В середине дня 24 декабря 1944 года в номере 722 в гостинице «De Soto Hotel» в Новом Орлеане, штат Луизиана, горничной, явившейся для уборки, был обнаружен обнажённый труп молодой женщины. Тело находилось в ванной, заполненной водой примерно на 6 дюймов (~15 см), голова находилась выше уровня воды и потому было очевидно, что утонуть женщина никак не могла. Телесные повреждения, которые могли бы свидетельствовать о борьбе, визуально не определялись. Возле ванной стояла початая бутылка дешёвого калифорнийского красного вина по 2 доллара за бутылку, рядом с ней фужер с остатками этого самого вина на донышке.

Ни в ванной комнате, ни в жилой не было заметно следов борьбы — ни разбитой посуды, ни кровавых отпечатков рук и ног, ничего похожего на разорванную одежду или постельные принадлежности… Картина на первый взгляд хорошо соответствовала сцене самоубийства или смерти по неосторожности. Рыжеволосая женщина, умершая в ванной, была молода — явно до 30 лет — довольно привлекательна и вполне могла быть проституткой — на род её занятий косвенно указывал большой слой косметики, совершенно неуместный для женщины в её возрасте. А профессия «жрицы любви» отнюдь не способствует долголетию — слишком много факторов совсем не полезных для здоровья.

Одежда и сумочка умершей находились в комнате, и при их осмотре детективы обнаружили документы на имя 28-летней Лоры Фишер (Laure Fisher). Чтобы более не возвращаться к этому вопросу, отметим, что эти документы — карточка социального страхования и пропуск на территорию швейной фабрики — действительно принадлежали умершей. Лора приехала в Соединённые Штаты из Австрии ещё девочкой, и натурализовалась в 1930 году. Работала она на швейном производстве, где изготавливалась форма матросов военно-морского флота, то есть проституцией не занималась. Что, впрочем, не исключало вероятную склонность к завязыванию мимолётных знакомств.

Разумеется, важнейшим вопросом, интересовавшим полицию и коронера, был вопрос о том, кто снял номер 722 в отеле «De Soto» и как Лора Фишер в этом номере оказалась. У администрации имелся ответ — номер арендовал на три ночи некий Ди-Джей Стаффорд (D. J. Stafford) из Чикаго, и сей джентльмен оказался настолько любезен, что при поселении даже указал адрес своего проживания в этом замечательном городе — дом №611 по Хейджел-стрит. Или авеню… Кто их разберёт — этих клиентов из Чикаго! — что они там пишут при поселении!

Правда, самого Ди-Джея Стаффорда нигде не было видно — он вышел из отеля под утро, часов в 6 или немногим позже, и ещё не возвращался. Ушёл он налегке, в расстёгнутом пальто, ослабленным галстуком на шее, словно бы за сигаретами выскочил. В номере оставались его вещи, точнее, одна вещь — добротная сумка из крокодиловой кожи с двумя ручками. Открыв её, «законники» выяснили, что она набита газетами, отчего производила впечатление полной.

Стало ясно, что вещей мистера Стаффорда в номере нет вовсе. Даже зубной щётки… Хотя баночка с зубным порошком на полочке возле умывальника осталась.

Проверив содержимое мусорного ведра, детективы обнаружили скрученные кусочки туалетной бумаги, испачканные зубным порошком. Так чистят зубы заключённые тюрем высшей категории строгости режима содержания — поскольку зубные щётки в этих невесёлых учреждениях запрещены, они наматывают туалетную бумагу на палец и орудую им, как зубной щёткой. То, что столь специфические приспособления были найдены в мусорном ведре в номере 722, рождало обоснованное подозрение в том, что мистер Стаффорд имеет опыт отсидки в тюрьме строго режима содержания.

Уж не является ли обладатель сумки из крокодиловой кожи, набитой старыми газетами, беглецом из места лишения свободы?

Полицейские, заподозрив неладное, позвонили коллегам в Чикаго и быстро выяснили, что в этом городе нет Хейджел-стрит и, соответственно, нет дома №611 по этой улице.

Мистер Ди-Джей Стаффорд при поселении указал адрес своего проживания в Чикаго и сделал это чётким и хорошо выработанным почерком. Вот только адрес этот никуда не вёл и ничему не соответствовал — не было в городе Чикаго дома №611 по Хейджел-стрит. И самой стрит с таким названием не существовало тоже!

Итак, Ди-Джей Стаффорд, в номере которого было найдено тело мёртвой рыжеволосой женщины, при поселении указал в качестве домашнего несуществующий адрес. Можно было строить догадки об истинности имени и фамилии этого человека, но правильный ответ, по мнению всех «законников», не мог быть утвердительным. Хотя, разумеется, это не отменяло необходимость проведения формальной проверки всех Ди-Джей Стаффордов хотя бы по базе автовладельцев, проживавших в Чикаго.

Что же показало судебно-медицинское вскрытие тела Лоры Фишер? Никаких следов грубого физического насилия обнаружить не удалось — женщину не били, не связывали, защитные повреждения на руках отсутствовали. Следов спермы найти не удалось, что могло объясняться частичным погружением тела в воду. Женщина жила регулярной половой жизнью, и сексуальный контакт незадолго до смерти не исключался, но если он действительно состоялся, то не был грубым. Поэтому говорить об изнасиловании вряд ли было правильно…

Что явилось причиной смерти? Судебно-химическая экспертиза устранила любую двусмысленность на этот счёт. В крови Лоры Фишер был найден диацетилморфин [более известный под названием героин], соответствующий принятой дозе не менее 6 миллиграммов. А это более чем в три раза превышает предельно допустимый порог разового употребления. В вине — напомним, початая бутылка стояла возле ванной — наркотик отсутствовал, а следов инъекций на коже судебно-медицинская экспертиза не обнаружила. Из этого можно было сделать вывод, согласно которому умершая женщина приняла вещество перорально, другими словами, она жевала или проглотила нечто содержавшее активный компонент. По мнению эксперта, женщина не являлась наркоманкой, а это означало, что героин она получила либо обманом, либо по ошибке.

Но в гостиничном номере наркотика не оказалось, значит… Значит, таинственный мистер Стаффорд унёс его с собой, возможно, употребил, а возможно, и уничтожил — все три предположения представлялись в те декабрьские дни равно недоказуемыми.

Не прошло и 48 часов, как представители полиции Нового Орлеана связались с Федеральным бюро расследований и сообщили о том, что у них есть основания подозревать «тихое убийство». То есть убийство, замаскированное то ли под несчастный случай, то ли под суицид — в общем, под нечто, что не связано с насильственными действиями, но по своей сути является именно предумышленным убийством и ничем иным. Причастен к этому «тихому убийству» некий «Ди-Джей Стаффорд», с большой вероятностью отбывавший ранее срок в тюрьме строгого режима.

Никто в ФБР не бросился очертя голову расследовать смерть какой-то там швеи-мотористки от передоза героина, поскольку случаев таких по всей Северной Америке тогда было много, а швей-мотористок ещё больше. Но! Поступившее сообщение о подозрительной смерти, предположительно связанной с бывшим тюремным сидельцем, попало в реестр «холодных» расследований, то есть таких, которые не предполагали немедленных оперативных или следственных действий, но нуждались в дальнейшем отслеживании и сборе дополнительной информации. В этом реестре смерть Лоры Фишер и оставалась на протяжении нескольких последующих недель.

Эта деталь имеет принципиальное значение для настоящего повествования, поскольку случившееся в Новом Орлеане явилось завязкой в высшей степени необыкновенного сюжета, полного непредсказуемых поворотов, логических ловушек и назидательной мудрости.

И ныне, к сожалению, совершенно позабытого.

Минули два месяца без одной недели, и 17 февраля 1945 года в номере 622 гостиницы «Atlantic» в Чикаго было обнаружено обнажённое тело умершей женщины. Труп лежал, точнее, полусидел в ванной, заполненной примерно на 8 дюймов (~20 см) уже остывшей водой. Голова женщины свешивалась на грудь, и густые огненно-рыжие волосы оставались сухими — а это означало, что под воду голова не опускалась. Уже при первичном осмотре тела на месте обнаружения врач коронерской службы обратил внимание на выраженный цианоз (синюшность) кожных покровов и ногтевых пластин, высказавшись в том смысле, что причиной смерти мог стать яд или острая сердечная недостаточность. Хотя последнее для сравнительно молодой женщины казалось не очень вероятной причиной смерти, тем не менее даже молодые люди умирают порой от проблем с сердцем.

Одежда и сумочка женщины лежали на кресле в комнате, однако пальто отсутствовало. Опросом работников гостиницы удалось установить, что женщина пришла, будучи одетой в короткую беличью шубку, отлично гармонировавшую с её роскошными рыжими волосам. Шубку эту найти не удалось. В дамской сумочке, обнаруженной в номере, лежали документы, принадлежавшие некоей Бланш Циммерман (Blanche Zimmerman), 38-летней работнице телефонной станции. Судя по фотографии в пропуске, ею и была рыжеволосая женщина, найденная в ванной.

Чтобы более не возвращаться к вопросу об исчезнувших вещах, следует добавить, что знакомые и коллеги Бланш сообщили полицейским о её привычке носить гарнитур из двух перстней с рубинами. У камней была одинаковая огранка, один был побольше, а другой — поменьше, Бланш обычно надевала их на соседние пальцы, и красные камни неизменно привлекали внимание собеседника. Рубин не очень дорогой камень, и в реалиях того времени перстни не являлись сколько-нибудь ценной добычей, но вор, забравший шубку, колечками не побрезговал.

В чьём же номере оказалась мисс Циммерман? Судя по записи в бланке регистрации, номер 622 15 февраля арендовал на две ночи некий мистер Ханан (J. H. Hanan), назвавшийся, вроде бы, Джозефом, но… это не точно, может быть, он назвался Джеймсом… хотя и это тоже было неточно. Он любезно указал адрес своего проживания — город Даллас, штат Техас, дом №902 по авеню Сент-Пол. Расчётный час, то есть время выезда или продления проживания, наступал в полдень 17 февраля. Примерно в половине шестого утра мистер Ханна вышел из отеля с портфелем в руках, сообщив администратору, что он оплатил проживание до полудня и ещё вернётся. Но более его в гостинице не видели.

Как догадается самый проницательный читатель, мистер Ханан — то ли Джеймс, то ли Джозеф — указал несуществующий адрес. И далласским полицейским фамилия таинственного обитателя номера 622 ничего не говорила. Кстати, как и описание внешности.

А облик сего джентльмена по описанию тех, кто видел его, был довольно примечателен. У актёров есть словосочетание «характерная внешность», то есть набор атрибутов внешнего облика и поведения, которые точно передают сущность образа без слов и каких-либо пояснений. Проходит такой человек с зубочисткой в зубах от одного края экрана к другому, молча смотрит, склонив голову на бок, и все понимают — это опасный… Другой пройдёт, путаясь в ногах и пуская слюну на манишку, и всем ясно — это семейное солнышко, мамина отрада, мальчик-идиот… Третий пройдёт гусиной походкой, пуская лысой головой солнечные зайчики и щурясь близорукими глазками за толстыми стёклами очков, и зритель моментально понимает — это бухгалтер, чернильная душа, наверняка трус и вор…

В этой связи автор может сослаться на личный опыт, связанный с тем, как я впервые столкнулся с понятием «харАктерная внешность». В году, эдак, 1983-м, шагая по Невскому проспекту по своим молодым делам, столкнулся я с вербовщиком в «ленфильмовскую» массовку. Дядечка бросился ко мне с воплем: «Молодой человек, вы нам нужны на съёмках фильма, вы — гусар! У вас харАктерный типаж, вы будете гусаром!» Я спорить не стал, взял визитку и в назначенное время явился в указанный на ней павильон «Ленфильма».

Там меня облачили в смокинг, хлопчатобумажную сорочку с жабо на груди и белую жилетку под смокинг, в общем, получился я условным денди. Надо сказать, первый и последний раз в жизни. На двух автобусах толпу «массовки» отвезли в Александринский театр — там должна была сниматься сцена или несколько сцен из того самого телефильма, который впоследствии получил название «Чужая жена и муж под кроватью». В какой-то момент съёмок, когда режиссёр Виталий Мельников стоял на столе возле оператора [а оператор с камерой находился на столе, чтобы возвышаться над креслами партера], взгляд его упал на меня.

И режиссёр возопил что-то вроде: «Кто облачил гусара штафиркой?!» Его негодование вызвало то обстоятельство, что я, будучи по своему типажу военнослужащим, оказался одет в цивильную одежду [забытое ныне слово «штафирка» означает «штатский» — именно так во времена Российской империи военнослужащие называли всех, не носивших мундир]. Моей вины в этом не было, режиссёр стал бранить кого-то там, кто отвечал за облачение массовки, но в данном случае интерес представляет тот факт, что режиссёр и вербовщик «Ленфильма» на Невском, не сговариваясь, одинаково определили мой актёрский типаж.

Одно из немногих сообщений о смерти 17 февраля 1945 года рыжеволосой женщины в гостинице «Atlantic» в Чикаго.

Потому что человеческие типажи реально существуют и сообщают о человеке порой довольно точную информацию даже в тех случаях, когда тот молчит. Работники гостиницы «Atlantic» подробно описали мистера Ханана — тот был вежлив, довольно разговорчив, но взгляд имел строгий, пронзительный и малоприятный. «Вам бы в голову не пришло похлопать этого парня по плечу», — заметил один из администраторов. Согласитесь, характеристика образная и красноречивая. Мистер Ханна имел рост около 175 см, что следовало считать нормой для мужчин той поры, брил бороду и усы, имел нос прямой, плотно сжатые губы, карие глаза, короткую стрижку, одет был в тёмно-серое пальто, в тон ему тёмно-серый костюм-«двойку» с двубортным пиджаком, ботинки из полированной кожи с прошивкой на носах. Все вещи новые, дорогие, в целом мужчина выглядел очень респектабельно. Его можно было бы принять за бизнесмена, но гостиничные работники — а их взгляд намётан! — посчитали, что он больше похож на серьёзного бандита, нежели на предпринимателя.

Поскольку типаж характерный…

Сообщение о подозрительной смерти телефонистки в номере отеля «Atlantic» попало в прессу. Никакого видимого эффекта не произвело, поскольку видимых следов насилия не имелось, и с немалой долей вероятности случившееся могло оказаться лишь следствием случайного стечения обстоятельств.

Забегая немного вперёд, можно сказать, что судебно-химическая экспертиза, чьи результаты стали известны через три недели, обнаружила в крови умершей значительную дозу бензедрина [benzedrine], вещества, широко использовавшегося в тогдашней американской фармакопее. Бензедрин, вошедший в широкий оборот в конце 1920-х годов, использовался как тонизирующее средство, препарат для лечения насморка и отёков. Схожие препараты использовались как стимуляторы когнитивных функций мозга и усилители полового влечения, но именно бензедрин для подобных целей не применялся и отпускался в аптеках без рецепта. В принципе, человека можно отравить вообще любым лекарством, тут вопрос лишь в дозировке — но умереть от передозировки лекарства от насморка — это всё-таки довольно необычный способ уйти из жизни. По мнению судмедэксперта, женщина получила дозу, превышавшую в 15—20 раз допустимую величину разового приёма.

Бланш Циммерман.

Как показала полицейская проверка, Бланш Циммерман при жизни не принимала наркотиков и рецептурных лекарств, она вообще никогда не болела и ни на что не жаловалась, даже на головную боль. С большой вероятность женщина была отравлена, и отравителем мог стать таинственный мистер Хана. Но невозможно было понять, для чего этому человеку нужно было убивать женщину, с которой он, по мнению правоохранителей, был едва знаком.

Впрочем, ещё до того, как результаты судебно-химического исследования стали известны, произошло немало очень важных событий, о которых нельзя не упомянуть.

Прежде всего, сообщение о подозрительной смерти в номере 622 отеля «Atlantic» в Чикаго попало в суточную сводку ФБР о подозрительных происшествиях, которая докладывалась Директору Бюро Гуверу. Главная американская контрразведка во время Второй мировой войны собирала информацию о разного рода подозрительной и криминальной деятельности в отелях и меблированных комнатах во всех крупных промышленных и портовых центрах страны. Данные эти собирались на тот случай, если возникнет необходимость сопоставить их с перемещениями по стране того или иного проверяемого лица. Американцы знали, что разведки стран «оси», прежде всего Германии и Италии, активно работают с этническими диаспорами. Инфильтрация на территории Соединённых Штатов разведчиков и диверсантов вражеских спецслужб побуждала Бюро следить за обстановкой в сфере гостиничных услуг [и временного проживания вообще].

Кто-то из тех сотрудников ФБР, кто читал суточную сводку, в которой упоминалась смерть Бланш Циммерман, припомнил, что нечто подобное уже мелькало в документах Бюро в рождественские дни 1944 года. Покопавшись в документах, контрразведчики обнаружили сообщение о подозрительных обстоятельствах смерти Лоры Фишер в Новом Орлеане. То, что произошло в феврале в отеле «Atlantic» очень напоминало инцидент в декабре минувшего года в гостинице «De Soto Hotel» в Новом Орлеане — обнажённые женщины в ванных, частично заполненных водой, бесследно исчезнувший жилец, указавший при поселении несуществующие адреса, причина смерти потерпевших — использование яда или наркотика, и даже цвет волос умерших женщин в обоих случаях совпадал. Обе являлись рыжеволосыми!

Озадаченные до некоторой степени бросавшейся в глаза схожестью двух подозрительных смертей, разделённых почти двумя месяцами и расстоянием в 1340 км, сотрудники Бюро обратились к детективам из Нового Орлеана и Чикаго с просьбой прислать образцы почерков таинственных арендаторов гостиничных номеров. Полученные по фототелеграфу копии записей в гостевых журналах оказались довольно схожи. Конечно, по подобной копии невозможно сделать однозначный вывод об идентичности почерков, но невозможно было спорить с тем, что таинственные «Ди-Джей Стаффорд» и «Джозеф» или «Джеймс Ханан» имели довольно схожие почерка.

Карточка, собственноручно заполненная мистером Ханна при поселении в отеле «Atlantic» в Чикаго.

Бывает же!…

Прошло несколько дней, и 23 февраля в столице страны Вашингтоне произошло событие, на первый взгляд никак не связанное с подозрительными случаями смертей рыжеволосых женщин.

Началось всё с того, что около 21 часа 23 февраля 1945 года Аделаида Старджес (Adelaide Sturgis) вышла из дома №1460 по Род-Айленд-авеню Норд-Вест (Rhode Island avenue N.W.), в котором проживала, и направилась навестить своего приятеля Эдварда Баркера. С последним она была знакома уже 25 лет, кстати, как и с его женой. Повод для ежедневных встреч Старджес и Баркера всегда был сугубо деловым, никакого интима — эту деталь необходимо уточнить сразу же, дабы не плодить ненужных коннотаций. В эту вечернюю прогулку мисс Старджес отправилась не одна, её сопровождал мужчина, чьи имя и фамилия никогда не были разглашены. Сразу внесём ясность в возникшую неопределённость — мужчина этот являлся телохранителем Аделаиды, и в тот вечер он был ей очень нужен, поскольку мисс Старджес имела кое-какие основания опасаться как за свою собственную безопасность, так и за безопасность Эдварда Баркера.

Дело заключалось в том, что Баркер обычно приходил в дом мисс Старджес около 19 часов для кое-каких финансовых расчётов [чуть ниже об отношениях этой парочки будет сказано особо]. Иногда он задерживался и приходил чуть позже, но ненадолго, в любом случае, к 20 часам он должен «подбить» дневную бухгалтерию мисс Старджес, свести, так сказать, дебет с кредитом, и получить от Аделаиды «на карман» кое-какие денежки. Однако 23 февраля Эдвард Баркер не пришёл ни в 19 часов, ни позже… Аделаида встревожилась и принялась звонить в офис Баркера, который находился в автомобильном трейлере. Да-да, смеяться не нужно, кабинет мистера Баркера находился в трейлере, и туда был подведён телефон. В тот вечер женщина звонила в офис неоднократно, раз пять или даже шесть, наконец, потеряла терпение и решила действовать в инициативном порядке. Женщина знала, что вечером у Баркера должна состояться некая важная деловая встреча, но сочла возможным вмешаться в график бизнес-партнёра ввиду необычности складывавшейся ситуации.

Итак, незадолго до 21 часа 23 февраля Аделаида вышла из своего дома в обществе телохранителя и направилась к трейлеру, служившему Эдварду Баркеру в вечернее время рабочим местом. Упомянутый трейлер уже несколько лет стоял на парковке у дома №1302 по 14-й стрит Норд-Вест — парковка эта была удалено от дома, в котором проживала Аделаида Старджес, буквально на 100 метров.

Дамочка в сопровождении телохранителя приблизилась к трейлеру, постучала в дверь и назвала себя. Поскольку никто не ответил — а это выглядело крайне подозрительно — Аделаида отворила дверь и заглянула внутрь жестяной коробки. Там было совершенно темно, хоть глаз коли… Трейлер Баркера был разделён на два отсека — первый являлся условной прихожей, а второй — условно кабинетом. Дверь в перегородке между ними была закрыта, а шторы на двух оконцах в прихожей задёрнуты. Прошло несколько секунд, прежде чем глаза женщины привыкли к низкой освещённости, и она увидела единственное светлое пятно — это было обращённое к двери лицо Эдварда Баркера, лежавшего на полу. На самом деле пятно это было светлым довольно условно, поскольку оно оказалось залито кровью, но всё же Аделаиде оно показалось светлее окружавшей его темноты.

Телохранитель остался стеречь место совершения преступления, а Аделаида Старджес помчалась звонить в полицию. Кстати, телефон ей не пришлось долго разыскивать, поскольку знала, где тот находится — в двух десятках метров от трейлера в офисе компании «Barnes Auto Loan Co.», который и являлся настоящим рабочим местом убитого. То есть Баркер, располагая служебным помещением на первом этаже дома №1302 по 14-й стрит Норд-Вест, в вечерние часы предпочитал вести дела, сидя в трейлере на парковке. Это была первая странность, на которую обратили внимание детективы Отдела расследований убийств Департамента полиции города Вашингтона, прибывшие на место совершения преступления.

Но далеко не последняя…

Войдя в трейлер и открыв дверь в дальнюю комнатку, условно именуемую кабинетом, полицейские обнаружили второй мужской труп. После этого они позвонили инспектору Роберту Барретту (Robert Barrett), начальнику детективов столичной полиции, и предложили тому приехать на парковку, дабы принять личное участие в начале расследования, явно обещавшего быть необычным. Если переносить бюрократическую лестницу американской полиции той поры на современную нам и знакомую по отечественным реалиям, то начальника детективов можно в первом приближении уподобить начальнику нашего уголовного розыска.

Начальник детективов инспектор Барретт знал об убитом Эдварде Баркере кое-что такое, чего не знали рядовые детективы, да и вообще почти никто из полицейских чинов. На протяжении многих лет убитый успешно занимался бизнесом и по совместительству являлся осведомителем полиции. Причём трудно было сказать, какой промысел был для него главным источником дохода — предпринимательство или «стукачество». На протяжении нескольких десятилетий Баркер владел компанией, занимавшейся грузоперевозками, затем продал бизнес и в 1941 году стал совладельцем компании «Barnes Auto Loan Co.», занимавшейся скупкой и продажей подержанных автомобилей. Номинальным владельцем фирмы являлся Джон Барнс (John B. Barnes), многолетний друг погибшего. Бизнес был серьёзным, впоследствии Барнс признал, что в обороте его компании находились 10 млн.$ — очень значительные деньги по тем временам!

