлова не изменилось ни на грамм.
— Товарищ капитан, — он повернулся к Мишке. — Мне нужно переговорить с товарищем старшим лейтенантом. Наедине.
Сказано было вежливо, но с такой интонацией, будто Митя не просил старшего по званию, а приказывал.
Карась выразительно приподнял брови. Помолчал секунду.
— Наедине, значит, — протянул он. — Ну надо же. А я думал, у нас между своих секретов не водится. Мы же — группа.
Мишка неторопливо загасил папиросу о подошву, сунул окурок в карман. Потом окинул комсомольца взглядом с ног до головы.
— Слушай, Митя. Ты давеча ночью, на том берегу, фрица брал. Помнишь?
— Так точно, товарищ капитан, — бодро отчеканил Светлов, хотя немного напрягся.
— Темно, конечно, было, ни черта особо не разглядишь, — задумчиво продолжил Карась. — Да и я был немного занят, ехал жопой по бетону. Но зацепил краем глаза. Красиво ты его. Хватко. Прямо вот как по учебнику.
Капитан выдержал короткую паузу, потом подался вперёд, к лейтенанту, и тихонько спросил:
— В школе, наверное, чему-то такому учили? По комсомольской линии?
— В школе борьбой занимался, товарищ капитан, всё верно, — с готовностью поддакнул Митя. — Полегче, конечно, было. Но принцип похожий. Ну и ещё эффект неожиданности. С перепугу, понимаете? Сам не соображал, что делаю. Всё как в тумане.
Светлов таращился Карасеву прямо в лицо, и взгляд у него был максимально искренний.
— С перепугу, — повторил Мишка. — Ну да. Так и подумал.
Он выразительно хмыкнул, потом хлопнул меня по плечу здоровой рукой.
— Ладно, Соколов. Секретничайте. Я к Лёне пойду, гляну, чего он там ещё нарыл.
Карась зыркнул насмешливо на Светлова и скрылся за дверью нашего кабинета.
Митя проводил его глазами. Потом повернулся ко мне. Всю комсомольскую удаль и намёки на кретинизм с него смыло в одну секунду.
— Вы допросили задержанного, — сказал он.
Не спросил, не уточнил. Именно констатировал факт.
— Допросил, — я даже не стал отпираться.
— Не разумнее ли было дождаться меня?
Вот оно. Началось. То, о чём предупреждал Мишка, и то, чего я сам ждал. Ну и соответственно, к чему готовился. Есть нюансы, которые надо прояснить сейчас, чтобы потом Светлов не стал для меня обузой или помехой.
— Товарищ лейтенант. Уточните-ка мне одну вещь. — Я выдержал коротенькую, совсем микроскопическую паузу, а потом поинтересовался, — Вы теперь мой начальник?
Митя не ответил. Просто стоял и таращился.
— Или, может, оперативная работа передана вам? Тогда я не в курсе, извините. Приказ покажите, тогда с удовольствием буду согласовывать с вами каждый допрос. И каждую поездку заодно.
— Товарищ старший лейтенант… — попытался вклиниться в мой монолог Светлов.
— Потому что мне казалось, — продолжил я тем же ровным тоном, игнорируя его потуги, — что вы прикомандированы к группе капитана Карасева с одной целью — обеспечивать связь с Москвой по крайне важному делу. И что задачу вы мне озвучили, а выполнять её — моя забота.
Светлов осёкся, пару секунд помолчал. Потом чуть повёл плечом и очень заметно поменял тон.
— Мне было бы проще отчитаться в Москве по возвращению, — сказал он. — Если бы присутствовал на всех допросах лично.
— Отчёт для Павла Анатольевича пишу я. Вы его передаёте. Так что проблем не вижу. По возвращению вы будете отчитываться о своей работе, не о моей.
Формально — чистая правда, от первого слова до последнего. Он канал. Я источник. Каждый занимается своим делом. А по существу — объяснил лейтенанту, что в оперативную работу лезть не надо.
Митя молчал секунды три, потом кивнул:
— Хорошо. Тогда, надеюсь, вы отдадите его мне сегодня. Отчёт для Москвы.
— Конечно, — ответил я.
На этой прекрасной, практически дружеской ноте мы закончили разговор и отправились в кабинет вслед за капитаном.
С журналом и бумажками возились недолго.
Работали втроём, под коллективное сопение и тихий мат Карасева, которому приходилось тяжелее всех. Мишка немецкий знает очень средненько, а тут канцелярит, сокращения и почерк писаря, у которого явно была своя личная война с чистописанием.
Нашли, в общем, то, что и рассчитывали найти. Наряд на подачу вагонов из третьего мешка совпал с записью в журнале по номеру маршрута. И, главное, в этом же наряде стояла станция. Ангермюнде.
Курт не соврал. Остальное мы и так знали.
Я в большей мере всё это время был сосредоточен не на документах, мне картина в принципе понятна. Искал уже больше из принципа, вдруг всплывут ещё факты.
Меня беспокоил Карась. Он сидел напротив, разбирал свою стопку. Хмурился, шевелил губами, откладывал бумажки. И вполне понятно, что нервировала его эта немецкая писанина. Однако было ещё что-то. Что-то, о чём напарник не хотел говорить, но что сильно переживал внутри.
— Товарищ капитан, — сказал я, поднимаясь с пола. — А идёмте-ка покурим. На улицу.
Карась глянул на меня хмуро, но спорить не стал.