Баркер всегда был возле криминала, но сам никого не грабил, не обворовывал и тем более ничего не угонял. Однако он оказывал большие и маленькие услуги как преступникам, так и полиции. И гешефт, получаемый работой на обе стороны невидимого фронта, обеспечивал ему вполне достойный образ жизни. Разумеется, находчивый бизнесмен не «сдавал» полиции всех подряд уголовных дружков, но если кого-то «сдавал», то делал это осмотрительно, с перестраховкой и немалой для себя выгодой. И инспектор Барретт, разумеется, очень хотел узнать, не явилась ли смерть многолетнего осведомителя расправой его опасных дружкой за предательства давних и не очень лет.

Итак, в дальней от входа части трейлера лежал труп второго мужчины. В кармане его куртки находилась стопка новеньких визитных карточек на имя контролёра Департамента внутренних дел Пэни Касбарьяна (Pany Casbarian). После нескольких телефонных звонков, в том числе и дежурному упомянутого Департамента, выяснилось, что убит именно владелец визиток и никто другой. Около 23 часов возле трейлера появился племянник убитого — звали его Педро Касбарьян (Pedro Casbarian), это был сын его старшего брата — получивший сообщение об обнаружении в трейлере Баркера трупа с визитками его дяди. Племянник и произвёл опознание тела. Кстати, место работы Пэни Касбарьяна не имело ни малейшего отношения к «внутренним делам» в нашем российском понимании — этот департамент занимался управлением территориями, находившимися в ведении федерального правительства, и только.

Осмотр места преступления показал, что оба мужчины были убиты двумя выстрелами в затылок каждый, то есть всего преступником были произведены четыре выстрела в голову с близкого расстояния. После каждого выстрела кровь должна была выталкиваться из раны под давлением и обильно разбрызгиваться, а это означало, что убийца никак не мог избежать попадания крови на одежду, руки и обувь.

Руки мужчин были единообразно связаны за спинами обрезками шнура толщиной полдюйма (~1,2 см).) Следов неконтролируемого падения не было заметно, что наводило на мысль о том, что связанные люди предварительно были уложены навзничь лицом вниз, обысканы, и только после этого убиты. Произошедшее напоминало упорядоченную казнь, а не место случайного конфликта.

Об обыске связанных людей свидетельствовали вывернутые карманы одежды и мелкие предметы, рассыпанные вокруг тел — зажигалка, коробочка с зубочистками, два кошелька без денег, блокнот, три коротких карандаша, мелкие монеты, пара грязных носовых платков и прочее. Осмотр места совершения преступления показал, что наличных денег нет ни в трейлере, ни в одежде на телах убитых. Если наличность забрал убийца, то каков мог быть размер добычи? Могла ли эта сумма явиться истинным мотивом нападения, или же завладение деньгами было призвано замаскировать подлинную причину расправы?

Это был важный вопрос, и на него следовало получить ответ как можно скорее.

Выстрелы должны были произвести довольно много шума. Трейлер находился неподалёку от пересечения 14-й и Норд-стрит, там у светофора люди непременно должны были задерживаться при переходе перекрёстка. Неужели никто не слышал четырёх выстрелов, находясь в 10—12 метрах от трейлера? Полиции следовало обязательно отыскать свидетелей, слышавших подозрительные звуки — это позволило бы с точностью до минуты установить время совершения преступления.

Что же касается оценок времени наступления смерти по объективным признакам, то врач коронерской службы при осмотре тел на месте их обнаружения уверенно заключил, что мужчины были расстреляны не более чем за три часа до осмотра, то есть в 18 часов или даже позже.

Так выглядели исходные данные, с которыми начали работать детективы Отдела расследований убийств Департамента полиции Вашингтона. Возглавил расследование детектив-лейтенант Роберт Мюррей (Robert V. Murray), его заместителем стал детектив-сержант Эдгар Скотт (Edgar E. Scott).

Жена Баркера, точнее, вдова, сообщила полицейским, что муж в середине дня был дома по адресу №3838 по Касидрал-авеню Норд-Вест (Cathedral Ave NW), где и пообедал в обычное для него время [в 17 часов]. Вскоре после этого он отправился в трейлер. Магазин подержанных автомобилей работал круглые сутки, днём торговлю вёл обычно Джон Барнс, а Эдвард Баркер заступал в ночную смену. На вопрос о сумме денег, которые мог иметь при себе убитый, женщина ответила, что нормальной являлась сумма около 2 тыс. $, которую в скрученном рулоном виде Эдвард носил в кармане. Без этих денег бизнес был попросту невозможен, ибо купля-продажа подержанных машин — тем более в ночное время! — предполагает передачу денег незамедлительно. Никаких чеков не может быть по определению, человек и продаёт машину ночью как раз потому, что деньги ему нужны прямо сейчас, а не утром после открытия банков.

Однако это было не всё, что сказала вдова Эдварда Баркера о деньгах, которые убитый мог иметь при себе. Женщина сообщила, что примерно за три или четыре дня до своей гибели муж стал готовиться к некоей важной встрече. Он снял деньги с нескольких депозитов и собрал 40 тыс.$ наличными — получился большой бумажный пакет, набитый пачками банкнот. Он явно готовился к крупной сделке, но к какой именно и с кем, вдова не знала.

Рассказ о бумажном пакете, набитом деньгами, вскоре получил независимое подтверждение. Алиша Уайтакер (Alicia Whitaker), родная сестра миссис Баркер, зайдя к ним в гости 21 февраля, то есть приблизительно за 48 часов до убийства, видела пакет с деньгами, стоявший на кухне. Да-да, деньги стояли на виду, никто их не прятал! Кстати, сейфа не было как в доме Баркеров, так и в трейлере, являвшимся офисом убитого.

Разумеется, полицейские не заподозрили 68-летнюю Алишу Уайтакер в убийстве двух мужчин, но осведомлённость посторонних людей — а сестра жены это всё-таки посторонний человек! — о финансовых делах убитого сбивала с толку и сулила самые неожиданные открытия в будущем.

Кстати, чтобы закрыть тему, связанную с осведомлённостью окружающих, добавим, что упоминавшийся выше Педро Касбарьян, племянник убитого Пэни, тоже знал о существовании пакета с 40 тысячами долларов. Когда крайне озадаченные этим открытием полицейские стали расспрашивать Педро, откуда ему-то известно о существовании этих денег, ведь он отнюдь не был другом убитого мистера Баркера, не пил с ним виски и не играл в карты, Касбарьян-младший дал совершенно неожиданный ответ. Нет, он не сослался на убитого дядю, он даже не сослался на отца, что выглядело бы до некоторой степени логично — нет! — Педро Касбарьян рассказал детективам, что о бумажном пакете Эдварда Баркера, набитом деньгами, он случайно услышал в бильярдной. Педро назвал адрес бильярдной и имена разговаривавших мужчин.

Последующая проверка показала, что он не обманывал. О деньгах Эда Баркера, подготовленных к некоей сделке, действительно знали многие, даже те, кто вообще не был знаком с торговцем подержанными автомашинами. В своём месте нам ещё придётся вернуться к этому вопросу и немного порассуждать о необычной неосторожности Эдварда Баркера, поскольку эти рассказы являются свидетельствами очень необычного для делового человека поведения. Баркер, безусловно, не был глупым человеком, и то, что он делал или не делал, имело своё целеполагание. Помните крылатую фразу Винни-Пуха из прославленного мультфильма: «Это ж-ж-ж неспроста!»? Так вот в данном случае вообще всё неспроста, и полицейские это быстро поняли.

Вдова Баркера рассказала детективам и о Пэни Касбарьяне. Она хорошо знала этого человека — её муж играл с Касбарьяном по вечерам в карты почти каждый день, коротая длинные зимние вечера. Пэни приехал в Соединённые Штаты вместе со старшим братом Назаром (Nazar Casbarian) в 1914 году в возрасте 21 года. По-видимому, у каждого из этих ребятушек водилась за душой кое-какая копейка или пара центов, если угодно, поскольку в скором времени молодой Пэни открыл небольшой отель между 9-й и 10-й стрит под говорящим названием «Арарат». Название было выбрано с толком — именно в этот клоповник направляли свои стоны иммигранты из Армении, впервые попавшие в столицу страны «неограниченных возможностей». Этим отелем Пэни владел 15 лет — очень приличный срок для того бурного времени, поскольку США 1915 года и 1930 — это в некотором смысле две разных страны.

Продав «Арарат», Пэни Касбарьян купил другую гостиницу, уже никак не связанную с делами диаспоры и неизбежными этнокриминальными разборками. Это был весьма приличный отель на пересечении 11-й стрит и Нью-Йорк-авеню, носивший название «Мэйн» [в честь самого восточного штата США]. Через некоторое время Пэни продал и эту гостиницу и открыл пансион на 14-й стрит. Там проживали десятка полтора семей и одиноких людей, обеспечивая Пэни некоторый пассивный доход. Сам же Касбарьян устроился на работу в Министерство внутренних дел (Interior Department) и жил на зарплату федерального служащего. Совсем небольшую, вообще-то.

Человек с большим предпринимательским опытом, отказывающийся от работающего гостиничного бизнеса в столице такой страны, как США, в пользу работы каким-то там условным инспектором в федеральном департаменте, выглядел, безусловно, очень и очень странно. Деловые люди так не поступали… От денег просто так никто никогда не уходил! И в этом рассказе многое явно являлось не тем, чем называлось.

Пока одни детективы проводили опросы близких убитых, другие работали на месте совершения преступления.

Довольно быстро стали обнаруживаться важные детали. Прежде всего выяснилось, что пропала собака Пэни Касбарьяна — шпиц по кличке «Бозо» («Bozo»). Пэни отправился в трейлер Эдди Баркера с собакой, но шпиц отсутствовал. Выглядело это так, словно «Бозо» забрал с собой убийца (или убийцы).

Пропало и кое-что ещё. Эдвард Баркер носил на левой руке перстень с бриллиантом в 3 карата, и колечко это исчезло. Бриллиант в 3 карата независимо от типа огранки имеет размер более 9 мм — это, вообще-то, огромный каменюка! Автор уверен, что абсолютное большинство читателей вообще никогда не видели подобных камней.

Наконец, быстрое изучение по найденному бухгалтерскому журналу списка приходно-расходных операций Эдди Баркера за последние сутки его жизни позволило довольно точно определить размер наличных денежных средств, которые убитый мог иметь при себе. Получалось что-то около 1600$ — и все они отсутствовали.

Ещё до полуночи детективы узнали, что один бармен из расположенного неподалёку питейного заведения немногим ранее 19 часов разменял у Эда Баркера 100-долларовую банкноту. Последний никогда не отказывал в размене, он вообще любил банкноты крупного достоинства. По словам свидетеля, Баркер вытащил скрученные в толстый рулон деньги, отсчитал нужную сумму, а 100-долларовую банкноту спрятал в складной кошелёк, который засунул в карман брюк. При осмотре одежды убитого ни рулона мелких банкнот, ни кошелька найти не удалось, как сказано выше, денег у потерпевших и на месте совершения преступления вообще не оказалось. Свидетелю был задан вопрос о присутствии в трейлере или поблизости посторонних лиц, тот ответил, что никого не заметил. Это означало, что Пэни Касбарьян в тот момент ещё не пришёл…

Также ещё до полуночи был допрошен Джон Барнс (John B. Barnes), основной владелец торгового предприятия. Он сообщил, что привлёк к работе Эда Баркера четыре года назад. Тот ещё в начале 1900-х годов создал фирму по перевозке мебели, знал толк в ведении бизнеса и — это было его главное достоинство! — имел большие связи. В Вашингтоне его знали, казалось, все, и он знал всех — бандитов, работяг, полицейских, политиков разных уровней. Баркер знал людей, способных помочь в любом деле, а если кого-то и не знал лично, то знал того, кто мог свести с нужным человеком. Барнс заявил, что для его бизнеса Эд являлся незаменимым человеком.

Рассказывая о своей торговле, Барнс сообщил, что в обороте находится около 10 млн.$, бизнес у него крупный и успешный. Также он признал, что работа в ночные часы имеет ряд соблазнов, связанных с нарушением закона, например, суммы сделок можно занижать либо вообще не отражать их в отчёте, можно покупать и продавать ворованные автомашины, но проворачивал ли Эд Баркер такие махинации, ему неизвестно.

Ну, кто бы сомневался, правда?

Рассказывая о событиях второй половины дня 23 февраля, Барнс сообщил, что в дневную смену работал Гарри Рут (Harry Root), который сдал свою выручку в банк и переда смену Баркеру до 18 часов. Все прошло в штатном режиме, как обычно, поскольку если бы имели место некие накладки, то Рут непременно позвонил бы ему — Барнсу — и сообщил о происходящем. Так как звонка не было, стало быть, ничего необычного или подозрительного не произошло.

Впоследствии Гарри Рут полностью подтвердил слова Джона Барнса. Получалось, что примерно до 19 часов в трейлере и рядом ничего криминального не происходило. Напомним, что около 7 часов вечера Баркер разменял знакомому бармену 100-долларовую банкноту, однако к Аделаиде Старджес он не пришёл ни в 7 часов, ни позже. Стало быть, именно около этого часа что-то нехорошее с Эдом и приключилось. Что же касается Пэни Касбарьяна, то на свою беду тот появился возле трейлера как раз во время нападения на своего товарища Эда. Преступник или преступники не могли уже отыграть назад, и от Пэни пришлось избавляться как от опасного свидетеля.

Что же касается Аделаиды Старджес, то дамочка эта была хорошо известна полиции безотносительно её связи с убитым Баркером. Аделаида держала магазинчик сувениров и редких товаров, который не приносил никакого дохода, но служил отличной ширмой для торговли краденым. Кое-кому в полиции это было хорошо известно, если называть вещи своими именами, то руководящие сотрудники полиции «крышевали» незаконный бизнес Аделаиды, получая за это кое-какой гешефт. В качестве оправдания такой политики в отношении незаконного промысла служило то соображение, что Аделаида сотрудничала с правоохранительными органами и являлась источником ценной информации. Нам сейчас сложно судить о том, насколько же ценными оказывались те сведения, что Аделаида Старджес сообщала «законникам», вполне возможно, что польза от них была околонулевой, на сама дамочка и её полицейские кураторы неплохо наживались на торговле краденым.

Аделаида, постоянно имевшая дело с довольно крупными денежными средствами, опасалась того, что друзья-приятели в какой-то момент захотят её ограбить. В её магазине в рабочее время нёс дежурство вооружённый охранник, а кроме того, Старджес при перемещениях по городу с деньгами на руках пользовалась услугами телохранителя. До трейлера Эда Баркера ей надо было пройти всего-то 120—140 метров, но в этот путь она отправилась лишь после того, как прибыл вызванный по телефону вооружённый телохранитель.

Отношения Аделаиды Старджес с убитым носили характер деловой и даже доверительный. Баркер инвестировал в её бизнес личные средства, подгонял хороших клиентов, сам время от времени скупал или продавал ценные вещички непонятного происхождения. Скорее всего, краденые… Эд встречался с Аделаидой практически каждый день в 7 часов вечера, чтобы обсудить интересующие их новости и подвести итог кое-каким денежным операциям. Во время беседы с детективами Старджес заявила, что неявка Эда сразу же её насторожила, и она заподозрила его ограбление. Ей было известно о подготовке Эдом какой-то крупной сделки, под которую тот собирал наличность. Но что это была за сделка, с кем и когда она должна была состояться, Аделаида не знала. По её субъективному ощущению, разумеется, бездоказательному, Баркер намеревался приобрести что-то очень ценное у опасного человека — это могли быть драгоценные камни, ювелирные украшения или что-то подобное. А кем был этот опасный человек, оставалось лишь гадать…

Следующий день — 24 февраля 1945 года — принёс неожиданные новости.

Поутру с инспектором Барреттом связался некий банковский служащий, сообщивший по телефону дежурному, что он узнал об убийстве Баркера из утренней газеты и ему необходимо побеседовать с «самым главным полицейским, расследующим это дело». От него инспектор узнал, что 22 февраля Баркер внёс на свой депозит 40 тысяч долларов наличными. При последующей проверке это сообщение получило подтверждение.

Новость сбивала с толку. Получалось, что на протяжении некоторого времени Эд собирал деньги, в конце концов собрал, но буквально за сутки до убийства отнёс в банк. Что это могло означать: сделка сорвалась, или же Баркер почувствовал некую угрозу и предпочёл подстраховаться?

Другая новость оказалась ещё более удивительной. Репортёры, бросившиеся поутру 24 февраля на розыск друзей, приятелей, соседей, деловых партнёров и собеседников убитого торговца подержанными автомашинами, услышали от некоторых из них интригующие упоминания о неких связях Эда Баркера с майором полиции Эдвардом Келли (Edward J. Kelly), возглавлявшим в то время столичный Департамент полиции. В этом месте необходимо сразу же уточнить, что Келли являлся редкостной сволочью, о чём в столице Соединённых Штатов знали многие, но вслух, конечно же, никто ничего подобного не заявлял.

Эдвард Келли появлялся в некоторых моих очерках, связанных с криминальной историей американского столичного региона, например, «1930 год. Кто убил Мэри Бейкер?» или «1929 год. Кто убил Вирджинию МакФерсон?». Родившийся в декабре 1883 года Келли поступил на службу в полицию в 1906 году и четыре года отслужил в пешем патруле. В 1910 году Келли был переведён в велосипедный патруль — да, существовал в полиции Вашингтона и такой! — и через три года, в 1913-м, Эдвард получил звание «исполняющий обязанности сержанта». Детективом Келли стал в 1915-м, то есть на девятом году службы, и с большой вероятностью карьера его на этом бы остановилась, но в какой-то момент — где-то в районе 1920 года или несколько позже — Келли коротко сошёлся с инспектором столичной полиции Уилльямом Шелби (William S. Shelby). Отношения этих людей — имеются в виду Келли и Шелби — сложно назвать дружбой, поскольку такие люди вообще ни с кем не дружат, но они вместе обделывали разные делишки, и Шелби старательно толкал Келли вверх по карьерной лестнице.

Уилльям был почти на 9 лет старше Эдварда [он родился 8 января 1875 года] и работа в полиции его интересовала мало. Он был членом юридической масонской ложи и всё время «рос», если можно так выразиться, на административно-хозяйственном поприще. Если Келли всё же знал полицейскую службу и за время своей работы детективом получил аж даже 21 благодарственное письмо, то Шелби рутиной себя не обременял и всецело концентрировался на руководящей и общественной ниве. Хотя в конце 1920-х он занял должность начальника детективов — это по сути аналог современного начальника Управления уголовного розыска — собственно детективной работы он не знал вообще. Все упоминания Шелби в прессе тех лет связаны с его участием в общественно-политических мероприятиях — награждениях, официальных приёмах в дипломатических представительствах, возложении венков, парадах столичной полиции и тому подобных. Так тоже можно служить в полиции…

Инспектор столичной полиции Шелби (слева) и начальник Отдела расследований убийств лейтенант Келли. Снимок сделан в первой половине 1930 года. Обратите внимание, насколько же Келли выглядит старше своего реального возраста — на этой фотографии ему всего-то 46 лет.

Осенью 1929 года Эдвард Келли, занимавший должность начальника Отдела расследований убийств и имевший звание лейтенанта, и инспектор Шелби оказались в эпицентре скандала, связанного с попыткой замять убийство молодой привлекательной медсестры Вирджинии МакФерсон. Преступление было замаскировано под суицид, и затея высокопоставленных руководителей полиции вполне могла бы удастся, но на пути их недоброго замысла встал рядовой патрульный 3-го полицейского участка Роберт Аллен. Последний провёл самостоятельное расследование, привлёк к случившемуся внимание прессы и прямо обвинил в ненадлежащем ведении дела капитана Келли. Обвинение, выдвинутое патрульным Алленом, очень скоро оказалось дополнено целым букетом грозных и грязных обвинений.

Так, например, появились свидетели, доказательно утверждавшие, будто Шелби и Келли целенаправленно избавлялись от честных полицейских, пытавшихся противостоять созданной в столичной полиции коррупционной вертикали. Келли организовал тайную операцию по устранению патрульного Орвилла Стейплза (Orville Staples), направившего письмо одному из членов Конгресса с рассказом о нравах в столичном полицейском ведомстве. Не в меру честного патрульного сначала попытались застрелить его коллеги-полицейские, а после того, как тот чудом избежал попадания двух пуль, выпущенных с близкого расстояния, ему подбросили якобы похищенные драгоценности и отдали под суд. Другие полицейские дали показания против Стейплза, и тот был уволен из полиции с позором.

Жертвой другой расправы, вполне в духе гангстерских разборок, стал детектив-сержант Артур Скривенер (Arthur B. Scrivener), подчинённый лейтенанта Келли. Он якобы погиб в 1926 году от случайного выстрела во время чистки личного оружия. Дабы добиться от невесты Скривенера нужных показаний, Келли лично встречался с нею несколько раз, запугивая и побуждая отбросить излишнюю принципиальность. Женщина, не находя силы противостоять давлению, бежала из Вашингтона в Чикаго. Друг погибшего Джон Марагон бежал туда же, но в 1929 году возвратился и дал показания представителям администрации округа Колумбия.

В общем, дело закрутилось серьёзное.

Специально собранное Большое жюри округа Колумбия, изучив обвинения Шелби и Келли в фальсификации расследования убийства Вирджинии МакФерсон, охарактеризовало их действия как «неэффективные и безответственные» («inefficient and unbusinesslike»). Причём всем было понятно, что это словосочетание маскирует коррупцию и злонамеренную попытку подменить Закон, точнее, вовсе его отменить.

Скандал вышел впечатляющий, даже президенту страны Гуверу пришлось обсуждать обстановку в рядах столичной полиции с представителями Конгресса и администрации округа Колумбия.

Келли и его покровитель Шелби сначала были переведены на руководство второстепенными полицейскими подразделениями — один возглавил Отдел по работе с обращениями граждан, а другой Отдел обработки входящей почты.

В конечном итого дело было доведено до Полицейского суда — так называлась особая судебная инстанция, рассматривавшая обвинения в отношении действующих сотрудников столичной полиции. В результате самого длительного в истории этого учреждения судебного процесса инспектор и лейтенант оказались… вчистую оправданы! Да, так бывает…

Шелби и Келли 8 января 1930 года с триумфом вернулись на свои рабочие места, и все правдорубы в полиции города Вашингтона поняли, что им лучше замолчать, и ещё лучше — навсегда.

Этот снимок сделан 7 января 1930 года. На нём можно видеть начальника столичной полиции майора Генри Пратта (он в центре), приветствующего вернувшихся в строй инспектора Уилльяма Шелби (крайний слева) и лейтенанта Эдварда Келли. Пратт в присутствии журналистов с пафосом заявил, что умышленно подписал приказ о возвращении обоих к исполнению служебных обязанностей с 8 января, поскольку в этот день почтенному мистеру Шелби исполнится 55 лет. Что тут сказать — это монолог эталонного подхалима.

В последующие годы Шелби и Келли несколько раз добивались вынесения судебного приказа об удалении из стенограммы заседаний Большого жюри показаний, связанных с обвинениями в эпизодах, не относящихся к делу Вирджинии МакФерсон. Суды на это не шли, по-видимому, по причине скрытого противостояния различных политических группировок. Хотя сотрудники правоохранительных структур формально считались находящимися вне политики, не подлежало сомнению, что все крупные чиновники [и полицейские в том числе] являлись ставленниками определённых политических группировок, а потому атакуя их или, напротив, защищая, можно было решать вопросы текущей внутренней политики.

Инспектор Шелби был с почётом отправлен на пенсию 1 июля 1933 года, а вот его приятель Келли на службе подзадержался. В ноябре 1941 года он даже стал начальником столичной полиции, хотя сие, разумеется, не означало, что история 1929 года оказалась забыта. Назначения высоких чиновников очень часто являются результатом сговора неких вышестоящих политиков, при этом личные качества компромиссной фигуры не всегда являются определяющими — главное, чтобы этот человек устраивал заинтересованные стороны. Назначение Келли также явилось «договорняком» крупных политиков федерального уровня, и хотя репутация свежеиспечённого майора оставалась сильно подмоченной, Келли в роли начальника столичной полиции устроил всех.

Парадоксально — да! — но так бывает…

Весь этот рассказ о прошлом Эдварда Келли совершенно необходим для правильного понимания событий 1945 года. Итак, 24 февраля репортёры услыхали от друзей и знакомых застреленного накануне Эда Баркера рассказы о том, что последний хорошо знал майора Келли, причём с тех ещё времён, когда последний не был ещё ни майором, ни даже детективом. Зная весьма специфическую репутацию начальника столичной полиции, журналисты моментально насторожились и перехватили господина майора на выходе из здания, когда тот намеревался прокатиться в ресторан в обеденное время.

Келли очень любил внимание прессы и никогда не отказывался от возможности покрасоваться перед пишущей братией, поэтому когда дюжина мастеров глубокой чернильницы и грязной промокашки бросилась к нему с блокнотами и фотоаппаратами наперевес, Келли притормозил и соизволил ответить на несколько злободневных вопросов. Однако вопросы эти касались недавно убитого мистера Баркера, торговца подержанными автомобилями, и возможных связей начальника полиции с упомянутым джентльменом.

Майор Эдвард Келли в феврале 1945 года возглавлял Департамент полиции города Вашингтона, столицы США.

Репортёры застали Келли врасплох, тот оказался не готов к подобным расспросам и явно не предполагал столкнуться со столь осведомлёнными журналистами. Именно неготовностью к вопросам такого рода можно объяснить крайне неудачный ответ майора, который по здравому размышлению ответил бы иначе, если бы только имел пару минут, чтобы подумать. Но у Эдварда Келли не было этих двух минут, и потому он сначала признал факт многолетнего знакомства с убитым, а затем, отвечая на уточняющий вопрос, дополнил сказанное оценкой продолжительности их связи — четверть века или даже более. Разумеется, Келли не сказал, что мистер Баркер являлся его агентом — такие признания полицейские стараются не делать даже в суде под присягой! — но сам факт многолетних контактов высокопоставленного «законника» и торговца из околокриминальной среды выглядел до такой степени красноречиво, что никаких особых пояснений не требовал вообще.

Уже в вечерних выпусках газет появились упоминания о неких связях застреленного Баркера с начальником столичной полиции, а курировавший расследование инспектор Баррет узнал о необычном признании своего шефа, разумеется, ещё раньше.

Неожиданное появление в этом деле Эварда Келли поставило инспектора Роберта Барретта в двусмысленное положение. Инспектор, будучи подчинённым Келли, не мог явиться к тому и потребовать ответов на интересующие его вопросы, но и обойти полным молчанием существование контактов начальника полиции и убитого было никак нельзя. Ведь гибель Баркера могла явиться следствием его особых отношений с полицией…

Инспектор нашёл возможность поговорить с начальником полиции. И майор сообщил инспектору, что общался с Эдом Баркером буквально за несколько дней до гибели последнего, возможно, 20 или 21 февраля. Разговор их был, разумеется, сугубо деловым, впрочем, как и всегда. Баркер сообщил Келли, что с ним ищет встречи Джозеф Медли (Joseph Medley), тот хочет то ли что-то предложить, то ли обсудить, в общем, Баркер взялся устроить их встречу и хотел бы знать: что для этого потребуется? Во время разговора с инспектором майор сообщил, что встреча эта так и не состоялась и ему неизвестно, чего же именно хотел Медли.

Инспектор Роберт Барретт (фотография 1947 года).

Даже если инспектор и не понял поначалу, о каком таком Джозефе Медли упомянул начальник, то очень скоро неопределённость, связанная с этим человеком, рассеялась. Джозеф являлся преступником широко известным в узких кругах, и инспектор без особых затруднений получил необходимую справку.

В своём месте мы уделим то внимание мистеру Медли, каковое сей джентльмен, несомненно, заслуживает, но пока надо закончить рассказ о событиях 24 февраля, поскольку они принципиально важны для последующего сюжета.

Инспектор Барретт после разговора с начальником полиции провёл совещание с лучшими детективами Департамента, коим предстояло заниматься расследованием убийства Эда Баркера. На дело были назначены три пары оперативников, старшим группы назначался детектив-лейтенант Роберт Мюррей, его заместителем стал детектив-сержант Эдгар Скотт. Группа получила двойное подчинение, что следовало признать необычным — с одной стороны, расследование курировал инспектор Баррет, а оперативное руководство осуществлял начальник детективов капитан Клайд Стрейндж (Clyde Strange).

Последний руководил всеми отделами, занимавшимися оперативной работой в столице — расследовавшими преступления против личности, хищений из домов, нарушений в области оборота лекарств и наркотиков, подделок документов и мошенничеств, поиском пропавших без вести. Фактически капитан Стрейндж возглавлял аналог советского управления уголовного розыска крупного города. Тогда штатное расписание Департамента полиции Вашингтона предусматривало 212 должностей детективов, то есть капитан Стрейндж руководил весьма крупным полицейским подразделением, и то, что начальник такого уровня озаботился личным контролем работы следственной группы, свидетельствовало о высоком приоритете проводимого расследования.

Капитан Клайд Стрейндж.

Лейтенант Мюррей и сержант Скотт, «поставленные» на это дело, считались сотрудниками опытными и результативными. Они были друзьями и сверстниками — оба родились в 1905 году. Мюррей, пришедший на службу в столичную полицию в 1930 году, считался одним из самых успешных сотрудников — он получал в среднем семь благодарностей в год. О нём ходили легенды, как о детективе, не знающем поражений, а педантичность лейтенанта, всегда появлявшегося за три минуты до назначенного времени, являлась источником постоянных шуток сослуживцев.

Детектив-сержант Эдгар Скотт начинал государственную службу в Корпусе морской пехоты и первый раз попал в Вашингтон по делам службы в 1924 году. Он был зачислен в особый батальон морпехов, личный состав которого привлекался для охраны дипломатических представительств США за рубежом, и два года провёл в Китае. После демобилизации Скотт перепробовал несколько вполне мирных профессий, но любовь к оружию и экстремальным ощущениям требовала иного рода деятельности, и в 1931 году Эдгар завербовался в столичную полицию. Службу он начал обычным патрульным в 9 участке и в 1932 году попал в серьёзную передрягу — участник демонстрации военных ветеранов ударил его разводным ключом по голове, сломав кости свода черепа. Скотту грозила инвалидность, но после 2-месячного пребывания в больнице он приложил огромные усилия по восстановлению физических кондиций, и активные занятия спортом принесли результат. Эдгар успешно прошёл медицинскую комиссию и возвратился на службу.

Роберт Мюррей и Эдгар Скотт познакомились на службе и очень сблизились. Их тандем был очень эффективен, и то, что оба детектива занялись одним расследованием, являлось если не гарантией успеха, то по крайней мере залогом серьёзной и вдумчивой полицейской работы.

Слева: детектив-лейтенант Роберт Мюррей. Справа: детектив-сержант Эдгар Скотт.

В ходе устроенного инспектором Барреттом совещания была выработана наиболее перспективная версия случившегося в трейлере Эда Баркера — убийство с целью ограбления кем-то, кто полагал обнаружить у торговца подержанными автомобилями пакет с 40 тысячами долларов. Злоумышленник не знал, что Баркер накануне отнёс деньги в банк, поэтому своей главной цели он не достиг. Баркер, имея большие связи в преступной среде, считал, что находится в безопасности и никто из серьёзных преступников посягнуть на него не посмеет, однако злоумышленник либо не знал истинный статус жертвы, либо знал, но осознанно пренебрёг его, Баркера, авторитетом. То есть злоумышленник был либо неопытен, либо являлся «беспредельщиком», демонстративно нарушающим обычаи и правила преступного мира. На роль такого «беспредельщика» отлично подходил находившийся в розыске Джозеф Медли, решивший быстро поправить свои дела крупным ограблением. Во время своего побега из тюрьмы в ноябре 1944 года он похитил деньги, собранные другими заключёнными, совершив тем самым одно из самых тяжких преступлений против корпоративной солидарности профессиональных уголовников — не красть у «своих».

Последнее представлялось очень вероятным, поскольку напавший действовал весьма профессионально, обездвижив и обыскав двух взрослых мужчин, а затем убив каждого двумя выстрелами в голову в упор. По-видимому, нападение началось в то время, когда Баркер находился в трейлере один, однако появление Пэни Касбарьяна отнюдь не спутало карты преступнику, который не отказался от задуманного даже после появления свидетеля. Грабитель, проявив незаурядное самообладание, связал руки Касбарьяну и уложил его в дальней части трейлера, после чего озаботился удалением собаки.

То, что преступник не оставил Бозо возле хозяина, однозначно свидетельствовало о полном самообладании убийцы. Он понимал, что собаку могут напугать выстрелы и запах крови, она станет волноваться, и издаваемый ею шум привлечёт внимание к трейлеру. Преступник, по-видимому, вывел собаку из трейлера и привязал где-то неподалёку, после чего возвратился и расстрелял Касбарьяна и Баркера. Затем он вернулся к Бозо, отвязал собаку и куда-то увёл.

Все участники совещания сошлись в том, что собаку убитого Пэни Касбарьяна очень желательно найти — в том месте, где убийца её отпустил, кто-то мог запомнить человека с шпицем на поводке.

Другим важным направлением расследования должен был стать розыск похищенного с руки Баркера перстня, точнее, бриллианта в три карата, который был в этот перстень вставлен. Убийца никак не мог выбросить подобную вещь! Скорее всего, убийца вытащит драгоценный камень из кольца и попытается реализовать его либо через скупщиков краденого, либо через честных ювелиров. Ориентировку с детальным описанием камня было решено разослать по всем полицейским подразделениям Соединённых Штатов, кроме того, о розысках бриллианта надлежало проинформировать ФБР. Следует иметь в виду, что шла Вторая мировая война и ФБР активно взаимодействовало с правоохранительными органами всех стран Северной и Южной Америк.

Наконец ещё одним вектором работы следственной группы, потенциально сулившим прорыв в расследовании, могло стать изучение круга криминальных приятелей Эда Баркера. Последний приторговывал ворованными автомобилями, комплектация которых предварительно менялась в небольших мастерских [там также их перекрашивали и перебивали номера кузова и двигателя]. Продажа через «Barnes Auto Loan Co.» позволяла легализовать угнанные машины, при этом Баркер, разумеется, знал, что через его руки проходит угнанный транспорт, и неплохо на этом зарабатывал. Время от времени он доносил полиции на автоугонщиков, и тех отправляли в тюрьму, но бизнес Барнса и Баркера никто не закрывал и закрывать не намеревался — взаимодействие полиции и её надёжного агента представлялось слишком удобным. Поскольку круг знакомых Баркера не был в точности известен, его следовало восстановить с максимальной полнотой — в получившемся списке наверняка оказалась бы фамилия убийцы.

Инспектор Барретт сообщил присутствовавшим в кабинете детективам о своём разговоре с начальником полиции. Он особо остановился на том, что в Вашингтоне появился Джозеф Медли, который пытался встретиться с майором Келли. Впрочем, встреча могла лишь явиться предлогом для контактов Медли и Баркера. То, что последний незадолго до убийства встречался с таким опасным гангстером, как Медли, заставляет подозревать последнего в причастности к расправе над Баркером. Баррет распорядился передать во все подразделения ориентировку на Джозефа Медли, поскольку последний может находиться в Вашингтоне и, зная нрав этого человека, подобную новость следовало признать очень тревожной.

Переноска тела Пэни Касбарьяна из трейлера, ставшего местом совершения преступления, в автомобиль-катафалк службы коронера.

На том совещание 24 февраля закончилось.

Теперь следует уделить толику внимания Джозефу Медли. Родился сей малопочтенный джентльмен в июле 1901 года в городе Питтсбурге, штат Пенсильвания, и до поры он казался обычным парнем с рабочей окраины. Хотя — нет! — не вполне обычным, Джозеф был общителен и харизматичен, умел увлекать и вести за собой сверстников, даже тех, кто был старше и сильнее. Он нравился женщинам, он нравился друзьям и даже врагам, казалось, Джозеф сможет достичь успеха на любом поприще, каком пожелает. В 22 года он женился, и брак этот вроде бы оказался счастлив.

Однако резкий перелом в жизни Джои произошёл после того, как его, работавшего экспедитором, поймали на краже во время командировки в штат Арканзас. Причём украл он не тот груз, который перевозил, ему хватило здравого смысла не трогать то, за что он отвечал. Джозеф отправился в тюрьму на 20 месяцев, и за это время он потерял и работу, и жену. Последняя, судя по всему, умела смотреть в завтрашний день и иллюзий, связанных с исправлением мужа, не испытывала.

Выйдя на свободу, Медли некоторое время перебивался случайными заработками, но в 1929 году ему удалось устроиться в крупную торговую компанию, владевшую сетью автосалонов. Однако через четыре месяца его уволили якобы за сокрытие факта судимости, но объяснения это вряд ли достоверно. Во всяком случае, в анкете, заполненной Джозефом при трудоустройстве собственноручно, запись о судимости в Арканзасе присутствовала. Есть информация, никогда, впрочем, не подтверждавшаяся официально, что Медли готовил крупное хищение по месту работы, но об этом стало известно, и его уволили без обращения в полицию, но с «волчьим билетом».

Джозеф помыкался некоторое время без работы и занялся воровством на профессиональной, так сказать, основе. А тут подвалила «Великая депрессия», всеобщее падение уровня жизни и чудовищная безработица, вытолкнувшая на улицы американских городов многие миллионы сильных, активных и неглупых мужчин. Медли моментально сориентировался в быстро меняющейся обстановке и организовал банду, совершившую в 1931—1933 годах на территории штатов Мичиган, Иллинойс, Индиана и Огайо более 50 вооружённых ограблений. Джозеф и его ребятки гребли всё, до чего дотягивались руки — угоняли автомашины, грабили кассиров магазинов и экспедиторов, забирали спиртное, нелегально перевозимое бутлегерами. Сейчас таких бандитов, как Медли, мы назвали бы «беспредельщиками» — они не признавали субординации преступного мира и грабили других профессиональных преступников.

Об этом периоде жизни Джозефа известно очень мало, что хорошо объяснимо — тот никогда толком ничего не рассказывал о своих похождениях. Излишняя болтливость могла дорого ему стоить, ведь пострадавшие от его нападений бандиты могли с ним поквитаться. Однако точно известно, что утром 31 октября 1933 года Медли в обществе приятеля и некоей женщины совершили дерзкое нападение на миллионера Луиса Брукса (Louis E. Brooks), совладельца компании «Brooks Appliance Co.», приехавшего на свою фабрику в городе Маршалл в штате Иллинойс.

Ворвавшись в его кабинет, преступники сначала избили предпринимателя, а затем заставили его открыть сейф, из которого были похищены наличные деньги и облигации как федерального, так и различных муниципальных займов на общую сумму 48 тыс.$. После этого преступники вывели Луиса из здания, принудили сесть в автомашину и велели ехать в восточном направлении — к городу Батл-крик (Battle creek), расположенному примерно в 15 км от Маршалла. В пути к автомашине предпринимателя пристроилась ещё одна машина. Луис уже прощался с жизнью и думал, что преступники его не отпустят живым и застрелят где-нибудь в лесу, но случилось иначе. Не доезжая до Батл-крик пару километров, преступники приказали Бруксу остановиться, вышли из машины и разрешили ограбленному предпринимателю уехать. По его мнению, негодяи пересели во вторую машину, номер которой он не разглядел.

Джозеф Медли

По случайному стечению обстоятельств расстояние до дома Луиса Брукса в западной части Батл-крик не превышало трёх километров. Через несколько минут мужчина добрался до телефона и позвонил брату Гарольду, совладельцу компании, который оповестил службу шерифа и полицию штата.

Преступление выглядело практически идеальным, действовавшие в перчатках преступники не оставили следов, и хотя 46-летний Луис Брукс запомнил их внешность, она оказалась довольно типичной для американцев той поры и мало что могла дать правоохранительным органам. Потерпевший просмотрел более четырёх тысяч фотокарточек преступников, отвечавших его описаниям и… никого не опознал.

Такова была завязка этой интригующей истории, а через два месяца последовала не менее интригующая развязка. 20 декабря всё того же 1933 года некий Чарльз Хэтч (Charles J. Hatch) продал в Сан-Франциско несколько облигаций школьного округа №3 города Маскегона (Muskegon), штат Мичиган. Эти облигации выпускались для финансирования образовательных программ под гарантии правительства штата, и проданные облигации номиналом 10$ находились в числе взятых грабителями из сейфа Луиса Брукса во время нападения 31 октября.

Уже через несколько часов Хэтч был взят под негласное наблюдение. Прошло всего двое суток, и Чарльз Хэтч явился в другую брокерскую контору, где попытался продать по цене ниже биржевой облигации займа округа Дженнингс (Jennings), штат Луизиана, выпущенные под гарантии правительства штата. Пока клерк вёл торг с Хэтчем, детективы проверили номера облигаций — оказалось, что эти ценные бумаги также были взяты из сейфа Луиса Брукса.

В общем, полицейские в штатском надели на мистера Хэтча наручники, да и повезли его на беседу в полицейский участок.

Поначалу сей малопочтенный джентльмен молчал как рыба об забор, что, кстати, навело на подозрения о его личном участии в нападении на Брукса, однако его приметы не соответствовали описаниям, сообщённым потерпевшим, так что это предположение впоследствии было отклонено. В течение недели Хэтча пытали — и это вовсе не преувеличение! — требуя назвать человека, передавшего ему облигации, и через неделю запирательств самообладание покинуло преступника.

Он назвал тех, из чьих рук получил злосчастные облигации на сумму 300$ — это были Джозеф Медли (Joseph Medley) и Луис Гонью (Louis Gonyou) и сообщил, как их можно отыскать. 29 декабря оба джентльмена удачи оказались за решёткой и впоследствии отправились под суд.

Джозеф Медли после ареста в декабре 1933 года.

В суде Джои держался непринуждённо и, выступая в свою защиту, не без некоторой иронии указал на важное смягчающее обстоятельство, которое почему-то игнорировали все стороны — после похищения Луиса Брукса они его не убили! Фактически Медли апеллировал к древнеримскому праву, в котором существовало смягчающее вину обстоятельство, обозначаемое словосочетанием «beneficium latronis non occidere» («милосердие грабителя — не убивать»). Сказанное прозвучало не без юмора, хотя и цинично. Присяжные юмор оценили и признали Медли виновным по всем пунктам и не заслуживающим снисхождения, судья тоже удачно пошутил, приговорив Джои к тюремному сроку продолжительностью от 30 до 60 лет.

Это был серьёзный приговор — 30 лет в американской тюрьме во времена «Великой депрессии» — это не баран чихнул!

Впрочем, как показал ход дальнейших событий, Джои в тюрьме обустроился не хуже, чем на свободе. Очутившись в тюрьме в городе Джексон (Jackson), штат Мичиган, он очень даже достойно «поставил» себя среди друзей «в полоску» и с джентльменами из конвоя. На работу в мастерские или в поле на тюремную ферму он не ходил, формально считалось, что он приписан к тюремной канцелярии, но туда он тоже не ходил. Целыми днями Джозеф Медли решал какие-то внутритюремные бизнес-вопросы, зарабатывая денежки как себе лично, так и тем сотрудникам охраны, кто крышевал его.

Получалось это у него неплохо. Джозеф вообще оказался мужчиной, способным оригинально мыслить и выдумывать замысловатые сюжеты, ему бы книжки строчить про космос и пришельцев — цены бы этим книжкам не было! Осенью 1944 года тюремная администрация надумала устроить среди заключённых подписку на военный заём — сдаёшь пять долларов или больше и получаешь федеральные облигации, которые будут погашены в течение года с момента окончания войны с некоторым процентным дивидендом. Затея была хороша, но интереса среди публики в полосатых костюмах не вызвала, поскольку у заключённых банально не было лишних денег — даже пяти долларов! — которые можно было бы выбросить в мусорное ведро на неопределённый срок.

Когда стало ясно, что тюремные сидельцы интереса к займу не выказали, Джозеф Медли явился к начальнику тюрьмы с деловым предложением, которое в самом общем виде выглядело так: назначьте меня уполномоченным по сбору средств среди заключённых, и я соберу столько, сколько вам будет надо! Предложение звучало заманчиво, поскольку успех в сборе денег сулил начальнику тюрьмы разного рода приятные преференции.

Джои выдали большой кожаный портфель, сводную ведомость с номерами облигаций и свободными клеточками под фамилии покупателей, и тот принялся ходить по тюрьме, беседуя с тюремной публикой и агитируя её подписываться на «заём победы». Удивительное дело, народ прямо-таки загорелся идеей поддержать Пентагон трудовым и не очень долларом! Две недели Джои ходил по тюрьме с кожаным чемоданом, сдавая в конце каждого дня по 400—500 долларов, которые начальник тюрьмы складывал в сейф в собственном кабинете.

Самые проницательные читатели наверняка уже догадались, что же именно последовало далее. Утром 27 ноября 1944 года начальнику тюрьмы сообщили о побеге Джозефа Медли, а когда чиновник вошёл в свой кабинет и открыл сейф, то обнаружил, что деньги, собранные на облигации федерального «займа победы», исчезли. Все 7750 долларов… Помните кинофильм «Побег из Шоушенка»? Его сюжет выдуман, а вот побег Джозефа Медли — чистой воды правда.

Последующее расследование показало, что Медли сначала организовал массовый отказ от подписки на облигации, а затем — после того, как сбор денег поручили ему — устроил взрыв энтузиазма. Выяснилось, что влияние этого человека в тюрьме было поистине огромным — его поручения выполняли не только заключённые, но и охранники. Впору было задуматься над тем, кто же на самом деле являлся начальником тюрьмы… Кстати, когда и как именно Медли сумел проникнуть в кабинет директора, и как он открыл, а потом закрыл сейф, выяснить так и не удалось.

Впрочем, Джозеф был не только вором. С его именем связывались кровавые тюремные «разборки» последних 10 с лишком лет, а если верить сообщениям тайных осведомителей, Джозеф принимал участие в убийствах по меньшей мере четырёх человек. Это был человек очень жестокий и опасный даже по меркам того жестокого и опасного времени.

Кстати, побег с деньгами, собранными на выкуп облигаций федерального займа, имел важное следствие, которое Медли явно упустил из вида. А если и не упустил, то явно недооценил. Дело заключалось в том, что хищение денег образовывало состав федерального преступления, расследование которого относилось к компетенции ФБР. Поэтому с 27 ноября 1944 года Джозефа пожелали поймать не только мичиганские «законники», но и сотрудники самой могущественной спецслужбы США того времени.