Вышли на крыльцо, спустились по ступеням. Двор жил обычной суетой, никому до нас не было дела. Мы пристроились возле деревца, чтобы не мешаться под ногами.
— Что не так? — спросил я Карасева в лоб.
— Не понимаю, о чём ты, — он сделал удивлённое лицо, полез за папиросами.
Ну да, ну да… Как говорил Станиславский — не верю!
Я покрутил головой, выискивая возможный источник информации. Суть Мишкиных страданий мне была ясна, как и причина, по которой он не хочет об этом говорить. Но тут вот какое дело: если совесть мучает так, что терпежу нет, надо с ней как-то договориться. Иначе так и будет зудеть в районе мозжечка и где-то возле сердца.
Как по заказу, на порожках комендатуры появился старший лейтенант Дёмин. Вид у него был хмурый, видать, тоже отчитывался. Я окликнул Дёмина, махнул ему рукой, подзывая ближе.
— Товарищ капитан. Товарищ старший лейтенант, — поприветствовал нас командир разведчиков.
— Пахомов ваш где? — спросил я сразу в лоб.
— Там же, где все. — Дёмин мотнул головой в сторону южной окраины. — Хороним. Тут недалеко, за последними домами, минут десять ходу. Место комендант отвёл. Я вот донесение сдал и туда.
Он помолчал, а потом добавил:
— Гуров Данила Петрович. Двадцать четвёртого года рождения.
Сказал это ровно, будто зачитывал из личного дела. Хотя ни я, ни капитан не спрашивали, кого именно хоронят. Потом козырнул нам и пошёл к выходу со двора.
Я повернулся к Мишке.
— Идём туда.
— Зачем? — хмуро поинтересовался он.
— Затем, что ты себя с ночи поедом ешь за Данилку. Так бывает, Миша. Это война. Не мне тебе очевидные вещи пояснять. Сколько ты уже этих смертей видел? За четыре года пора привыкнуть.
И вот тут Карась всё-таки не выдержал.
— Война, Соколов, — сказал он тихо, — это когда шальная пуля сама прилетела. А не когда какой-то идиот на ровном месте с откоса навернулся и жестянкой на всю округу гремел. Контрразведчик, мать его в душу. Старший оперуполномоченный и так группу подставил.
Вот оно. То, из-за чего Карасев уже несколько часов сам не свой. Пытается контролировать это состояние, виду не показывает. А в реальности — выворачивает парня наизнанку.
Больше он ничего говорить не стал. Затянулся, отвернулся, уставился на ограду.
— Идём, — сказал я. — Проводим хорошего разведчика. Поверь, так будет правильно. И тебе легче станет.
Место нашли быстро — пустырь почти на окраине города. Хоронили тут не первый день и не одного Данилку — ряд свежих холмиков, дощечки с фамилиями, кое-где звёздочки, вырезанные из консервной жести. Могилы, на которые никогда не придут ни матери, ни жёны, ни дети.
Мы остановились метрах в пятидесяти от небольшой группы разведчиков, которые стояли возле свежевырытой ямы. Похоже, всё отделение здесь, пришли человек десять, не меньше. Кроме них — взводный, Пахомов и Копыто с лопатой. Он и копал, кстати. Почему-то один.
Данилка лежал рядом на плащ-палатке, накрытый шинелью.
Пафосных речей не было. Дёмин сказал что-то короткое, слов мы не разобрали. Потом Данилку опустили в могилу, и Копыто принялся закидывать землёй парня, который и трети жизни не прожил.
Мы стояли и смотрели. Молча.
Внезапно Пахомов обернулся. Будто спиной почувствовал наши взгляды. Секунды три глядел на Карасева. А потом кивнул ему. Просто короткий кивок — знак того, что он увидел капитана и принял его молчаливые извинения за смерть своего парня.
Потом отвернулся и снова уставился на могилу.
Мы постояли ещё немного и пошли обратно.
Всю дорогу молчали. Только у самой комендатуры Карась вдруг сказал:
— Слышь, Соколов. Хорошо, что сходили.
И больше на эту тему не заговаривал. Ни в тот день, ни потом.
К тому же, очень скоро нам вообще стало не до разговоров о погибшем парне, потому как ситуация снова сделала резкий поворот, на который расчета не было. Во дворе нас поджидал майор Ласточкин. Видимо, успел метнуться в кабинет и выяснить, что мы ушли на улицу.
Товарищ Гнида стоял на крыльце с папкой под мышкой, довольный до тошноты. Его физиономия светилась как начищенный пятак.
Он заметил наше появление, козликом сбежал по ступеням, двинулся навстречу.
— Товарищ капитан! Товарищ старший лейтенант! — Голос у майора прямо звенел от счастья. — А я вас ищу по всей комендатуре. Где вы изволили быть, если не секрет?
— Воздухом дышали, — коротко ответил Мишка.
— Дело нужное, — с умным видом согласился майор. — А у меня для вас сообщение. Пятнадцать минут назад поступило распоряжение из Управления контрразведки фронта. Группе капитана Карасева надлежит завтра к двенадцати ноль-ноль прибыть лично к товарищу генерал-лейтенанту Вадису в Управление контрразведки «Смерш» 1-го Белорусского фронта. С задержанными и со всеми материалами, изъятыми из эшелона. Транспортом я вас обеспечу, выезд в шесть утра, чтобы успеть. А вот конвой пленных — это сами.
Ласточкин даже не пытался скрыть своей радости. Он козырнул и удалился в здание. Летящей походкой человека, у которого наконец началась белая полоса.