И вот теперь — 24 февраля 1945 года — выяснилось, что бежавший три месяца назад хитрый и опасный преступник появлялся в столице страны с не до конца понятной целью. И человек, с которым он намеревался порешать некое важное дело, странным образом оказался убит в течение нескольких дней после встречи. Совпадения, как известно, случаются, действительно ли в данном случае имело место всего лишь совпадение?

Шло время, минула неделя, затем вторая. Лейтенант Мюррей и сержант Скотт совершили несколько поездок в прилегающие к округу Колумбия округа, проверяя при поддержке местных полицейских органов владельцев гаражей, связанных или предположительно связанных с переделкой ворованных автомашин с целью их последующей продажи. Детективы искали связь этих людей с Эдвардом Баркером. Дело на месте вроде бы не стояло, но и вперёд не двигалось…

8 марта Иде Солтер (Ida Soelter), управляющей апарт-комплексом «Washington House», позвонила некая дама, представившаяся «миссис Эллингтон» (Ellington). Она попросила Иду проверить, всё ли в порядке с одной из проживавших в апартаментах женщиной, некоей Нэнси Бойер (Nancy Boyer). Последняя занимала номер на четвёртом этаже и была хорошо знакома Солтер. Ида осведомилась у звонившей, чем обусловлена столь необычная просьба и почему миссис Эллингтон думает, что с миссис Бойер что-то может быть не в порядке? Звонившая как будто бы смутилась и после секундной паузы простодушно брякнула: «Мне кажется, что Нэнси может быть мертва».

Кстати, впоследствии она отрицала, что говорила эту или подобную ей фразу, но Солтер настаивала на том, что такие слова прозвучали, и они-то заставили её всерьёз встревожиться. Дом №2120 по 16-й стрит Нордвест, в котором располагался недавно построенный апарт-комплекс «Washington House», считался украшением столицы, и его апартаменты имели репутацию спокойного и безопасного места длительного проживания. И тут такое заявление… Ида поинтересовалась, на чём основана столь серьёзная тревога звонившей, и женщина ответила, что миссис Бойер уже почти неделю не выходит на связь, что выглядит крайне подозрительно.

Ида Солтер, вооружившись запасным ключом, поднялась в апартамент Нэнси Бойер и обнаружила последнюю на кухне сидящей на полу. В голове женщины зияло входное огнестрельное ранение, и всё помещение было залито кровью. Не вызывало сомнений то, что убийство было совершено здесь же, на кухне, и притом довольно давно, на что указывал ужасный запах разложения.

Нэнси Бойер.

Осмотр тела на месте обнаружения помощником коронера Джозефом Мерфи (J Murphy) показал, что трупным окоченением охвачено всё тело полностью, а стало быть, смерть наступила более чем 12-ю часами ранее, но не более 72-х часов. Вывод этот прекрасно соответствовал тому факту, что вся кровь на кухне оказалась высохшей. По предварительному выводу врача коронерской службы преступник произвёл в голову женщины два выстрела, и последующее судебно-медицинское вскрытие полностью этот вывод подтвердило. Убийца тело не перемещал, и можно было подумать, что, произведя выстрелы, он полностью утратил к нему интерес.

Стрельба производилась через небольшую декоративную подушку, взятую в комнате и там же впоследствии брошенную. Использование подушки свидетельствовало об опасениях преступника, связанных с тем, что звук стрельбы может быть услышан соседями. Последующий опрос соседей показал, что никто из них ничего подозрительного в последние дни не видел и не слышал, то есть предусмотрительность убийцы дала тот результат, на который он рассчитывал.

Нэнси Бойер в дни молодости являлась женой Гровера Кливленда Бойера, военнослужащего в звании майор — в американской военной иерархии это довольно высокий чин. Вот только с мужем она развелась в 1924 году и после этого контактов с ним не поддерживала. Детективы пожелали побеседовать с мужчиной и с немалым удивлением узнали, что никто не может сказать, где тот находится. Из армии он вроде бы уже должен был демобилизоваться, однако в списке военных пенсионеров, получающих офицерскую пенсию, такового не оказалось. Найти его так и не удалось, хотя к розыскам в какой-то момент подключилось ФБР. Кстати, по мере изучения прошлого убитой, выяснилось, что её настоящее имя Мэри, но поскольку оно ей не нравилось, на протяжении по меньшей мере двух последних десятилетий она пользовалась именем Нэнси.

После развода Нэнси не бедствовала, хотя источник её доходов так толком никто и не объяснил. Сводные брат и сестра убитой проживали вне Вашингтона и, как стало ясно после их допросов, сколько-нибудь плотного общения с Нэнси не имели. Та жила в своё удовольствие и вспоминала о родне пару раз в год, и то лишь для того, чтобы отправить открытку на Рождество и ко дню рождения.

В дни молодости миссис Бойер занималась тем, что сейчас принято обозначать эвфемизмом эскорт-услуги, но довольно давно бросила эта ремесло, подкопив, видимо, кое-какие денежки. Возможно, у неё некогда был солидный любовник, обеспечивший Нэнси определённую «кислородную подушку», но отношения эти явно остались в прошлом. Детективы довольно быстро установили, что Нэнси периодически меняла интимных партнёров, но делала это не ради заработка, а сугубо для развлечения.

Изучая бумаги Нэнси, детективы уже в первые часы сделали любопытные открытия, которые трудно было однозначно истолковать. Выяснилось, что каждый месяц Нэнси получала из города Индианаполиса письма, отправителем которых являлась… Торговая палата этого города. Именно так — не человек, а учреждение, союз предпринимателей. Все конверты оказались пустыми — в них не было ни писем, ни рекламных буклетов. Никаких формальных связей между Нэнси Бойер и Торговой палатой не существовало, и впоследствии, кстати, их так не удалось обнаружить. По здравому размышлению детективы пришли к выводу, что Нэнси получала банковские чеки. Но от кого и за что? Подобная поддержка, кстати, могла являться следствием вовсе не добровольного акта, а, например, шантажа.

Осмотр апартаментов, явившихся местом убийства Нэнси Бойер. Фотографии из американских газет первой половины марта 1945 года. Нельзя не удивляться тому, что полицейские допускали фоторепортёров на места совершения преступлений. И это в той стране, где ещё пару десятилетий назад считалось недопустимым вторжением в частную жизнь даже криминалистическое фотографирование потерпевшего и места преступления.

Другой интересной находкой явилось обнаружение четырёх именных книжек OPA (Office of Price Administration — Управление федерального правительства по регулированию цен). Это учреждение было создано по распоряжению президента Рузвельта в августе 1941 года для улучшения снабжения госслужащих по нормированным ценам, то есть таким ценам, которые назначались и контролировались федеральным правительством. По книжкам OPA можно было приобретать за весьма незначительную плату широкий перечень различных весьма ценных в условиях военного времени товаров, например: сахар, мясо, масло, кофе, всевозможные консервы, бензин, уголь, дрова, топочный мазут, автомобильные шины, новые автомобили, велосипеды, обувь, нейлон и даже пишущие машинки. Если кто не в курсе, напомним, что со вступлением Соединённых Штатов во Вторую мировую войну свободный оборот пишущих машинок был запрещён, а их владельцы были обязаны встать на особый федеральный учёт. Однако владельцы книжек OPA могли приобретать пишущие машинки. Кстати, то же касалось и новых автомобилей, рынок которых с началом войны схлопнулся — это оказалось обусловлено переводом промышленности на военные рельсы. Но владельцы книжек OPA могли приобретать новые автомобили, и притом по довоенным ценам.

В общем, книжечка с чеками OPA в условиях военного времени была очень ценным документом, и в бумагах Нэнси оказалось аж даже четыре таких книжечки. И все они оказались выписаны не Нэнси Бойер… Дело попахивало федеральным преступлением, и полицейские уведомили о находке ФБР. Прибывшие на место преступления сотрудники Бюро изъяли подозрительные экземпляры и приступили к собственному расследованию.

Они быстро выяснили, что три книжки выписаны на людей, имевших право их получать по закону. Сотрудники Бюро разыскали каждого и установили, что они передавали книжки OPA Нэнси Бойер добровольно, что было, конечно же, не очень хорошо, но явного криминала не содержало. А вот четвёртая оказалась выписана на имя некоего Луиса Беренса (Louis F. Behrens), который хотя и работал в федеральном ведомстве, но права на получение книжки OPA не имел. При этом книжка была подлинной, то есть её не нарисовали на коленке и не отпечатали копию в подпольной типографии, а взяли незаполненную книжку и оформили её ненадлежащим образом. Указанная находка свидетельствовала о неких махинациях в работе офиса ОРА в округе Колумбия, и ФБР с большим интересом приступило к проверке как этого учреждения, так и самой Нэнси Бойер. По своим, так сказать, каналам.

Это были очень интересные находки, но дальше стало только интереснее. Опросив трёх человек, чьи книжки OPA оказались в распоряжении Нэнси Бойер, сотрудники ФБР установили, как именно это случилось. Выяснилось, что все трое проиграли их в карты. Неожиданно, не так ли?

Истинной страстью убитой женщины являлась карточная игра, если точнее, покер, причём миссис Бойер выступала в роли «хозяйки стола» — то есть именно она устраивала игры, подбирая участников и проверяя их. Попасть на игру к Нэнси было непросто — требовалась рекомендация от заслуживающего доверие лица, а кроме того, кандидат должен был понравиться «хозяйке стола». Нэнси любила, чтобы её окружали хорошие вещи и солидные люди. Игра длилась всю ночь, и порой сильно проигравшиеся лица предлагали в качестве оплаты некие ценные предметы, которые имели при себе — кольца, золотые аксессуары вроде портсигаров, зажигалок или часов, ну, а кто-то предлагал книжку OPA. Это, кстати, был довольно ликвидный товар, имевший свой долларовый эквивалент в зависимости от того, как много неиспользованных чеков в такой книжке оставалось. Книжки по договорённости передавались Нэнси, та отсчитывала доллары, и проигравший отдавал недостающую сумму в банк.

И никакого криминала! Всё делается добровольно, по договорённости между солидными леди и джентльменами.

Далее сотрудники ФБР пошли, что называется широким бреднем. Они стали разыскивать и допрашивать всех попадавших к Нэнси Бойер на её «карточные вечеринки». В то самое время, пока детективы полиции, специалисты из криминалистического бюро Департамента полиции и судебные медики из службы коронера работали на месте совершения преступления, агенты Бюро уже рассыпались по всему Вашингтону, разыскивая тех, кто мог рассказать подлинную историю жизни и развлечений Нэнси Бойер.

Уже к вечеру 8 марта люди Гувера знали, что Нэнси баловалась нечестной игрой. Партнёром, работавшим с нею в сговоре и снабжавшим её краплёными картами, являлся пожилой отставной офицер, чьи имя и фамилия правоохранительными органами так и не были названы. Кстати, поначалу даже существовала версия, что этот человек является законным бывшим мужем Нэнси, с которым та развелась в 1924 году, но тщательная проверка показал, что это не так. То, что этот человек имеет особую связь с Нэнси, сотрудники ФБР выяснили довольно просто — они с самого начала подозревали нечестную игру, а когда узнали, что Нэнси крупно проигрывала в тех случаях, когда выигрывал отставной офицер, то всё моментально встало на свои места. Нэнси проигрывала своему подельнику, так что она в действительности ничего не проигрывала!

Когда люди Гувера завели с отставным офицером душевную беседу, тот моментально сник и как на духу выложил всю подноготную. Мошенники образовали идеальную команду — отставной офицер был почти на 30 лет старше Нэнси и казался эдаким сухарём, зацикленным на карточной игре. Нэнси же была очень общительна, она флиртовала с мужчинами и, кстати, мужчины очень даже на неё реагировали. Никому и в голову не могло прийти, что она и дедушка-отставной офицер до самого утра будут «щипать» неосторожно заявившихся на их игру. Правда, подельник Нэнси сделал важное уточнение, связанное со стратегией их мошенничества — участников игры нельзя было очень крупно обыгрывать, это условие следовало строго соблюдать, дабы не отпугивать публику. Обычно самый крупный проигрыш приходился на долю Нэнси — она отдавала якобы проигранные деньги отставному офицеру, а потом тот возвращал их с лихвой при дележе прибыли.

Это всё выглядело до некоторой степени забавно, но сотрудников спецслужбы интересовали не разговоры вообще, а конкретные детали, способные пролить свет на обстоятельства убийства Нэнси Бойер. Согласитесь, предположение, согласно которому с хитроумной мошенницей поквитался кто-то из числа проигравших, представлялось очень даже здравым. Дедушка-отставник сообщил агентам Бюро, что последняя его игра с Нэнси Бойер произошла в ночь на 27 февраля в доме №1000 по 10-й стрит Нордвест в специально арендованной для этого квартире. Игра была совершенно обычной, ставки были невысоки — в диапазоне от 10 до 25 центов на каждую карту, с которой проигравший оставался на руках. Игра прошла очень мирно и даже по-домашнему тихо, «хозяйка стола» организовала шампанское и виски, участники спокойно пили, курили, немного болтали, никаких эксцессов в ту ночь не произошло.

Продолжая отвечать на вопросы сотрудников ФБР, отставной офицер назвал всех участников игры. Из его слов следовало, что за столом оказался лишь один новичок, никогда не появлявшийся ранее. Нэнси Бойер накануне предупредила своего подельника о том, что в игре примет участие некий мистер то ли Джозеф Ханна, ли ли Джозеф Ханан из Далласа — это солидный бизнесмен, поставляющий кожаные изделия для армии, и в первую же ночь его не нужно обыгрывать слишком сильно. Мистер Ханна [или Ханан] действительно появился, вот только представился он почему-то Джозефом Фишером (Joseph Fisher). Чуть позже, когда был сделан перерыв для посещения дамской и мужской комнат, Джозеф Фишер неожиданно назвался уже Айзеком Фишером. Это выглядело так, словно мистер Ханна сначала соврал, а потом забыл, как именно соврал…

И вот тут у кого-то из сотрудников ФБР, проводивших опрос отставного офицера, сработала профессиональная память — он припомнил, что некий «Джей Ханна» не так давно фигурировал в обзорах Бюро и даже попадал в список разыскиваемых лиц. Конечно, это могло быть всего лишь совпадением, ведь ФБР одновременно вело розыск многих сотен людей, но проверить догадку следовало. Сотрудник на минуточку вышел в соседнюю комнату и позвонил в отдел учёта и регистрации, попросив как можно скорее выяснить, разыскивался ли «Джей Ханна или Ханан из Далласа» в последнее время и в связи с чем. Уже через минуту он получил ответ — такой человек разыскивался в связи с убийством в ночь на 17 февраля 1945 года Бланш Циммерман в чикагской гостинице «Атлантик». Но это было не всё! Во всём схожее убийство в ночь на 23 декабря предыдущего года в Новом Орлеане — тогда была убита Лора Фишер, а подозреваемый зарегистрировался в отеле как «Ди Джей Стаффорд из Чикаго», но почерк «Стаффорда» сильно напоминает почерк «Джея Ханана». В обоих случаях обращало на себя сходство почерков «Джея Ханана» и «Ди Джея Стаффорда», почти идентичные в обоих случаях способы убийств и то обстоятельство, что обе жертвы являлись рыжеволосыми.

А ведь Нэнси Бойер также имела рыжий цвет волос!

В то самое время, пока сотрудники ФБР разбирались в вопросе происхождения книжек OPA, на месте убийства продолжалась напряжённая работа, связанная с установлением факта хищения вещей убитой женщины, если таковое имело место. Чуть выше было сказано о необычных находках в апартаменте Нэнси, но как обстояли дела с обычными пропажами?

Быстро выяснилось, что Бойер являлась барахольщицей, дух вещизма и потребления явно торжествовал над ней при жизни. Шкафы в апартаменте Нэнси оказались забиты огромным числом предметов одежды и обуви [счёт им шёл на сотни]. Ювелирные украшения и качественная бижутерия наполняли три больших шкатулки. При таком обилии вещей заметить пропажу представлялось делом далеко не тривиальным. Полицейские в обществе трёх подруг Бойер более четырёх часов составляли опись наличных вещей и постепенно выяснили, что из апартамента действительно пропало немало ценного. Самыми ценными предметами верхней одежды, исчезнувшими без следа, стали три длинные меховые шубы и одна короткая шубка. Одна из шуб, пошитая из редкого меха «седой лисы», выглядела необычно и была особенно красивой. В те времена в Соединённых Штатах изделия из советской пушнины ценились очень высоко, и стоимость длинной шубы могла достигать трёх-пяти и более тысяч долларов. Скупщики краденого без разговоров взяли бы такие вещи — спрос на них был устойчиво велик.

Помимо меховых изделий, пропали четыре дорогие кольца с мелкими бриллиантами и одно очень дорогое кольцо с большим изумрудом, также осыпанное бриллиантами. Стоимость этого кольца, по оценкам всех видевших его, превышала тысячу долларов. Также пропали наличные деньги — что-то около трёх тысяч долларов. Интересным представлялось то, что преступник оставил без внимания несколько десятков колец и перстней низкой ценовой категории, что свидетельствовало о его несомненных познаниях в ювелирном деле — этот человек явно не пытался грести всё, что оказывалось под рукой — нет! — он тщательно обдумывал выбор и забирал лучшее. Проявленный преступником перфекционизм указывал на его опытность и хладнокровие. Пропали из апартамента и два чемодана средних размеров, очевидно, преступник использовал их для того, чтобы вынести из здания женские вещи, не привлекая лишнего внимания.

Полицейский художник сделал эскизы пропавших шуб и ювелирных украшений и начиная с 9 марта полицейские отправились на обход ломбардов. Также они нанесли визиты по известным им адресам скупщиков краденого.

В тот же самый день — речь идёт о 9 марта — подоспели результаты судебно-медицинского вскрытия тела Нэнси Бойер. С одной стороны, они оказались предсказуемы — женщина действительно умерла от двух выстрелов в голову, произведённых из пистолета 38-го калибра через подушку [на стрельбу через подушку указывали небольшие фрагменты перьев, обнаруженные в волосах]. Однако имелся и иной результат, который никак нельзя было назвать очевидным.

Обе пули, извлечённые из головы женщины, оказались сильно деформированы, их передняя часть «раскрылась» наподобие бутона гвоздики. В принципе, сильная деформация пули, попавшей в голову, является, скорее, нормой, нежели исключением, поскольку ей приходится проламывать самые толстые человеческие кости, но в данном случае необычный вид боеприпасов до некоторой степени смутил судмедэксперта. Тот хорошо знал, как выглядят пули, извлечённые из головы или прошедшие голову навылет, а потому понимал, что головная часть такой пули в медной оболочке не должна выглядеть, как бутон раскрывшейся розы или гвоздики. Взвесив пули, эксперт обнаружил, что они, во-первых, имеют не одинаковый вес — 10,0 и 10,1 граммов — а во-вторых, слишком тяжелы для обычных пуль 38-го калибра, но легки для.357-го. Следует иметь в виду, что пули являются продуктом массового производства и изготавливаются с довольно высокой точностью, поскольку отклонения в массе и размерах могут не только сказаться на баллистических характеристиках, но и привести к заклиниванию оружия.

Что же касается давности наступления смерти, эксперт довольно точно оценил таковую, исходя из того, что к моменту вскрытия тела трупное окоченение в значительной степени оказалось снято (то есть исчезло). Процесс этот довольно жёстко детерминирован временем наступления смерти, и если вечером 8 марта трупное окоченение ещё существовало, а утром следующего дня практически пропало, стало быть, смерть Нэнси Бойер последовала вечером 5 марта либо в ночь на 6. Этот вывод прекрасно соответствовал известной правоохранительным органам информации, согласно которой Нэнси видели живой в последний раз днём 5 марта.

Сделав в акте отметку о необычности состояния обнаруженных пуль, судмедэксперт передал для судебно-химического исследования часть органов и образцы крови убитой. По их результатам, поступившим в конце месяца, выяснилось, что Нэнси в момент смерти находилась в состоянии лёгкого алкогольного опьянения. Этот результат следовало признать интересным, поскольку в апартаменте Бойер ни початой бутылки, ни бокала с остатками вина полицейские не нашли — преступник, по-видимому, озаботился сокрытием того, что распивал с жертвой спиртное незадолго до расправы.

Работа криминалистов с деформированными пулями привела к весьма важному результату. Рассмотрев все мыслимые варианты, эксперты пришли к выводу, что убийца, скорее всего, располагает револьвером «Smith & Wesson». 38/44 — широко распространённым оружием, выпускавшимся с 1930 года. Штатным патроном для такого пистолета является патрон.38 special, собственно, под этот патрон упомянутый револьвер и разрабатывался [если точнее, то модернизировался старый, но эти детали сейчас совершенно неважны]. Однако у преступника не было штатных патронов.38 special, и он использовал вместо них патроны.357 magnum. Кажущаяся разница калибров -.38 и.357 — смущать не должна, в действительности речь идёт о 9-миллиметровых пулях, диаметр которых различается во втором знаке после запятой. Другими словами, ввиду близости калибров пуль (то есть их поперечных диаметров) они взаимозаменяемы, но… — и вот тут начинается самое важное — упомянутые патроны имеют разные длины. Патрон.38 special имеет длину 39,4 мм, а.357 magnum — на 1 мм длиннее.

По этой причине убийца не мог снарядить патронами.357 magnum свой «Smith & Wesson» — барабан банально не встал бы на место. Чтобы обеспечить закрытие барабана, преступник попросту сточил напильником носики пуль. Да-да, вручную снял один миллиметр или даже более, так, чтобы гарантированно обеспечить нужный результат и чтобы в самый ответственный момент слишком длинный патрон не помешал перезарядке револьвера.

Пули.357 magnum не оживальной формы, то есть, выражаясь просторечно, они не остроносые, а затупленные. В первом приближении их можно уподобить бочонку. Они оболочечные, то есть их свинцовое наполнение влито в тонкий медный корпус. Последний повышает устойчивость формы при попадании пули в преграду и тем самым увеличивает её способность пробивать эту самую преграду. При стачивании носовой части пули преступник удалил медную оболочку и тем самым уменьшил способность пули сохранять форму при приложении осевой нагрузки. Именно удалением медной оболочки с носовых частей обоих пуль и объяснялась их необычная деформация при столкновении с толстыми костями черепа.

Однако это было не всё! Патроны.357 magnum при стрельбе из пистолета с традиционным стволом длиной 5 или 6,5 дюймов [13 и 17 см соответственно] обеспечивали пуле высокую энергию — более 400 Дж. Пуля с такой энергией должна была пройти через голову навылет. Однако то, что в случае убийства Нэнси Бойер этого не случилось, косвенно свидетельствовало о наличии у преступника пистолета с коротким стволом. Теорема Лямэ-Гадолина — главная теорема внутренней баллистики — указывает на существование прямой зависимости дульной энергии пули или снаряда от длины канала ствола. Поскольку «Smith & Wesson». 38/44 массово выпускался со стволом длиной 4 дюйма (10 см), эксперт предположил, что именно такой револьвер находится в распоряжении убийцы.

Итак, убийца Нэнси Бойер, по мнению криминалистов, снаряжал пистолет патронами.357 magnum с кустарно сточенными на миллиметр или более пулями, а в качестве оружия с большой вероятностью использовал револьвер «Smith & Wesson». 38/44 со стволом 10 см.

Это была по-настоящему ценная ориентирующая информация, причём получена она была при наличии минимума исходных данных — эксперты не располагали стреляными гильзами и не видели оружия, из которого стрелял убийца. Тем не менее, они довольно много рассказали о вооружении разыскиваемого преступника.

В этом месте самый проницательный читатель может задать вопрос: совпали ли пули, убившие Нэнси Бойер, с пулями, убившими Джеймса Баркера и Пэни Касбарьяна? Это очень уместный и своевременный вопрос. Ведь именно Баркер сообщал начальнику столичной полиции Келли о появлении в городе Джозефа Медли, а кроме того, все упомянутые жертвы погибли от двух выстрелов в голову. Однако поспешим дать правильный ответ — в упомянутых преступлениях использовалось разное оружие. Баркер и Касбарьян были убиты выстрелами из пистолета 25-го калибра (6,35 мм), не имевшего ничего общего с тем пистолетом, что использовался при расправе над Нэнси Бойер.

В тот же день — речь идёт о 9 марта 1945 года — в самом начале работы по установлению принадлежности отпечатков пальцев, найденных в апартаменте Нэнси Бойер, было сделано важное открытие. По заведённому тогда в столичной полиции правилу отпечатки пальцев с мест насильственных преступлений в первую очередь сравнивались с отпечатками проживавших там людей и после их исключения следовало сравнение с соответствующими отпечатками находящихся в розыске убийц и грабителей. Список кандидатов для первоочередной проверки, кстати, обычно бывал не очень велик — человек 10—15 — их «пальчики» проверялись в первые часы и уже после этого криминалисты приступали к последовательному исключению других потенциальных подозреваемых. В апартаменте Нэнси Бойер были зафиксированы более 300 достаточно качественных отпечатков пальцев и ладоней и уже в самом начале работы с ними, было сделано прелюбопытнейшее открытие — один из отпечатков, снятый с полированной поверхности кухонного шкафчика, совпал с отпечатком большого пальца Джозефа Медли.

Того самого грабителя, что обращался к Эдварду Баркеру с просьбой устроить приватную встречу с начальником столичной полиции Келли! Какой неожиданный поворот, правда? Буквально через час отпечатки сразу 3-х пальцев Медли были идентифицированы среди следов рук, оставленных на большом деревянном щите, служившим изголовьем кровати убитой женщины. А ещё через некоторое время с Джозефом Медли был связан ещё один — уже пятый! — отпечаток, на этот раз безымянного пальца левой руки. Таким образом к 10 марта было однозначно установлено, что опасный и жестокий преступник, чьё имя недавно всплывало при расследовании двойного убийства Баркера и Каспарьяна, бывал по месту проживания Нэнси Бойер [в этом месте следует заметить, что в годы Второй мировой войны криминалистические подразделения полиции крупных городов США перешли на круглосуточный режим работы, поэтому получение результатов в ночные или ранние утренние часы смущать не должно — обеспечивающие подразделения тогда не спали вовсе].

Получалось, что между двумя преступлениями — имеются в виду убийства Баркера и Касбарьяна и Нэнси Бойер — существовала непосредственная связь. Связь эта имела имя и фамилию — Джозеф Медли. О полученном результате немедленно было проинформировано ФБР.

Утром 10 марта пара специальных агентов Бюро приехала в апарт-комплекс «Washington House» и предъявила его работникам фотографию Джозефа Медли. Администратор, дежуривший в холле апартаментов в ночь на 6 марта уверенно опознал на предъявленной фотографии человека, явившегося к миссис Нэнси Бойер около полуночи. Дежурный остановил его на пути к лифту и задал несколько вопросов, мужчина ответил, что его ждёт Нэнси и он знает как к ней пройти. С улыбкой он предложил работнику апарт-комплекса пройти вместе с ним, чтобы удостовериться в том, что он не злоумышленник и его визит действительно согласован.

Что ж, это был отличный результат! Не прошло и двух суток с момента установления факта убийства, а правоохранительные органы уже получили прекрасного подозреваемого. Через несколько часов информация о том, что в ночь смерти Нэнси Бойер к ней приходил Джозеф Медли, была передана средствам массовой информации. А в Новый Орлеан и Чикаго полетели сообщения о подозрениях в причастности Медли к убийствам рыжеволосых женщин в этих городах и фотографии подозреваемого, которые надлежало предъявить для опознания работникам гостиниц, в которых произошли преступления.

В тот же день в Вашингтон пришла информация о результатах проведённых опознаний. Работники отеля «De Soto» в Новом Орлеане опознали в предъявленной им фотографии Джозефа Медли того самого «Ди Джея Стаффорда», в номере которого перед Рождеством 1944 года было найдено тело Лоры Фишер. Аналогичное опознание в Чикаго имело тот же результат — работники гостиницы «Atlantic» в один голос заявили, что Медли проживал у них под видом «Джея Ханны» и именно в его номере скончалась Бланш Циммерман.

Уже на следующий день — то есть 11 марта — фотографии Джозефа Медли опубликовали некоторые столичные газеты, поскольку предполагалось, что преступник может находиться в столичном регионе и жителей следовало предупредить об опасности этого человека. Очень скоро информация о жестоком убийце стала расходиться по стране подобно кругам по воде, и фотографии подозреваемого замелькали на страницах газет далёких от Вашингтона.

Одна из фотографий Джозефа Медли, появившаяся в американской прессе в первой половине марта 1945 года.

Что последовало далее?

Проводившаяся в то же самое время проверка столичных отелей также принесла результат. Выяснилось, что Джозеф Медли проживал в столичном отеле «Annapolis» с 22 февраля по 6 марта. Он поселился в гостинице, записавшись в гостевом журнале под фамилией «Эль-Эй Мишер» («L. A. Misher»). Его очень хорошо запомнили в гостинице, и на то имелись веские причины! Дело заключалось в том, что после вступления Соединённых Штатов во Вторую мировую войну был введён неслыханный прежде порядок оказания гостиничных услуг — до шести суток постояльцы жили как и прежде, а вот при необходимости задержаться на бОльший срок производилась постановка на учёт в территориальном полицейском органе. Причём постановка эта имела некоторые нюансы, и если командированные могли продлить проживание, то отдыхающим не всегда получалось это сделать. Чтобы избежать лишнего общения с полицейскими и упредить возможное недовольство клиентов, работники отелей просто не селили людей более чем на шесть суток. Это была сильно упрощённая копия советской паспортной системы, призванная привлечь внимание правоохранительных органов к лицам, демонстрирующим подозрительный интерес к районам, чувствительным с точки зрения безопасности.

Когда «Эль-Эй Мишер» 22 февраля поселился в «Annapolis» -е, его сразу предупредили об ограничении срока пребывания в отеле шестью сутками. Он спорить не стал, но по истечении отведённого срока из отеля не выехал. 1 и 2 марта он уходил из отеля, уклоняясь от общения с его работниками, самое смешное заключалось в том, что после 28 февраля он жил без оплаты! В конце концов 3 марта заместитель управляющего Эдвин Пирс лично явился в номер «Эль-Эй Мишера», дабы выселить того из отеля и получить просроченную оплату. Однако ничего из этого не вышло! Мистер «Мишер» предъявил Пирсу некий латунный жетон и заявил, что является заместителем директора «Вашингтонского полицейского бюро» (WPB) и остановился в «Аннаполисе» по той причине, что принимает участие в работе полицейской конференции, проходящей в столице. И сообщать в полицию о его задержке нет смысла, поскольку он сам из полиции… А что касается просроченной оплаты, то это, конечно же, досадная невнимательность и усталость, он в течение четверти часа спустится к администратору и заплатит, сколько должен.

«Мишер» оказался настолько убедителен, что Эдвин Пирс, человек, вообще-то, немолодой и умудрённый опытом, ему поверил безоговорочно. Его даже не смутило то, что он никогда не слышал о существовании «Вашингтонского полицейского бюро» — про Департамент полиции знали все, а вот про это бюро… В общем, Пирс расшаркался перед уважаемым гостем, извинился и ушёл. А через неделю перед ним появились сотрудники ФБР, сунули под нос полдюжину фотографий неких мужчин, и на одной из них он узнал «Эль-Эй Мишера». А потом узнал, что на самом деле это убийца Джозеф Медли.

Кстати, Пирс разговаривал с Медли спустя лишь несколько часов с момента убийства Нэнси Бойер. Убийца оказался до такой степени спокоен и уверен в себе, что не покинул гостиницу после разговора с заместителем директора — нет! — он спустился к администратору и оплатил проживание до 6 марта. И только в тот день выехал из отеля. Каков?!

Помимо Эдвина Пирса с преступником в «Аннаполисе» контактировали и некоторые иные лица, в частности, сосед по этажу Уилльям Данн и администратор Винни Мэйфилд. Все они уверенно опознали его по фотографиям, и можно было не сомневаться в том, что преступник действительно проживал в этом отеле.

Джозеф Медли. Это одна из многих фотографий опасного преступника, появившихся в американской прессе в конце марта и в апреле 1945 года.

В тот же день 10 марта работники двух столичных ломбардов опознали в Джозефе Медли человека, сдававшего им женские вещи. В один из ломбардов он сдал женское пальто с лисьим воротником и четыре перстня невысокой ценовой категории, а в другой — короткую женскую кожаную куртку также с лисьим воротником и два золотых кольца. В обоих случаях он представлялся «Джоном Ханной из Техаса». Работники ломбардов в точности опознания не сомневались. Как показала последующая проверка, сданные Джозефом Медли женские вещи не принадлежали ни одной из известных его жертв. Это наводило на мысль о неполноте известного правоохранительным органам списка таковых.

Убийца вряд ли оставался в Вашингтоне после того, как его фотографии появились в местной прессе — это было бы сущим безумием с его стороны — а стало быть, его поиск необходимо было переносить в иные регионы. Мог ли он забиться в какую-то глухомань, чтобы переждать острую фазу розыска? Это казалось маловероятным, Медли явно любил комфорт и удобства, а кроме того, легенда командированного человека — бизнесмена или чиновника, неважно! — отлично объясняла многие детали, которые могли бы насторожить окружающих [например, отсутствие личного автомобиля или невозможность позвонить ему по домашнему телефону]. Но крупные хорошие гостиницы находятся в крупных городах, не так ли? Значит, в крупных городах его и следовало искать…

Директор ФБР Гувер, узнав о том, что Медли уверенно связывается с убийством по меньшей мере трёх женщин, а кроме того, обоснованно подозревается в убийствах Баркера и Касбарьяна, распорядился организовать розыск преступника по всей стране. То, что последовало во второй декаде марта 1945 года, породило у ветеранов ФБР аналогию с охотой на «врага общества №1» Джона Диллинджера, организованную 11-ю годами ранее. Ориентировки на Джозефа Медли в первой половине дня 11 марта получили не только 3400 полицейских и шерифских подразделений по всей территории страны, но и более 10 тысяч частных детективных агентств, постов миграционной службы, отделений Секретной службы, а кроме того, компании, управлявшие отелями во всех городах Соединённых Штатов с численностью жителей 50 и более тысяч человек.

Сети были расставлены так быстро и столь широко, что преступник не мог в них не попасть. В те дни его мог бы спасти лишь чудесный случай или интуиция. У некоторых преступников есть удивительный дар чувствовать нависшую угрозу, но Медли к числу таковых не принадлежал. Судя по всему, он даже не подозревал о том, что привлёк к себе внимание ФБР и что его причастность к убийству Нэнси Бойер не является для правоохранительных органов тайной.

В скором времени стала поступать важная информация. Сотрудники ФБР в городе Питтсбурге, штат Пенсильвания, выяснили, что Медли в местном магазине 8 марта приобрёл новый костюм за 39$ и пальто за 37,5$. Продавец Льюис Адельман (Lewis Adelman) уверенно опознал Медли по фотографии. Питтсбург являлся «малой родиной» Медли, и его появление там можно было считать в каком-то смысле предсказуемым — в Питтсбурге он мог отдохнуть и обсудить планы с давними корешами, такими, в чьей надёжности не сомневался. При этом Медли вряд ли стал бы совершать новое преступление в Питтсбурге, в его положении было бы разумно не привлекать внимание «законников» к этому городу. Чтобы совершить новое преступление, он, скорее всего, пожелает отправиться в другое место.

Утром 16 марта территориальное подразделение ФБР в городе Сент-Луис, штат Миссури, получил сообщение из отеля «Джефферсон», работники которого опознали в только что поселившемся в номере 778 Джеймсе Ханане (James H. Hanan) разыскиваемого Джозефа Медли. Сначала сотрудники Бюро прибыли в гостиницу и убедились в том, что Ханан действительно является Джозефом Медли — и это оказалось именно так. После этого информация об опознании разыскиваемого ушла в Вашингтон, в штаб-квартиру спецслужбы, и оттуда пришла команда готовиться к захвату преступника, но не проводить его самостоятельно, а ждать прибытия из Вашингтона «летучего отряда», который и проведёт операцию. В полученном из столицы ответе особо подчёркивался запрет на ведение слежки за Медли при его перемещениях по городу — опытный бандит мог обнаружить наружное наблюдение и пустить в ход оружие. Даже если преступник выйдет из гостиницы, он вернётся за вещами обратно — вот тогда-то его и следует арестовать!

В течение дня был расселён 7-й этаж отеля. Номера по соседству с номером 778 заняли сотрудники ФБР. Самого Медли в гостинице не было — тот вышел в город вскоре после заселения, и никто не знал, когда же он возвратится. Вечером в отеле появились сотрудники Бюро, прибывшие из Вашингтона, среди них были две женщины — им предстояло занять места в холле отеля, дабы обнаружить преступника на подходе к лифтам.

Джозеф Медли появился в 00:30 уже 17 апреля. Он вошёл в двери отеля в обществе крупной рыжеволосой женщины средних лет. Он явно имел большие планы на предстоящую ночь. При его появлении сотрудница ФБР, изображавшая администратора, позвонила наверх и предупредила коллег, что Медли следует в свой номер не один. На 7-м этаже сотрудники ФБР расположились сообразно заблаговременно разработанному плану — так, чтобы преступник не мог их заметить, находясь в лифте. Едва только Медли вышел из лифта, придерживая женщину под локоть, как мужчины в чёрных костюмах вскинул автоматы. Через секунду женщину отвели в сторону, а Джозефа уложили на ковровую дорожку лицом вниз. Ещё через пару секунд из кармана его пальто был извлечён револьвер «Smith & Wesson». 38/44 с коротким стволом (~10 cм).

В барабане пистолета находились три патрона калибра.358 со сточенными носиками пуль. Это было попадание в «десятку» — это оружие и его необычные патроны крепко привязывали Медли к убийству Нэнси Бойер, хотя сам преступник вряд ли это понимал. Если бы понимал, то избавился бы от оружия в первую очередь! Медли поставили на ноги, вернули на голову шляпу и застегнули наручники таким образом, чтобы руки находились на животе, поверх перебросили пальто, скрыв тем самым наручники от глаз посторонних. Медли был несколько раз сфотографирован, и эти снимки впоследствии переданы представителям прессы.

Джозеф Медли после ареста в ночь на 17 марта 1945 года в отеле «Джефферсон» в городе Сент-Луис.

Джозеф оказался немало потрясён произошедшим, и его можно понять — переход из состояния мачо в положение тюремного узника оказался внезапен, очень скор и крайне неприятен для самолюбия. Но следует отдать должное самообладанию этого негодяя — он быстро взял себя в руки и уже буквально через 10 минут принялся шутить с охранявшими его сотрудниками ФБР. Ему никто ничего не сказал о подозрениях в его причастности к убийству Нэнси Бойер, сам же Медли газет не читал и не догадывался о том, что разыскивают его именно за убийство, а вовсе не за побег из мичиганской тюрьмы.

Но именно о побеге его и стали расспрашивать сотрудники Бюро. Медли с улыбкой отмахнулся: «Побег из тюрьмы Джексона был пустяком» («Escaping Jackson prison was a cinch!»). При осмотре вещей Джозефа была обнаружена длинная пилка для ногтей с хорошо заметными рыжими полосами. Джозеф признался, что именно этой пилкой он стачивал носики пуль, и пояснил, что при его образе жизни совершенно необходимо иметь наготове пистолет с несколькими пулями в барабане. Это было очень опасное в его положении признание, но Медли явно не отдавал себе в этом отчёт.

В одном из двух чемоданов Джозефа была найдена шуба, впоследствии опознанная как принадлежавшая Нэнси Бойер. Кстати, как выяснилось чуть позже, один из двух чемоданов, с которыми Медли заехал в гостиницу, также пропал из апартамента убитой женщины.

Преступнику был задан вопрос о его знакомстве с женщиной, которую тот держал под руку в момент ареста. Медли с улыбкой ответил, что не помнит точно её имени — то ли Пэм, то ли Пэт — но «этих» женщин можно называть любым именем, и они будут отзываться. Разговор о его спутнице, казалось, улучшил настроение арестованного. Он словно бы между делом несколько раз упомянул, что любит «рыженьких». Это признание тоже следовало признать довольно неосторожным в его положении.

Медли настаивал на том, что познакомился со своей спутницей менее чем за час до ареста. То же говорила и сама женщина, немало потрясённая разыгравшейся на её глазах сценой. Сотрудники ФБР допрашивали её около полутора часов; в конце концов она сумела убедить их в том, что между ней и арестованным не существует никакой связи. Около 2 часов пополуночи её отпустили. Имя и фамилия спутницы Медли никогда не разглашались, но известны несколько её фотографий, сделанных репортёрами той ночью.

Рыжеволосую женщину, сопровождавшую Медли, сотрудники ФБР отпустили около 2-х часов пополуночи после допроса. Быстро выяснилось, что это случайная знакомая преступника, не имевшая понятия о том, в обществе какого человека она явилась в отель «Джефферсон». Сообщение о том, что её спутник убивает рыжеволосых, поразил женщину, она вышла из отеля вся в слезах, и именно в ту минуту её запечатлели фотокамеры репортёров, уже осведомлённых к тому времени о проводимой ФБР специальной операции.

Итак, Медли попал в руки Закона. Самая масштабная со времён охоты на Диллинджера операция ФБР по розыску особо опасного преступника завершилась триумфальным успехом.

И что же далее?

Коронер округа Колумбия Дональд Магрудер (Donald A. Magruder) сделал заявление для прессы, в котором сообщил, что не видит оснований для спешки своего ведомства и теперь, когда Медли арестован в Сент-Луисе, готов подождать до его экстрадиции в Вашингтон. А Эдгар Гувер, глава ФБР, в свою очередь заявил, что Медли необходимо экстрадировать в округ Колумбия и Бюро в кратчайшее время займётся оформлением надлежащего запрос.

Джозеф Медли по прибытии в тюрьму Департамента полиции Сент-Луиса был дактилоскопирован, и отпечатки его пальцев и ладоней немедленно были оправлены в Вашингтон. В апартаментах Нэнси Бойер криминалисты зафиксировали более 300 полных или частичных отпечатков рук, из них 17 совпали с отпечатками Медли. Эти улики намертво привязывали преступника к месту совершения преступления, теперь Медли не мог утверждать, будто не бывал в апартаментах Нэнси Боейер.

На следующий день после ареста, то есть 18 марта, Джозеф Медли был допрошен. Он явно полагал, что сотрудников ФБР будут интересовать обстоятельства его побега из тюрьмы в Мичигане, а потому от вызова адвоката отказался. Дескать, вина за побег очевидна, и я её признаю, а других преступлений я не совершал; и для чего мне в таком случае адвокат? Однако допрос очень быстро с обсуждения деталей побега переключился на похождения Джозефа Медли в Вашингтоне. Тот если и насторожился, то постарался вида не подавать и непринуждённо отвечал на адресованные ему вопросы.

По его словам, в январе 1945 года он приехал в Вашингтон, чтобы продать кое-какие ювелирные изделия, имевшиеся в его распоряжения. Как они попали к нему, он в силу некоторых обстоятельств сообщить не мог, но заверил допрашивавших, что эти вещицы имели не криминальное происхождение. Затем он уехал из столицы, около полутора месяцев путешествовал по восточным штатам, но 22 февраля возвратился в Вашингтон и поселился в отеле «Аннаполис». Поскольку Медли, по его словам, скучал без женского общества, он озаботился поиском «приличной» девушки, с каковой и познакомился в ресторане 25 февраля. Они провели несколько дней вместе вплоть до отъезда Джозефа 6 марта.

Сразу внесём необходимую ясность — преступник назвал имя и фамилию женщины, о которой рассказывал, и последующая проверка показала, что та жива и здорова.

Тогда Джозефа попросили рассказать о его знакомстве с Нэнси Бойер, Джозеф призадумался. Осведомлённость допрашивавших, по-видимому, неприятно его поразила. Он заявил, что знакомством с Бойер обязан своей подружке, которая, узнав, что Медли любит карты, привела его на игру, устроенную Нэнси. Познакомив их, подруга ушла, а Медли остался и принял участие в игре, которая продолжалась до утра, часов до 5 или чуть долее. В ту ночь он представлялся «Джозефом Фишером», поскольку в силу понятных причин не мог назвать себя настоящей фамилией. Очевидно, речь шла об игре, устроенной в ночь на 27 февраля. После игры Нэнси Бойер пригласила своего нового знакомого в гости. Они понравились друг другу, и неудивительно, что их общение в то утро оказалось очень интимным. Впрочем, без каких-либо обязательств, поскольку миссис Бойер не желала сковывать себя отношениями с одним мужчиной.

Это был хорошо продуманный ответ в том смысле, что Медли предложил убедительное объяснение происхождению своих отпечатков пальцев на месте убийства на тот случай, если дело дойдёт до выяснения такого рода деталей.

Следующий вопрос касался того, встречался ли арестованный с Нэнси Бойер ещё раз? Медли ответил положительно, рассказав, как ранним утром 6 марта явился к Нэнси, чтобы вместе позавтракать. Около 7 часов утра они вместе вышли к поджидавшему их такси и отправились в ресторан «O’Donnells» — это заведение высшей ценовой категории, в которое солидному джентльмену не стыдно было пригласить даму. Войдя в холл, они узнали, что ресторан закрыт, при этом такси Медли уже отпустил. Парочка направилась по Ист-стрит к Пенсильвания-авеню, где был открыт ресторан «Child’s», там они и позавтракали. Медли попросил официанта вызвать такси, и примерно в 08:30 они вышли из ресторана и сели в машину. Автомобиль буквально за 10 минут доехал до апартаментов, и Нэнси вышла. Медли не стал подниматься к ней, они тепло попрощались, условившись повидаться во время следующего приезда Джозефа в столицу. После этого Медли направился в отель «Annapolis» и лёг спать. Его оплаченное время заканчивалось в полдень, и он вышел из номера буквально без пяти минут двенадцать.

Показания преступника были надлежащим образом зафиксированы, после чего сотрудники ФБР сообщили арестанту, что тот будет обвинён в убийстве Нэнси Бойер, ему предстоит экстрадиция в Вашингтон, если только он не согласится отправиться в столицу добровольно, и, вообще, ему следует озаботиться приглашением адвоката. Услыхав такое, Джозеф крепко задумался… Неверно говорить, будто он заволновался или явно испугался — нет, Медли держался в те дни с полным самообладанием! — но услышанное явно испортило ему настроение и заставило надолго замолчать.

Как догадается всякий проницательный читатель, Джозеф Медли от добровольной экстрадиции в округ Колумбия отказался, и в расследовании возникла месячная пауза, связанная с оформлением соответствующего судебного приказа. Между тем эта вынужденная пауза отнюдь не остановила расследование двойного убийства Эдварда Баркера и Пэни Касбарьяна, которое окружная прокуратура проводила без оглядки на расследование убийства Нэнси Бойер. Хотя Джозеф Медли вступал в контакт с Баркером и в момент убийства последнего находился в Вашингтоне, никаких улик, указывающих на то, что это именно он расправился с мужчинами в трейлере, не имелось. Касбарьян и Баркер были убиты выстрелами из пистолета 25-го калибра, и правоохранительным органам ничего не было известно о наличии такого пистолета в распоряжении Медли. Отпечатков его пальцев в трейлере, явившемся местом совершения преступления, не оказалось. Ценных вещей, взятых грабителем — речь идёт о перстне с 3-каратным бриллиантом и золотых часах — никто в руках Медли не видел. В общем, его причастность к двойному убийству была далеко не очевидна и требовала отдельного доказывания, а потому лейтенант Роберт Мюррей и сержант Эдгар Скотт вели поиск убийцы так, словно никакого Медли не существовало в природе.

Проверяя деловые записи Баркера, детективы составили список подозрительных сделок, то есть купли-продажи предположительно угнанных автомашин. Сделок таких было вроде бы немного — что-то порядка 70 за четыре года, и отнюдь не все они в действительности были связаны с угонами — но получившийся список требовал проверки. В течение марта Мюррей и Скотт совершили три продолжительных поездки, проверяя связи Баркера в различных регионах — Нью-Джерси, Иллинойсе и Флориде. Все поездки оказались безрезультатны, и детективы вообще не были уверены в том, что смотрят в правильном направлении, ведь до ограбления Баркера вполне мог додуматься не какой-то заезжий бандит, а некто из числа местных уркаганов, тех, кто проживал в Вашингтоне. Тем не менее полицейские добросовестно тянули свою лямку, уповая на то, что в конце концов их упорство будет вознаграждено.

И вот в апреле свет в конце тоннеля вроде бы забрезжил. 3 апреля в Отдел расследования убийств столичной полиции позвонили коллеги из Департамента полиции города Атланта, штат Джорджия, и рассказали презанятную историю. В местной больничке лежал некий Уилльям Харрисон Фрейзер (William Harrison Frazier), недобрый молодец 27 лет, попавший на больничную койку отнюдь не по причине болезни, а ввиду собственной находчивости, если так можно выразиться, конечно же. Его задержали 1 апреля при попытке сдать в ломбард целый мешочек разного рода малоценных украшений, количество и качество которых наводило на подозрение об их краже из домов пожилых людей. Фрейзер явился в ломбард в обществе дружка и пожелал сдать что-то около двух десятков колечек, серёжек, кулонов и прочих украшений. В процессе оценки вещей между работником ломбарда и Фрейзером возник спор, последний стал «бычить», или, выражаясь просторечно, наезжать на оценщика, а тот не стал терпеть хамства сельского идиота и, увидев за витриной патрульного полицейского, жестом привлёк его внимание. Полицейский вошёл в ломбард и… далее стало по-настоящему весело!… друг Фрейзера, схватив лоток с украшениями, бросился бежать через дверь чёрного хода.

А полицейский выхватил револьвер и приказал Фрейзеру лечь на пол. Помните крылатую фразу из кинофильма «Берегись автомобиля»: «Вы убегаете, я догоняю»? Так вот этот полицейский никого догонять не стал, а удовлетворился задержанием Фрейзера, здраво рассудив, что тот, попав в окружную тюрьму, назовёт убежавшего приятеля.

Итак, 1 апреля — заметьте, в День дурака! — Уилльям Фрейзер был задержан до выяснения обстоятельств инцидента и, поскольку отвечать на вопросы полицейских отказался, отправился в камеру при Департаменте полиции. Это не окружная тюрьма — это те помещения, куда отправлялись лица, лишённые свободы на короткое время без оформления ордера на арест. Кстати, в тот день он даже имя своё назвать отказался, и скоро стало ясно почему… На следующий день выспавшийся на голых досках и явно посвежевший Уилльям Фрейзер попросился на допрос. Его вывели из камеры, отвели к дежурному детективу и на пару минут оставили перед дверью кабинета. Оставшись без присмотра, задержанный принялся открывать наручники имевшейся при нём отмычкой. В качестве таковой выступал Г-образный ключик под 6-гранные мебельные винты — эту маленькую «приблуду» Фрейзер прятал в поясе штанов, и полицейские при личном обыске задержанного её не обнаружили. Уилльям, по-видимому, рассчитывал снять наручники, смешаться с многочисленными посетителями, находившимися в просторном холле, и спокойно выйти из здания, но местные полицейские были знакомы с такого рода фокусами. Открыть наручники они ему не позволили, и в процессе завязавшейся борьбы Фрейзер не придумал ничего умнее, как засунуть отмычку в рот… Зачем он это сделал, чего хотел добиться — непонятно, но в конечном итоге он железку проглотил.

Ввиду её необычной формы удалить импровизированную отмычку из желудка посредством провоцирования рвоты не удалось. Полицейские вызвали «скорую помощь», и находчивый глотатель мебельных ключей поехал в больничку.

В автомобиле «скорой помощи», думая, что скоро умрёт, Уилльям Харрисон Фрейзер назвал себя. Если верить его заявлению, он был родом из города Бриджуотера, штат Коннектикут, а в Атланту прибыл из Вашингтона, столицы Соединённых Штатов. Мужчина, приходивший вместе с ним в ломбард и сбежавший оттуда с драгоценностями — его младший братишка Джордж Альберт Фрейзер (George Albert Frazier), 23-х лет.

Выслушав эту эпическую и в высшей степени интересную историю, лейтенант Роберт Мюррей поинтересовался у коллег из Атланты, для чего они всё это ему рассказывают? Дескать, придурок, проглатывающий отмычку, заслуживает громких и продолжительных аплодисментов, переходящих в овации, но зачем с эдакой новостью звонить в Отдел расследования убийств столичной полиции?!

Услышанный ответ заставил лейтенанта обо всём позабыть. Детектив из Атланты заявил, что в конце февраля они получили из Вашингтона ориентировку на необычный мужской перстень с 3-каратным бриллиантом, так вот оценщик из ломбарда заявил во время допроса, что среди дешёвой бижутерии, предъявленной ему Фрейзером, имелся интересный перстень, отвечавший этому описанию. Он не успел его толком рассмотреть, поскольку возник спор с владельцем вещей, но колечко весьма напоминало то, что разыскивала столичная полиция.

В этом месте необходимо пояснить, что именно имелось в виду. Обычно камни в перстнях фиксируются специальными усиками-зажимами, которые называются крапанами, в зависимости от размера и формы камня их может быть от четырёх до шести штук. Но в похищенном кольце Эдварда Баркера крапанов не было, поскольку крепление это не очень надёжное и для большого камня подходит плохо. Перстень Баркера был сделан таким образом, что бриллиант вставлялся в него снизу и удерживался по всему своему периметру тщательно подогнанным выступом, отчего поверхность драгоценного камня была практически заподлицо с верхней поверхностью перстня. Такое крепление не являлось уникальным, но оно визуально резко отличалось от крепления посредством крапанов, и потому неудивительно, что на него обращали внимание.

Так вот оценщик из ломбарда в Атланте рассказал опрашивавшим его детективам, что среди почти двух десятков малоценных украшений, показанных Фрейзером, имелся перстень с большим светло-зелёным камнем, укреплённым заподлицо с поверхностью кольца. А принимая во внимание, что Фрейзер, по его собственным словам, приехал из Вашингтона…

Мюррей и Скотт, бросив все дела, прыгнули в поезд и утром следующего дня уже были в столице Джорджии. Уилльям Фрейзер, увидев перед собой детективов из Вашингтона, отчётливо напрягся и отказался отвечать на вопросы. В другой обстановке полицейские поговорили бы с ним, быть может, без особых церемоний и хорошенько наподдали — это дозволялось практикой того времени — но Фрейзер находился в больнице с железкой в животе и к нему никак нельзя было применить силу. При поддержке местной полиции детективы постарались установить связи Фрейзера в Атланте и отыскать сбежавшего братца. Одновременно с этим проводилась определённая работа и столичной полицией, ей предстояло выяснить, когда Уилльям Фрейзер был в Вашингтоне и с кем там контактировал.

Поступавшие сведения казались обнадёживающими. Выяснилось, что Уилльям действительно прибыл в Атланту вместе с младшим братом Джорджем, который после инцидента в ломбарде моментально покинул город, даже не забрав из меблированных комнат собственный чемодан. Торопился, видимо, и чего-то испугался… И в Вашингтоне оба брата действительно побывали — детективы отыскали место, где в последней декаде марта парочка прожила неделю. Удалось также установить, что младший братец использовал разные имена и предъявлял разные документы, иногда он представлялся «Чарльзом Гарольдом Фрейзером», а иногда выступал под личиной «Джона Уилсона». По всему было видно, что братья Фрейзеры хотя и были молоды, но определённый криминальный опыт получили и соответствующие связи завели.

Уилльям Харрисон Фрейзер, 27-летний уголовник из Коннектикута, оказался тем человеком, которого в начале апреля 1945 года Отдел расследований убийств полиции Вашингтона связал с убийством Эдварда Баркера и Пэни Касбарьяна. Сообщником Уилльяма явился его младший брат, 23-летний Джордж, пустившийся в бега и тогда же перешедший на нелегальное положение.

Однако через несколько дней напряжённых розысков и сбора информации надежда на скорое раскрытие двойного убийства на 14-й стрит растаяла. Из Коннектикута пришёл меморандум тамошней уголовной полиции, сообщавший, что Уилльям Фрейзер до 2 марта 1945 года находился в тюрьме штата Флорида в городе Райфорд (Raiford), где отбывал срок за вооружённое ограбление. В тот день он сбежал, но представлялось очевидным, что вечером 23 февраля он никак не мог убить Баркера и Касбарьяна. Кроме того, оба брата — Уилльям и Джордж — являлись запойными алкоголиками и в состоянии делирия попадали в психиатрические лечебницы. В роду Фрейзеров были и сумасшедшие, и самоубийцы, так что братишки имели весьма и весьма отягощённую наследственность, и присущие им психиатрические проблемы заставляли самым критическим образом относиться ко всем их словам и поступкам.

10 апреля журналисты узнали о существовании братьев Фрейзер и бросились за комментариями к руководителям столичного сыска. Инспектор Барретт благоразумно уклонился от каких-либо объяснений, а его заместитель капитан Клайд Стрейндж (Clyde Strange) был вынужден признать, что данное направление расследования и впрямь казалось поначалу очень перспективным, но сейчас оно во многом утратило актуальность. Ясно, что старший из братьев Фрейзер во время убийства Баркера и Касбарьяна находился в тюрьме и не мог принимать участие в этом преступлении, а причастность младшего в силу определённых обстоятельств представляется маловероятной. Розыск Джорджа Фрейзера продолжается, и после его поимки полиция рассчитывает добиться полной ясности в этом вопросе.

Так в общих чертах выглядела обстановка на середину апреля 1945 года. Хотя Джозеф Медли отказался добровольно возвращаться в Вашингтон, федеральный судья по запросу ФБР принял решение о принудительной экстрадиции буквально за 10 минут. Судебный приказ на пишущей машинке печатался дольше, чем судья рассматривал это дело. В годы Второй мировой войны федеральные судьи обрабатывали все обращения ведомства Гувера с минимальными проволочками.

Репортёрам удалось сфотографировать Джозефа Медли 6 апреля 1945 года, когда тот в сопровождении сотрудников ФБР направлялся в суд для слушания дела об экстрадиции в Вашингтон. Руки преступника были прикованы к рукам сопровождающих агентов и потому, дёрнувшись, он не смог ни закрыть лицо, ни надвинуть шляпу. Он лишь нелепо дёрнулся, пригнулся и… попал в объективы фотокамер.

Медли пригласил для собственной защиты адвоката Джеймса Хьюгса (James K. Hughes), довольно известного в столице юриста. Честно говоря, даже удивительно, как он смог заполучить такого специалиста, поскольку жил Медли на широкую ногу и привычки откладывать деньги на чёрный день не имел. Хьюгс отметился в большом количестве довольно примечательных судебных процессов, и фамилия его не раз попадала на страницы прессы. В январе 1933 года он защищал Рассела Смизерса (Russell W. Smithers), члена банды энергичных и наглых автоугонщиков, получивших весьма своеобразную известность после нападения 30 марта 1932 года на полицейского детектива-сержанта Говарда Огле (Howard Ogle). Детектив не стал прибегать к помощи оружия и попросту избил троих преступников и наверняка сдал бы всю эту компанию в кутузку, но одному из них — 25-летнему Фрэнсису Мальвеву — удалось завладеть пистолетом детектива и под угрозой оного бежать самому и спасти товарищей. Впоследствии эта банда продолжала совершать нападения на автотранспорт в окрестностях столицы и осенью 1932 года даже угнала военный грузовик, сильно избив находившегося за рулём водителя.

За год до описываемых событий — в мае 1944 года — Хьюгс оказался в числе адвокатов 67-летнего Роберта Миллера (Robert I. Miller). Последний сам являлся известным адвокатом, и притом одним из старейших в Вашингтоне, но по игре случая оказался в эпицентре крайне необычной криминальной драмы. Дело заключалось в том, что 21 февраля 1944 года в автомашине Миллера от огнестрельного ранения скончался доктор Джон Линд (John E. Lind), кроме того, рядом с ним находился как владелец автомашины, так и Маргарита Миллер (Marguerite Miller), жена последнего. При этом оружия в салоне автомашины не оказалось, но нашлись свидетели, которые видели, как Роберт Миллер выбрасывал на тротуар… нет, не оружие, а большой конверт. Жена Миллера, разумеется, отказалась свидетельствовать по делу мужа, а сам Миллер, будучи опытнейшим уголовным адвокатом, пустился на всевозможные ухищрения, призванные запутать следствие. Он настаивал на потере памяти, симулировал душевное расстройство — а может быть, и не симулировал, кто знает?

История убийства Джона Линда чрезвычайно интересна, причём не столько детективной составляющей, сколько бытописательной. Там и интересная коллизия, и интересные персонажи, и поведение этих самых персонажей чрезвычайно занимательное… Может быть, я найду время и напишу подробный очерк о событиях 21 февраля 1944 года и о том, что последовало далее, но сейчас нас интересует нюанс, связанный с привлечением к защите Миллера его коллеги по адвокатскому цеху Джеймса Хьюгса. Став обвиняемым в убийстве, Миллер получил возможность пригласить для своей защиты лучших столичных юристов — он располагал для этого и средствами, и необходимыми связями, ему никто из адвокатов не отказал бы. Тот факт, что членом бригады его защитников стал Джеймс Хьюгс, однозначно свидетельствует о его репутации в профессиональном сообществе и высоком мастерстве.

Надо сказать, что и в последующие годы адвокат высоко ценился за свои знания и опыт. Излагая последовательность событий, я обычно стараюсь не забегать вперёд, дабы не отягощать читателя послезнанием, но в данном случае этим правилом можно пренебречь и сообщить, что спустя несколько лет после описываемых событий — в мае 1952 года — Джеймс Хьюгс принял на себя защиту крупного подпольного столичного букмекера по фамилии Клемент (Clement). Последний также имел возможность выбирать лучших защитников и не испытывал материальных затруднений, но выбор свой остановил именно на Хьюгсе. Это также в известной степени характеризует как самого Хьюгса, так и его деловую репутацию.

Джозеф Медли и его защитник Джеймс Хьюгс во время заседания коронерского жюри по факту смерти Нэнси Бойер.

В самом начале своей работы с подзащитным Хьюгс рекомендовал Медли один раз ответить на вопросы детективов, мотивируя это тем, что полный отказ от дачи показаний будет способствовать формированию негативного отношения к нему во время судебного процесса. На месте Медли было бы разумно изложить свою версию событий и более от неё не отступать. Следуя совету адвоката [и в его присутствии] Джозеф Медли 25 апреля ответил на вопросы детективов столичной полиции и помощника окружного прокурора Дэниела Мейхера (Daniel Maher). Арестант отказался обсуждать детали своего побега из тюрьмы в Мичигане, объяснив своё решение нежеланием тратить время на пустяки, ведь события в Мичигане находятся вне юрисдикции столичного правосудия. Однако он не отказался прояснить характер своих отношений с Нэнси Бойер.

Он радикально изменил показания, данные после ареста в Сент-Луисе. В новой версии воспоминаний он вообще не встречался с убитой женщиной утром 6 марта. В последний раз он видел её во время карточной игры, проходившей в апартаменте Нэнси в ночь на 5 марта. После окончания игры он ушёл в числе первых, то есть с Нэнси оставались три или четыре человека, которые видели его уход. Отвечая на вопрос о том, выиграл ли он или проиграл в ту ночь, Джозеф Медли заявил, что для него игра в карты — это отдых, а не способ заработка, обычно ему везёт, и он выигрывает, но если оценивать итог той игры, то он остался в «небольшом проигрыше». Сколько именно — он не помнил, но точно меньше 50$.

В ходе апрельских слушаний в ведомстве коронера Джеймс Хьюгс получил возможность составить довольно полное представление о той доказательной базе, которой располагала окружная прокуратура. Он услышал и о многочисленных отпечатках пальцев Медли, найденных в апартаменте убитой женщины — число таковых в конечном итоге достигло 17 — и о пулях с кустарно сточенной головной частью, и о пропавших вещах Нэнси Бойер. Правда, именно её вещи полиция и ФБР отыскать не смогли и, соответственно, они не смогли их связать с Медли, но зато с Джозефом были связаны иные женские вещи непонятного происхождения. Что, по мнению стороны обвинения, должно было доказывать присущую этому человеку привычку обворовывать знакомых женщин и впоследствии продавать краденое. Коронерское жюри под председательством коронера Дональда Магрудера (Donald A. Magruder) приняло вполне ожидаемый вердикт о доказанности факта умышленного убийства Нэнси Бойер и обоснованности подозрений в отношении Джозефа Медли — так что тут никакого сюрприза не последовало.

Адвокат, разумеется, понял, что обвинительный материал серьёзен и его подзащитному реально корячится посадка на «горячий стул», но чем сложнее казалась задача защитника, тем энергичнее Джеймс Хьюгс брался за её решение. Перво-наперво, он обратил внимание не жертву преступления, прекрасно понимая, что правоохранительные органы постараются не акцентировать внимание на негативных чертах её личности и поведения. Хьюгса ждали интересные открытия.

Он сделал то, с чем не справились ни полиция, ни ФБР — отыскал Гровера Бойера, бывшего мужа убитой. Вернее, не самого Гровера — того давно не было в живых — а следы этого человека в документах и свидетелей, которые помнили мужчину. Сразу стало ясно, почему его не могли найти в списках офицерского состава армии, авиации и флота — Гровер Кливленд Бойер являлся майором в той же степени, что и кардиналом папской конгрегации. К Вооружённым силам он не имел ни малейшего отношения и всю жизнь проработал плотником, а когда из-за развившегося тремора не смог держать в руках фуганок, то перестал работать вообще, спился и умер в полной нищете. Это был грубый и жестокий человек, заставлявший жену заниматься проституцией, и неудивительно, что Нэнси развелась с ним после полутора лет замужества. Тем не менее тот факт, что Нэнси на протяжении двух десятилетий своими россказнями о муже-«отставном майоре» обманывала окружающих, характеризовало и её саму не очень-то хорошо. Убитая женщина приписывала себе несуществующие добродетели, и Хьюгс, разумеется, был намерен использовать это обстоятельство в интересах своего подзащитного.

Немалый интерес адвоката вызвал и способ заработка Нэнси Бойер. Жульничество в карты не просто портит карму — нет! — подобная добыча денег может быть крайне неполезна для здоровья. Собрав сведения о знакомых убитой женщины и побеседовав с большинством из них, Джеймс Хьюгс установил, что некоторые из стародавних приятелей подозревали Нэнси в жульничестве, и по этой причине ей время от времени приходилось пускаться в весьма неприятные выяснения отношений. Прежние друзья, если этих людей можно назвать этим словом, не просто ругались с Нэнси, но и недвусмысленно угрожали. Энн Эллингтон (Ann Ellington), владелица антикварного магазина и частая участница «покерных вечеринок», при встрече с Хьюгсом рассказала тому о том, что в последние недели жизни Нэнси Бойер жила в сильном страхе из-за полученных угроз. Эллингтон не знала, кто именно угрожал Нэнси, но не сомневалась в объективном наличии опасности.

Это сообщение следовало признать очень полезным для защиты Медли. Ну, в самом деле, если женщина конфликтовала с широким кругом лиц, то почему следствие сосредоточилось на одном только Джозефе Медли? Даже если он сбежавший из тюрьмы уголовник, сие не превращает его в убийцу автоматически! Угрозы, полученные Нэнси Бойер в начале года, никак не могли быть связаны с Медли — ведь Нэнси пригласила его на покерную вечеринку в конце февраля и, стало быть, не чувствовала угрозы с его стороны! Но где же расследование этого направления? Почему полиция не назвала имя таинственного недоброжелателя убитой женщины? Может быть, полиция поспешила с выдвижением обвинений в адрес Джозефа и отрапортовала о раскрытии дела, которое в действительности не расследовано надлежащим образом?

Но это было не всё! Джеймс Хьюгс не зря ел свой адвокатский хлеб и не ограничился изложенным выше. Он пошёл дальше, весьма удачно запустив пластинку про манипулирование общественным мнением и неизбежную предвзятость присяжных. К концу апреля 1945 года пресса уже связывала Джозефа Медли с убийствами рыжеволосых женщин в Новом Орлеане, Чикаго и Вашингтоне — это казалось аксиомой, не требующей доказательств, но именно данный тезис адвокат и решил обыграть в интересах своего подзащитного. Хьюгс заявил — надо сказать, совершенно бездоказательно! — что легенда об «Убийце рыженьких» была вброшена в информационное пространство газетой «Washington Times-Herald», а стало это возможным потому, что владелица этой газеты Элеанор Паттерсон (Eleanor Pattterson) сама является рыжеволосой. Дескать, она особенно болезненно восприняла эту историю потому, что спроецировала её на себя. Выдуманная ею легенда — а это, по мнению адвоката, была именно бездоказательная легенда! — стигматизировала Джозефа Медли в глазах общественности и превратила его в монстра, каковым он в действительности не является. Можно ли будет рассчитывать на объективность жюри присяжных, если его члены будут судить Медли за одно убийство, но при этом помнить, что с ним якобы связаны ещё два убийства?

Это был очень хороший аргумент в том отношении, что он закладывал прекрасную базу для последующих апелляций. Хьюгс, будучи компетентным адвокатом, понимал всю серьёзность положения своего подзащитного и большую доказательную силу собранного против него обвинительного материала, а потому он предусмотрительно готовился к тем тяжбам, что должны будут последовать после обвинительного приговора. Который, скажем прямо, представлялся весьма и весьма вероятным.

Нельзя не сказать и о том, что прокуратура в свою очередь допускала возможность провала обвинения Джои Медли в убийстве Нэнси Бойер. Неблагоприятный исход мог последовать в силу самых разных причин, например, по причине отвода судьёй важнейших улик как недопустимых, либо представления защитой неких важных свидетелей, о существовании которых сторона обвинения пока что ничего не знала. Дабы исключить подобное развитие событий федеральная прокуратура озаботилась сбором материалов, способных связать Медли с убийствами рыжеволосых женщин в Новом Орлеане и Чикаго.

Для этого были проведены предварительные [по фотографиям] опознания Джозефа работниками отелей, в стенах которых произошли преступления, а также заказана почерковедческая экспертиза, доказавшая, что карточки, заполнявшиеся подозреваемыми в совершении убийств клиентами при заселениях в отели, исписаны рукой Медли и никого иного.

Записи, ставшие объектами почерковедческой экспертизы, проведённой при подготовке обвинения Джозефа Медли в убийствах Лоры Фишер и Бланш Циммерман. Вверху: карточка, заполненная от имени несуществующего Ди-Джея Стаффорда из Чикаго при поселении в отеле «Де Сото» в Новом Орлеане. В центре: карточка, заполненная от имени несуществующего Джея Ханана из Далласа, заполненная подозреваемым при поселении в гостинице «Атлантик» в Чикаго. Внизу: образец свободного (эталонного) почерка Джозефа Медли, полученный во время диктанта во время проведения экспертизы.

На процесс был назначен судья Алан Голдсборо (Alan Goldsborough), в прошлом крупный политик, член Демократической партии, занимавший 18 лет место в федеральном Конгрессе. В 1939 году он закончил парламентскую деятельность и избрался в судьи округа Колумбия. Для отставных политиков судейская работа являлась своего рода синекурой, то есть должностью уважаемой, весьма доходной, но не требующей напряжения ума и сил. Тем не менее Голдсборо отнёсся к назначению серьёзно и с большой тщательностью относился к работе с документами. На момент описываемых событий это был крепкий 68-летний мужчина, имевший репутацию человека принципиального, въедливого и без сантиментов. Назначение Голдсборо не сулило Медли ничего хорошего.

Главным обвинителем стал Джон Фихелли, прокурор округа Колумбия. Он имел репутацию человека добродушного и лишённого карьерных амбиций, что кажется необычным для чиновника такого уровня. Прокурор не искал славы и во время процесса появлялся в зале суда всего лишь несколько раз, полностью передоверив свои функции помощнику Дэниелу Мейхеру. Даже обвинительное заключение в самом начале процесса читал Мейхер, что шло вразрез с традициями тех лет. Дело в том, что чтение обвинительного заключения во время громких судебных процессов всегда привлекает массу репортёров, а потому читающий получает много внимания и делает самому себе отличную рекламу.

Фихелли пренебрёг возможностью покрасоваться перед журналистами, и данное обстоятельство заслуживает быть отмеченным.

Экспертом обвинения, представившим суду баллистическую экспертизу, стал), весьма известный в то время криминалист, работавший в федеральном Бюро стандартов (Bureau of Standards, ныне это NIST — Национальный институт стандартов и технологий). Соудер обычно выполнял криминалистические экспертизы, связанные с изучением следов на металлических поверхностях и оттисков на бумаге. Об этом человеке следует сказать несколько слов, поскольку он по-своему примечателен и оставил некоторый след в истории американской криминалистики.

В Бюро стандартов 16-летний Содер стал работать в 1911 году, ещё даже не имея высшего образования. Через два года он уволился и уехал в Чикаго, чтобы прослушать в тамошнем университете курс физики. Чикагский университет в те годы являлся флагманом академической науки, деканом его физического факультета был Альберт Майкельсон — тот самый создатель уникального интерферометра, благодаря которому теория мирового эфира исчезла из повестки фундаментальной науки [Майкельсон получил за это в 1907 году Нобелевскую премию, хотя полученный им результат впоследствии был признан ошибочным — это очень любопытный и ныне малоизвестный казус из истории фундаментальной науки]. Содер прекрасно отучился в университете и уже в 1916 году получил докторскую степень, его научным руководителем был Роберт Милликан, который, подобно Майкельсону, тоже получил Нобелевскую премию по физике через несколько лет.

Став доктором физики, Уилмер Содер возвратился в Бюро стандартов и занялся разработкой материалов для стоматологии. Может показаться удивительным, но его имя в истории науки сохранилось именно благодаря этим работам, более того, одна из американских премий в области медицины названа в честь Содера.

Поскольку многие криминалистические исследования подобны работам в области метрологии и предполагают очень точные измерения на различных поверхностях, Уилмер заинтересовался криминалистикой, которой посвятил более 30 лет своей жизни. Правда, в отличие от многих прославленных учёных и специалистов в этой области, Содер избегал гласности и маскировал [насколько это было возможно] собственную причастность к резонансным расследованиям. Из его переписки известно, что он очень боялся покушений на себя и своих близких, хотя нам сейчас сложно судить, чем питались эти страхи — реальными угрозами или индивидуальными особенностями его психики.

Известно, что Уилмер проводил криминалистические исследования для многих тысяч заказчиков, в роли которых выступали обычно государственные структуры. Очень часто к Содеру обращались с целью осуществления проверочной экспертизы, то есть этот человек признавался за такого специалиста, который может проверять качество работы других специалистов подобного профиля. Уже в XXI столетии в архивах Бюро стандартов были найдены девять больших блокнотов [журналов] с собственноручными записями Содера о проведённых им в разное время криминалистических экспертизах. По их прочтении выяснилось, что Уилмер шифровал свои записи, изменяя фамилии и даты, явно опасаясь того, что коллеги по работе могут похитить или скопировать его материалы до того, как он надлежащим образом их оформит и отправит заказчику. Подобное шифрование заметно осложнило разбор и публикацию этих записей, и тут нам остаётся только сожалеть, поскольку Содер работал по многим сенсационным делам [в том числе и по делу о похищении ребёнка Линдберга], и его технические записи представляют огромную ценность для ретроспективного анализа этих расследований.

Уилмер занимался не только баллистической экспертизой, но и почерковедческой, а также экспертизой документов. Именно в качестве эксперта-графолога он привлекался к изучению писем, полученных семьёй Линдберга от похитителей [таковых было более десятка, и существовали определённые сомнения в том, что их отправителем являлось одно лицо].

Говоря об Уилмере Содере, нельзя не упомянуть и о весьма примечательной истории, связанной с фальсификацией им экспертного заключения, данного в рамках расследования убийства в 1930 году Мэри Бейкер, привлекательной сотрудницы Военно-морского министерства. Тогда Содер, поддавшись, по-видимому, заверениям полицейских в надёжности собранных улик, оформил экспертизу, из которой следовало, будто пули, убившие Мэри, были выпущены из револьвера подозреваемого по фамилии Кэмпбелл. На самом деле это было не так, револьвер Кэмпбелла не имел отношения к делу, но Содер подделал фотографии, призванные подтвердить идентичность следов нарезов на пулях, извлечённых из тела убитой женщины, и отстрелянных из револьвера Герберта Кэмпбелла при проведении экспертизы. Совершённая Содером фальсификация грозила отправить невиновного человека на электрический стул, и лишь привлечение к делу независимого эксперта Альберта Хэмилтона позволило разоблачить проделки предприимчивого эксперта. И кстати, не одного только Содера — аналогичную фальсификацию осуществили и два других эксперта, работавшие в интересах стороны обвинения.

Этой в высшей степени необычной истории, ныне, к сожалению, совершенно позабытой на Западе, посвящён мой очерк «1930 год. Кто убил Мэри Бейкер?», специально написанный для сборника «Американские трагедии. Хроники подлинных уголовных расследований XIX — XX столетий. Книга XIII», изданного с использованием возможностей книгоиздательского сервиса «ридеро» в апреле 2026 года.

Слева: Алан Голдсборо. В прошлом это был крупный политик федерального уровня, для которого должность судьи явилась синекурой после окончания политической карьеры. Тем не менее Голдсборо очень ответственно относился к отправлению судейских обязанностей и при разборе дел демонстрировал педантичность и строгость. Его назначение не сулило Медли ничего хорошего, и сам же подсудимый это прекрасно понимал. В центре: Джон Фихелли, прокурор округа Колумбия, формально считался главным обвинителем на процессе Джозефа Медли, но в действительности он появился в суде лишь несколько раз, передоверив свои обязанности помощнику Дэниелу Мейхеру. Объяснить это можно тем, что Фихелли считал доказательную базу настолько убедительной и несокрушимой, что провалить с нею процесс было невозможно. Справа: Уилмер Содер, эксперт обвинения.

Может показаться удивительным, но скомпрометированные эксперты, в числе которых находился и Уилмер Содер, не были изгнаны из профессии и продолжили работу на ниве борьбы с преступностью. Как видим, даже спустя 15 лет Содер как ни в чём ни бывало являлся в суд, где с чувством глубокого внутреннего удовлетворения рассказывал о своих экспертных оценках.

Для участия в судебном процессе был заявлен и другой эксперт по баллистике — сотрудница ФБР Марион Уилльямс (Marion E. Williams).

В ходе двух подготовительных заседаний в начале и середине мая адвокат Хьюгс заявил большое количество ходатайств, связанных с ограничением на представление в ходе процесса различной информации, связанной с прошлым Джозефа Медли, в частности, связанной с причиной его судимости в Мичигане и побеге из тюрьмы в городе Джексоне. Разумеется, было заявлено ходатайство и о переносе процесса в другой федеральный округ — это намерение, кстати, следует признать самым очевидным в той ситуации. Судья Голдсборо отклонил все прошения Хьюгса как необоснованные, и судью обвинять в предвзятости вряд ли можно — адвокат и впрямь захотел слишком многого. Совершенно непонятно, почему присяжные не должны были знать о том, что подсудимый опасный и жестокий грабитель, совершивший побег из-под стражи, ведь Медли действительно являлся опасным и жестоким грабителем, совершившим побег из-под стражи!

28 мая суд приступил к отбору присяжных. Надо сказать, что во многих американских штатах существует ограничение на количество отклоняемых кандидатур — каждая из сторон может отклонить обычно 10 или 12 человек. Ограничение это имеет большой смысл, поскольку не позволяет растягивать формирование жюри на непомерно большой срок. Однако в федеральном округе Колумбия, на территории которого расположен город Вашингтон, такого ограничения нет, поэтому игра «давайте выберем жюри присяжных» может растягиваться порой на три, четыре и даже больше заседаний. В данном случае этого, впрочем, не случилось, процедура выбора жюри уложилась менее чем в три часа, по американским меркам почти что по щелчку пальцев. При этом адвокат Хьюз отклонил 33 кандидатуры, а сторона обвинения — 12. Дисбаланс налицо, согласитесь!

Во время отбора присяжных произошло несколько комичных сцен, вызвавших недоумение у некоторой части публики. Некоторых из кандидатов Хьюгс отклонял после единственного вопроса. Например, один из кандидатов вызвал неудовольствие защитника, признавшись в том, что регулярно читает газету «Washington Times-Herald», другой заявил, что является другом семьи Элеанор Паттерсон, владелицы упомянутой газеты. Адвокат немедля удалил обоих из зала, вызвав недоумённые смешки присутствовавших. Немногим выше было объяснено, почему Хьюгс демонстрировал крайнюю нетерпимость в отношении упомянутой газеты и её издателя — эта нетерпимость являлась важным элементом выбранной им стратегии защиты.

Процесс по обвинению Джозефа Медли в умышленном убийстве и ограблении Нэнси Бойер вряд ли заслуживает подробного описания хотя бы потому, что никакой особой интриги в нём нет. Вина подсудимого с самого начала представлялась довольно очевидной и была подкреплена большим количеством улик, причём таких, посредством которых можно было отправить на электрический стул нескольких человек. Тем не менее, как это часто бывает в юридической практике, не обошлось без сюрпризов, неприятных для обеих сторон.

Та самая Энн Эллингтон, что рассказала Хьюгсу об угрозах, полученных Нэнси Бойер в начале года, неожиданно отказалась от этих слов, заявив, будто адвокат её неверно понял. При этом сам факт разговора она не отрицала. Кульбит этот оказался далеко не единственным. Продолжая свои воспоминания о Нэнси, она рассказала суду о том, что потерпевшая имела дурную привычку брать из игрового банка деньги, необходимые для оплаты спиртного и закуски к столу. То есть Нэнси не удовольствовалась заранее обговорённой суммой взноса с каждого участника игры, а «прихватывала» сверх того из общих денег. Бесцеремонность Нэнси раздражала всех участников игры, и находились такие, которые в довольно неприязненных выражениях говорили хозяйке стола о недопустимости подобного своеволия.

Эта часть показаний миссис Эллингтон в силу понятных причин оказалась крайне неприятной для стороны обвинения.

Медли разговаривает с журналистом во время перерыва между заседаниями. Судебные маршалы, охранявшие подсудимого, разрешали ему общаться с прессой, представители которой обычно выстраивались в очередь, чтобы задать один-два коротких вопроса. Позади репортёра и Медли можно видеть фотокорреспондента с фотоаппаратом в руках, рядом с ним женщина-репортёр с раскрытым блокнотом.

Далее стало интереснее. Обвинение представило суду супругов Милтон — Денниса (Dennis Milton) и Мэри (Mary Milton), хорошо знавших Нэнси Бойер и частенько участвовавших в её «карточных вечеринках». Джозеф Медли играл с ними в карты в последней декаде января ещё до знакомства с Нэнси. Обвинение использовало этих людей для того, чтобы показать злонамеренность подсудимого, который готовил или якобы готовил ограбление Милтонов, но затем отказался этого плана в пользу убийства Нэнси Бойер. Замысел стороны обвинения был хорош и давал пищу для далеко идущих размышлений, но адвокат Хьюгс сломал эту игру и, выражаясь просторечно, буквально вывернул свидетелей мехом внутрь.

Во время перекрёстного допроса Хьюгс добился от Денниса Милтона признания в том, что тот является греческим иммигрантом, приехавшим в Соединённые Штаты в 1906 году и с тех пор никогда нигде не работавшим. В его въездных документах указаны другие имя и фамилия — Стив Мезинис (Steve Mezinis) — и где и когда тот превратился в Денниса Милтона, совершенно непонятно. Во всяком случае, сам свидетель объяснить толком этого не сумел. Что же касается его жены Мэри, то эта женщина никогда женой Денниса Милтона не являлась. Последние шесть лет она работала на пару со Стивом Мезинисом, помогая тому обыгрывать в карты разного рода простодушных гостей столицы.

Фактически приглашённые прокуратурой свидетели оказались карточными мошенниками, которых следовало бы отправить на скамью подсудимых. Особую изюминку перекрёстному допросу Милтона-Мезиниса придало то обстоятельство, что по мере нарастания остроты обращённых к нему вопросов тот начинал всё хуже и хуже говорить по-английски. Его акцент странным образом стал усиливаться, и непонятно было, то ли это следствие нараставшего волнения, то ли просто глупая уловка. Сам Хьюгс несколько раз обращал внимание присяжных на то, как меняется речь свидетеля, и в конце допроса подытожил это наблюдение, саркастически заметив, что Милтону-Мезинису не только трудно разговаривать, но и понимать сказанное.

Хотя адвокат не обвинил Дэнниса и Мэри в том, что те нарушали законодательство и вместе с Нэнси Бойер образовали устойчивую преступную группу, специализировавшуюся на мошеннической игре в карты, тем не менее подтекст его обличительных речей был хорошо понятен всем присутствовавшим в зале суда. Трудно понять, чем руководствовалась сторона обвинения, вызывая для дачи показаний этих аферистов, но не подлежит сомнению, что они увели процесс сильно в сторону и лишь помешали доказыванию вины подсудимого.

Другим неприятным во всех отношениях свидетелем стал букмекер Джеймс Халтон, рассказавший о том, что убитая женщина регулярно делала ставки на исход различных спортивных мероприятий и для этого передавала ему значительные денежные суммы. Вообще же, тема источника материального благополучия Нэнси Бойер чрезвычайно занимала защиту, и вопрос этот на разные лады поднимался при допросе практически каждого свидетеля из числа лиц, знавших потерпевшую при жизни. Сторона же обвинения с негодованием реагировала на обсуждение этой темы, и Дэниел Мейхер во время процесса раз 30, если не больше, заявлял протест на попытки Джеймса Хьюгса пролить свет на тайные стороны жизни Нэнси.

Хотя тактика компрометации жертвы в целом защите удалась, Джозефу Медли сие не помогло. Собранный окружной прокуратурой материал оказался очень разнообразен и добротен, а потому парировать его не представлялось возможным. Так, например, работники универмага Кауфмана в городе Питтсбурге, где Медли покупал пальто и костюм, подтвердили тот факт, что он расплатился новенькими 20-долларовыми банкнотами с последовательными номерами. А из апартаментов Нэнси Бойер пропала пачка новеньких банкнот номиналом 20$, номера которых также шли подряд. Это совпадение само по себе ничего не доказывало, но выглядело весьма красноречиво.

Миссис Эллингтон, одна из важных свидетельниц обвинения. Справа: подсудимый Джозеф Медли.

Очень опасным для подсудимого открытием стало появление в суде Джека Тьюдлера (Jack Teudler), владельца столичного ломбарда, который рассказал о том, как некий мистер Ханна, проживавший в отеле «Аннаполис», пригласил его для оценки вещей. Их встреча состоялась в номере Ханны между 9 и 10 часами утра 5 марта, то есть в то время, когда Нэнси Бойер была ещё жива. Как несложно догадаться, в «мистере Ханне» свидетель без колебаний опознал Джозефа Медли. Тьюдлер описал вещи, предложенные ему для оценки — это были ношеные предметы женской верхней одежды — и передал свой разговор с подсудимым. После этого он рассказал о том, как Медли достал из чемодана коробку с воронёным револьвером и попросил оценить оружие. Что свидетель и сделал.

Через несколько часов — уже во второй половине дня — Медли, появился в ломбарде Тьюдлера, где заложил женское пальто и короткую женскую кожаную куртку с мехом. Когда свидетелю предъявили револьвер, изъятый у Медли при аресте, тот опознал в нём пистолет, виденный в номере Медли 5 марта. Из показаний владельца ломбарда Дэниел Мейхер сделал несколько далеко идущих выводов: во-первых, он посчитал доказанным наличие на момент убийства Нэнси Бойер у подсудимого оружия, из которого были сделаны смертельные выстрелы, а во-вторых, обратил внимание суда на то, что продажа бывших в употреблении женских вещей являлась обычной для Джозефа Медли практикой. И это при том, что он не был женат, не поддерживал постоянных связей с женщинами и вообще не имел своего угла. Зато женское барахлишко возил с собой из города в город в товарных количествах!

Следует иметь в виду, что особую весомость опознанию оценщиком оружия придавало то обстоятельство, что Тьюдлер брал револьвер в руки, внимательно осматривал его на наличие дефектов или индивидуальных особенностей, а потому его суждению можно было доверять больше, чем любым другим.

Совершенно убийственно для Джозефа Медли прозвучали выводы баллистических экспертиз, проведённых упоминавшимися выше Содером и Марион Уилльямс. Эксперты изучали как изъятый у подсудимого револьвер, так и патроны, оставшиеся в барабане, а также пулю из тела Нэнси Бойер и ту самую пилку для ногтей, что была найдена в вещах Джозефа. Эксперты констатировали попытку уничтожить нарезы в канале ствола револьвера, для чего была проведена его кустарная расточка с использованием абразива. Проще говоря, через ствол протягивалась обычная шкурка для шлифовки. Однако тому, кто занимался этим делом, не хватило сил, усидчивости или шкурки, поскольку полностью сточить нарезы он не смог, и на одной из двух пуль, извлечённых из головы Нэнси Бойер, остались достаточно качественные следы. Выводы Содера и Уилльямс во всём совпали. Во-первых, эксперты посчитали, что убийца Нэнси использовал тот же самый револьвер, что был найден при задержании Медли, а во-вторых, они сочли, что владелец оружия действительно стачивал вручную головную часть пуль, чтобы разместить нештатные патроны в барабане. Причём наличие следов меди на пилке для ногтей и её специфические повреждения убедительно доказывали, что именно этот инструмент выступал в роли импровизированного напильника.

Эксперты появились в суде 5 июня, и в тот день в зале заседаний произошла драма, воистину достойная пера Достоевского или Драйзера. Адвокат Хьюгс знал, что поле нарезов револьверного ствола частично повреждено в процессе стачивания, и это обстоятельство он решил использовать для опровержения экспертов. Логика его была предельно формальна и сводилась примерно к такой схеме: как вы можете утверждать по уникальным следам нарезов, что смертельная пуля выпущена именно из револьвера Джозефа Медли, если в этом самом пистолете нарезы уничтожены или в значительной степени уничтожены? При этом адвокат упустил из вида [возможно, он просто этого не знал], что наличие дефектов отнюдь не отменяет идентификацию следов с этими самыми дефектами. Простейший пример такого рода — идентификация сильно поношенной обуви по её отпечаткам. Любой эксперт трасолог скажет, что наличие стоптанного каблука и частично стёршегося узора подошвы лишь повышают точность экспертного заключения.

Сначала Хьюгс энергично атаковал своими вопросами Марион Уилльямс, требуя, чтобы она гарантировала абсолютное совпадение пули из головы Нэнси Бойер тем пулям, что были получены при контрольном отстреле в ходе экспертизы. Марион уклончиво ответила, что любое экспертное заключение — вообще любое! — всегда имеет вероятностный характер, и такой ответ адвокат счёл предвестником своей победы. Он стал добиваться, чтобы Марион однозначно ответила, может ли она дать клятву в идентичности пуль, и женщина вполне ожидаемо ответила отрицательно. Что, собственно, и следовало из её прежних ответов.

Хьюгс чрезвычайно возбудился и через пару часов стал донимать теми же самыми вопросами Содера. Адвокат, по-видимому, думал, что своими демагогическими пассажами опровергнет всю баллистическую экспертизу, но фокус не удался. Уилмер Содер не стал вдаваться в абстрактные рассуждения о полной или неполной идентичности пуль, а лишь предложил принести в зал заседаний сравнительный микроскоп и предоставить членам жюри возможность самостоятельно решить вопрос о совпадении или различии пуль. Дескать, одно изображение ценнее тысячи слов… Хьюгс, по-видимому, такого кульбита не ожидал, но быстро сориентировался в обстановке и, руководствуясь правилом «не можешь воспрепятствовать — возглавь!», энергично воскликнул, что именно этого он и его подзащитный желают. Судья Алан Голдсборо с большим интересом отнёсся к предложению Содера и разрешил тому продемонстрировать суду работу сравнительного микроскопа.

Эксперт потратил некоторое время на доставку в зал микроскопа, установил на предметном столике сравниваемые пули и через час продемонстрировал участникам процесса вид пули-убийцы и пули, отстрелянной из револьвера Медли в ходе экспертизы. Впоследствии адвокат заявил журналистам, что пули, конечно же, выглядят схожими, поскольку все пули примерно одинаковы, но нет оснований говорить о полной их идентичности. А помощник обвинителя Мейхер, также пообщавшийся с представителями прессы, едва сдерживая улыбку, сказал, что Уилмер Содер без лишних слов убедил присяжных в точности своих выводов.

Вообще-то, после этого суд можно было останавливать ввиду бессмысленности его дальнейшей работы. Принимая во внимание то, что подсудимый являлся опасным уголовником, склонным к насильственным преступлениям, две баллистические экспертизы лишали его всякого шанса отбить обвинение в убийстве Нэнси Бойер. Сам Джозеф Медли это прекрасно понял. Если до 5 июня он бодро и даже оптимистично общался во время перерывов с репортёрами, то после выступлений в суде Марион Уилльямс и Уилмера Содера его лучезарное настроение исчезло.

Что легко объяснимо — в его случае не существовало никаких оснований для смягчения приговора, вообще ни единого! И это означало, что обвинительный вердикт присяжных гарантированно отправляет его на электрический стул.

Чуда не случилось, и 9 июня присяжные заседатели после 3-часового обсуждения единогласно проголосовали за обвинительный вердикт без снисхождения. И Алан Голдсборо, явно готовый к такому исходу, приговорил Джозефа Медли к смертной казни посредством пропускания электрического тока. Подсудимый, отказавшийся от последнего слова и всё время демонстрировавший эдакую брутальность и «настоящую мужественность», выдержал роль до конца. Хотя наверняка всё внутри этого человека клокотало от ярости и осознания собственного бессилия. Последнее доставляло наибольшие мучения.

После суда Джозеф Медли возвратился в тюрьму округа Колумбия в Хилл-Ист уже в другом статусе. Если после экстрадиции из Миссури он являлся подследственным, то уже 9 июня его поместили в коридор смертников. Тюрьма, возведённая в 1870-х годах, являлась местом скверным даже по тем весьма неизбалованным комфортом временам — там было мало света, отвратительная вентиляция, в камерах — холод и сырость. Бичом тюрьмы в Хилл-Ист являлись крысы, от которых властям, несмотря на все усилия, избавиться так и не удалось вплоть до сноса здания в середине 1970-х годов. Тюрьма в Хилл-Ист всё время была переполнена, поэтому большой проблемой для администрации являлась организация приведения в исполнение смертных приговоров. В абсолютном большинстве американских тюрем казни проводились либо в коридорах, либо во дворах, либо в специально построенных для этого флигелях (пристройках). В тюрьме округа Колумбия это было решительно невозможно, поэтому на протяжении многих десятилетий смертные приговоры приводились там в исполнение в… столовой. То есть в одной части помещения возводится виселица, а в другой — заключённые чавкают бобовой похлёбкой с луком без мяса. И на аппетите подобное соседство, кстати, никак не сказывалось!

На фоне этакой хтонической мерзости коридор смертников являлся, пожалуй, самым приличным местом мрачного узилища. Высокие окна давали много света, а круглосуточное присутствие охраны минимизировало активность крыс. Мы не знаем, что в точности происходило с Джозефом Медли в последующие недели, но что-то интересное происходило несомненно, потому что в июле 1945 года ему опять удалось привлечь к себе внимание средств массовой информации. Причём по причине весьма интригующей.

Коридор смертников в тюрьме округа Колумбия в районе Хилл-Ист. По воспоминаниям современников, это было самое, пожалуй, приличное место в тюрьме, разумеется, за исключением административного крыла. Благодаря высоким окнам здесь было относительно светло, тепло и тихо, а ввиду постоянного присутствия охраны здесь практически не появлялись крысы.

Выяснилось [хотя и не сразу], что Джозеф согласился поделиться с сотрудниками ФБР кое-какими деталями собственного побега из тюрьмы в Джексоне, штат Мичиган. И попутно рассказать о порядках и нравах, царящих там.

Джозеф поведал о том, что обстоятельства его побега в действительности были не совсем таковы, как об этом рассказывали представители тюремной администрации. Вернее, совсем не таковы! Он никуда не крался, не подделывал ключ от сейфа в кабинете начальника и не бежал во тьме к тайнику с гражданской одеждой — нет! — он совершенно спокойно облачился в костюм-тройку, завязал галстук, набросил пальто, взял шляпу, уселся в автомобиль начальника тюрьмы и отправился в банк. Точнее, в банк его повёз тюремный охранник. Целью поездки являлось приобретение облигаций «займа победы». Разумеется, поездка эта была согласована с начальником тюрьмы, который предоставил Медли свой служебный автомобиль и распорядился выдать Джозефу тот самый костюм, в котором заключённый много лет назад прибыл в тюрьму из суда. Медли вошёл в банк с парадного входа, а вышел через служебный, и никакие облигации он покупать, разумеется, не стал.

А охранник остался сидеть за рулём. Как долго он сидел, Медли не знал, но со смехом заявил, что, наверняка, тот сидел в автомобиле очень долго.

Разумеется, сотрудников ФБР интересовало, как стало возможным столь грубое нарушение режима содержания опасного заключённого? Как можно выпускать за тюремный периметр человека, совершавшего жестокие насильственные преступления? Как можно разрешать ему облачаться в иную одежду, кроме тюремной робы? На каком основании такому человеку вручается очень значительная сумма денег? И, кстати, почему официально было заявлено о хищении суммы в 10 раз больше той, какую Медли унёс в действительности? Куда исчезли остальные 9/10?

Джозеф, продолжая своё эпическое сказание об укладе жизни в тюрьме Джексон, сообщил сотрудникам ФБР, что там существует группа заключённых, которая поддерживает внутритюремную иерархию, порядок и контролирует нелегальную торговлю. Члены этой группы, разумеется, известны тюремной администрации и действуют в полном согласии с ней. Более того, значительная часть зарабатываемых этой группой средств поступает в карманы тюремного руководства. Доходы тюремщиков от нелегальной торговли превышали их должностные оклады в три, четыре и даже 10 раз! Преступная группа контролировала торговлю запрещёнными товарами и услугами, а именно: наркотиками, алкоголем, порнографией. В тюрьму можно заказать проститутку или группу проституток. Можно купить оружие и получить на руки практически любую сумму наличных денег. Последняя опция очень важна, поскольку заключённый не может иметь на руках более 20$, а между тем порой надо иметь гораздо больше. За деньги можно было купить хорошее место на внутритюремных работах и обеспечить безопасность. Безопасность тоже покупалась и продавалась, подобно алкоголю и проституткам… В общем, незаконная внутритюремная торговля процветала, и на ней грели руки особо доверенные джентльмены. Джозеф знал, о чём говорил, поскольку являлся членом той самой группы, что эту торговлю организовала и «крышевала». Точнее, Джозеф Медли являлся одним из её лидеров.

Отношения между «прикормленными» бандитами и тюремной администрацией были до такой степени тёплыми, что «законники» относились к преступникам как к близким друзьям и даже членам семьи. Когда в июне 1944 года дочь заместителя директора тюрьмы Уордена Петтита (Warden Pettit) собралась замуж, её папаша пригласил на свадьбу группу заключённых — ту самую банду, что помогала ему зарабатывать деньги. Два члена банды поехать не смогли — они находились в тюремном лазарете, но оба попросили дать им фотографии новобрачных, чтобы они могли повесить карточки над своими «шконками».

Сотрудники ФБР, услыхав рассказ о фотографиях новобрачных, не поверили Медли, решив, что тот заврался в край и несёт полнейшую отсебятину, но Джозефа подобное недоверие явно задело. Он не только назвал тех бандитов, что отправились на свадьбу, но и тех, кто туда не попал. И пояснил, что им выдали «цивильную» одежду, предоставили автомобили, и они весёлой удалой компанией отправились на банкет, устроенный мистером Петтитом. Далее он пояснил, где можно отыскать фотографии, подтверждающие правоту его слов.

Камера смертника в тюрьме округа Колумбия в районе Хилл-Ист. Считается, что все камеры в «коридоре смертников» идентичны, и Джозеф Медли именно в таком пенале коротал свои деньки после 9 июня 1945 года.

Итак, в группу побывавших на свадебной церемонии и банкете вошли следующие заключённые тюрьмы Джексон: Джозеф Медли, осуждённый за похищение и вооружённое ограбление; Генри Лакс (Henry Luks), попавший в тюрьму за незаконное владение оружием; Эрвин Шейнер (Erwin Schaner), сексуальный хищник, совершеннейший психопат, осуждённый за жестокое изнасилование; Джон Уэйкфилд (John Wakefield), профессиональный грабитель, жестокий и опасный преступник; Гарольд Джонстон (Harold Johnston), попавший в тюрьму за похищение и ограбление; Честер Жарызин (Chester Jurezyszyn), жестокий убийца; Рэймонд Фокс (Raymond Fox), грабитель; Теодор Пиццино (Theodore Pizzino), член итальянской преступной группы, осуждённый за убийство; Нил Купман (Neal Koopman), убийца. После того, как эта весёлая компания негодяев и отъявленных подонков прокатилась на свадьбу дочери заместителя начальника тюрьмы, Джозеф Медли явился к Уордену Петтиту и сообщил тому, что два верных друга, находившиеся в тюремной больничке и не побывавшие на свадьбе, очень скорбят и просят каким-то образом помочь развеять овладевшую ими тоску.

Заместитель начальника тюрьмы подумал и решил, что будет несправедливо лишать «хороших парней» удовольствия от поездки на волю, и разрешил ещё один вояж за охраняемый периметр. Разумеется, на казённых автомашинах и без охраны, поскольку нельзя «хороших парней» оскорблять присутствием конвоя, верно? К перечисленным выше девяти подонкам присоединилась ещё парочка негодяев — убийца Герман Фоберт (Herman Faubert) и профессиональный грабитель Дональд Кэхилл (Donald L. Cahill). С именем последнего связывалось около трёх десятков нападений, но если верить Джозефу Медли, этот «работник ножа и топора» совершил куда больше криминальных подвигов.

Весёлая компания покаталась по окрестностям Джексона, поела в придорожных забегаловках, выпила пивка в парочке баров, и кто-то из ребят даже умудрился перепихнуться накоротке с придорожными шлюхами — в общем, прогулка удалась на славу. Все были веселы и умиротворённы. Помните стандартную фразу из школьного сочинения для начальных классов: «Усталые, но довольные мы возвращались домой»? Вот именно такими усталыми, но довольными убийцы и грабители возвращались в тюрьму из своей поездки…

Медли добавил, что такого рода «экскурсии на пленэр» не являлись чем-то исключительным, и «прикормленные» тюремной администрацией бандиты несколько раз в год выезжали за охраняемый периметр отдохнуть душой и телом. Он сообщил важные детали, подтверждавшие правоту его слов, в частности, рассказал, где именно сотрудники ФБР смогут отыскать фотографии. В этом месте сразу можно дать правильный ответ — фотографии находились в фотоальбомах близких родственников осуждённых преступников — и запечатлённые на них сцены полностью подтверждали точность слов Джозефа Медли.

Конечно же, эти откровения Медли явились настоящим потрясением… И немалым! Жестокие и очень опасные преступники уезжают из тюрьмы на казённых автомобилях, разъезжают по окрестным дорогам, каким-то образом взаимодействуют с местными жителями… Что может прийти в их головы? Что они могут натворить? Это по-настоящему опасные, жестокие и бессовестные преступники, которым нельзя находиться среди обычных людей, но по воле руководителей тюрьмы их выпустили на волю просто потому, что они приносили много денег начальнику тюрьмы и его ближайшему окружению.

И что ещё вы хотите знать про коррупцию в американских тюрьмах?

Сотрудники ФБР предприняли меры по проверке рассказов Джозефа Медли, и слова последнего получили полное подтверждение. В руки агентов попали фотографии, сделанные преступниками вне тюрьмы, и в последующем некоторые из этих скандальных снимков были переданы прессе и опубликованы. Проделано это было не без дальнего прицела — Гувер понимал, что покровители коррупционеров из тюрьмы в Джексоне попытаются замести грязь под ковёр, и предание гласности скандальных подробностей должно было помешать им спустить дело на тормозах.

Опасные преступники из тюрьмы в Джексоне, штат Мичиган, летом 1944 года получили приглашение на свадьбу дочери Уордена Петтита, заместителя директора исправительного учреждения. Торжество проходило в доме последнего. Девять узников отправились к Петтиту домой на специально выделенных для этого служебных автомобилях. Однако двое дружков этой замечательной компании не смогли принять участие в мероприятии. Чтобы им не было обидно, директор тюрьмы разрешил всей этой уголовной компании числом 11 человек на следующий день покататься по округе. Ребятки взяли в тюремном гараже два легковых автомобиля и поехали кататься, пообедали в ресторане, устроили фотосессию и вечером возвратились в тюрьму. На фотографии, сделанной во время этой поездки, запечатлены: 1 — Джозеф Медли; 2 — Генри Лакс; 3 — Эрвин Шейнер; 4 — Джон Уэйкфилд; 5 — Гарольд Джонстон; 6 — Честер Жарызин; 7 — Рэймонд Фокс; 8 — Теодор Пиццино; 9 — Нил Купман; 10 — Герман Фоберт; 11 — Дональд Кэхилл.

Одновременно с этим Гувер передал полный отчёт о полученных от Медли сведений как министру юстиции США, так и в аппарат президента страны Трумэна. Реакция последовала незамедлительно — 26 июля было объявлено, что обстоятельства побега Джозефа Медли из тюрьмы в Джексоне будут расследованы федеральным прокурором Гарри Джексоном (Harry W. Jackson). Мотивация Медли, хранившего молчание с момента ареста и вдруг решившего предать своих вчерашних приятелей и компаньонов по криминальному бизнесу, представлялась на первый взгляд простой и циничной. Он понял, что возвратиться в Джексон ему не суждено, а потому хранить чужие секреты незачем — их можно продать «федералам» и получить за это кое-какие бонусы. Какие именно, мы можем только гадать, но представлялось очевидным — и в 1945 году, и теперь — что убийца за свои признания что-то полезное для себя выклянчить сумел.

Такое объяснение кажется близким к истине, но оно не является исчерпывающим. Как станет ясно из последующего хода событий, Джозеф Медли, предавая своих вчерашних дружков и покровителей, смотрел далеко вперёд и решал куда менее очевидную задачу. Какую именно, в своём месте станет понятно.

На следующий день после начала расследования прокурора Гарри Джексона, то есть 27 июля 1945 года, произошло событие, хотя и оставшееся до поры до времени мало кому известным, но повлёкшее весьма и весьма далеко идущие последствия. На стол капитана-детектива столичной полиции Клайда Стрейнджа (Clyde N. Strange) легло письмо, отправленное из города Йонкерса, расположенного в штате Нью-Йорк. Внутри конверта находился лист бумаги, являвшийся прежде частью другого конверта, адрес и текст послания, как показало последующее исследование, были отпечатаны на одной и той же пишущей машинке. Текст гласил: «В убийстве автодилера вашим человеком является Рэй Коннор, проживающий в доме №73 по Рэдфорд стрит в Йонкерсе, штат Нью-Йорк. Использовавшиеся пистолеты находятся в его подвале. Его напарником явился Малыш Джо из Вилльямсбриджа. Камень из кольца был извлечён ювелиром, работающим в доме №472 по Саус-Бродвей в Йонкерсе. Камень продан за 500 долларов в магазине братьев Юнгер на пересечении Тремонт и Третьей авеню в Бронксе.» (На языке оригинала: «Your man in that car dealer’s murder is Ray Connors, 73 Radford street, Yonkers, N.Y. The pistols he used are in his cellar. His partner is Little Joe of Wiliamsbridge. The stone in the ring was removed by a jeweler at 472 South Broadway, Yonkers. The stone was hocked at „Unger Bros.“, Tremont and Third avenues, the Bronx, for $500.»)

Опаньки… Неужели дело раскрыто? Автор анонимки преподносил полиции убийц Баркера и Касбарьяна на блюдечке с голубой каёмочкой.

Письмо попало в почтовую систему, судя по штемпелю, в 21:30 25 июля, произошло это в Йонкерсе, штат Нью-Йорк. Не сказать чтобы расстояние от Йонкерса до Вашингтона было очень уж велико, но это как-никак 360 км, откуда у тамошнего жителя, если только автор действительно живёт там, такая осведомлённость? Другой вопрос, куда более интересный, связан с тем, почему письмо оказалось адресовано капитану Стрейнджу? Да, капитан курировал расследование двойного убийства Баркера и Касбарьяна, но сам розыск не вёл, и в прессе в связи с упомянутым расследованием гораздо чаще упоминался его начальник инспектор Барретт.

Впрочем, ответ на вопрос об адресации анонимки существовал, и он даже лежал на поверхности, вот только этот ответ мало что прояснял и лишь запутывал ситуацию. О чём идёт речь? В конце мая между инспектором Барреттом и детективом-капитаном Стрейнджем вышел серьёзный конфликт, связанный с проведением расследования убийства автодилера и его приятеля по карточной игре. До этого Барретт и Стрейндж прекрасно ладили, но тут воистину нашла коса на камень. Барретт, прекрасно осведомлённый о скором открытии судебного процесса над Джозефом Медли, настаивал на том, чтобы объявить последнего убийцей Баркера и Касбарьяна, причём судебный процесс не проводить и лишь отчитаться об успешном завершении расследования. То есть повторить ту же тактику, что имела место в случае убийств рыжеволосых женщин в Новом Орлеане и Чикаго — мы знаем, что эти преступления совершил Медли, но официально обвинять его в них не будем, поскольку нам достаточно того, что его казнят за убийство Нэнси Бойер.

Однако Стрейнджа такой подход не устроил, и он возразил начальнику, указав на то, что предположение о виновности Джозефа Медли в двойном убийстве на парковке не доказано и носит предположительный характер. Есть ряд подозрительных совпадений, но не более того!

Барретт несколько раз пытался дискутировать с капитаном, сначала доброжелательно увещевая, а затем всё более жёстко настаивая на необходимости закрыть расследование, обвинив в двойном убийстве Джозефа Медли. Несмотря на давление, Стрейндж категорически отказался следовать рекомендациям шефа. Следует понимать, что инспектор не мог командовать подчинёнными капитану детективами напрямую — для этого следовало формально отстранить Стрейнджа от работы, что само по себе было довольно непросто и грозило совершенно ненужной оглаской. Однако и сносить упрямство подчинённого Барретт также не пожелал.

В последних числах мая Барретт подал на имя майора Эдварда Келли, начальника столичной полиции, служебную записку, в которой проинформировал о нарушении капитаном Стрейнджем правил внутреннего распорядка, манкировании служебными обязанностями и недисциплинированности. В частности, Барретт указал на то, что Стрейндж допустил в четверг 24 мая прогул, не только не появившись на работе, но даже не реагируя на телефонные звонки. Такого рода заход, конечно же, выглядел очень некрасиво и свидетельствовал о явно нездоровой ситуации в руководстве детективной службой. Начальник полиции, будучи опытным крючкотвором и хитрым аппаратным игроком, от каких-либо единоличных решений самоустранился и передал служебную записку Барретта на рассмотрение дисциплинарной комиссии Департамента полиции, призванной рассматривать незначительные правонарушения сотрудников и ненадлежащее исполнение последними служебных обязанностей.

Следует заметить, что Клайд Стрейндж являлся без каких-либо оговорок отличным полицейским. Свою службу в столичной полиции он начал 1 февраля 1921 года и звание капитана получил в 1943 году. За время службы он 12 раз поощрялся за проявленную храбрость — а такого рода благодарности не даются за просто так. Стрейндж задерживал опасных преступников, в него стреляли, пытались зарезать ножом и даже грозили гранатой, но он успешно убирал негодяев с улиц. Став капитаном, он возглавил Отдел борьбы с кражами и на этом посту отметился рядом очень успешных расследований. В частности, его отдел изловил банду числом 10 человек, которые признали свою причастность к полусотне хищений из домов жителей столицы. Другое сенсационное по своему успеху расследование оказалось связано с поимкой гостиничного вора, умыкнувшего из номера приехавшего в Вашингтон туриста бриллианты на сумму 6,5 тысяч долларов. Преступление это удалось раскрыть по горячим следам, и имя преступника было названо спустя менее суток с момента хищения. В дальнейшем Стрейндж возглавил Отдел расследования убийств. К середине 1945 года профессиональная репутация 50-летнего капитана среди коллег была исключительно высока. Он находился на пике как своей карьеры, так и профессионального мастерства, а потому нелепый поклёп инспектора вызвал, разумеется, недоумение всех знавших деловые и человеческие качества как самого Стрейнджа, так и написавшего кляузу Барретта.

Капитан-детектив Клайд Стрейндж и его антагонист инспектор Роберт Барретт.

Члены дисциплинарной комиссии оказались в весьма непростой ситуации. Они все знали, что капитан отличный сотрудник и донос начальника детективов не стоит и выеденного яйца. Однако появление этой бумажки само по себе свидетельствовало о серьёзном конфликте, который нельзя было проигнорировать. Ситуация ещё более запуталась после того, как явившийся на заседание комиссии Стрейндж рассказал об истинной подоплёке событий и объяснил свою точку зрения, не позволявшую ему соглашаться с неразумными, мягко говоря, требованиями инспектора. Таким образом, суть конфликта плавно перетекла от вопросов трудовой дисциплины в сферу деловой этики…

Ситуация сложилась в высшей степени некрасивая. С одной стороны, если Барретт настаивал на наказании подчинённого, стало быть, наказать нужно, но ведь наказывать не за что! В конце концов решение было принято воистину соломоново — капитан Стрейндж был оштрафован на 30$, но места своего не лишился и продолжил исполнять свои обязанности. Таким образом, инспектор Барретт обломал о строптивого подчинённого зубы, а тот продемонстрировал всему полицейскому ведомству, что может не подчиняться начальнику. При этом сам начальник проявил себя человеком мелочным и откровенно не умным.

Истинная подоплёка майского конфликта была известна немногим, но сам капитан не делал особой тайны из того, что инспектор Барретт наточил нож на него из-за перспективы дальнейшего ведения расследования убийства Баркера и Касбарьяна. И когда 31 мая один из репортёров осведомился у него о причине предстоящего заседания дисциплинарной комиссии, Клайд Стрейндж в общих словах обрисовал сложившуюся ситуацию. Разумеется, без каких-либо деталей и рассказов о состоянии расследования. Тем не менее 1 июня 1945 года в столичной газете «The Washington daily news» появилась статья о возникшем противостоянии между уважаемым капитаном-детективом и его непосредственным начальником.

Это была единственная публикация на эту тему. Понятно, что большинству простых американцев склоки в руководстве столичной полиции были мало интересны.

После майского конфликта Барретт и Стрейндж минимизировали общение настолько, насколько это можно было сделать в тандеме «начальник-подчинённый». Помните шутку отечественного юмориста Михаила Евдокимова про буйных отца и сына: «Отец как выпьет — ходит по той стороне села и никого не трогает. Я как выпью — хожу по этой и тоже никого не трогаю. И мы, как выпьем, никогда не встречаемся!»? В таком же формате после мая 1945 года работали Барретт и Стрейндж — они попросту не пересекались.

То, что анонимное письмо было адресовано именно капитану Стрейнджу, означало осведомлённость автора о расстановке сил в руководстве столичной полиции. Аноним понимал, что его сообщение не вызовет интереса Барретта — тот ведь считает Джозефа Медли убийцей Баркера и Касбарьяна — а потому он направил письмо отнюдь не Барретту. А тому, кому нужно!

Но как о конфликте инспектора и подчинённого ему капитана мог узнать житель Йонкерса? Случайно попался на глаза номер «The Washington daily news» от 1 июня? Серьёзно? Или же автор анонимки живёт на самом деле в Вашингтоне, следит за местными криминальными новостями, а в Йонкерс он выехал специально для того, чтобы бросить в почтовый ящик конверт? Такое предположение казалось намного более правдоподобным.

Начало заметки, посвящённой конфликту между инспектором Робертом Барреттом и подчинённым ему капитаном-детективом Клайдом Стрейнджем, в номере газеты «The Washington daily news» от 1 июня 1945 года. Любопытно то, как в заголовке обыгрывается фамилия капитана («Strange» — «Странный»): «Каким бы странным это ни казалось, Барретт обвиняет помощника»

Появление анонимки и её необычное содержание заставляло серьёзно задуматься над тем, кто и с какой целью отправил это послание. Капитан сначала обсудил сложившуюся ситуацию с детективами, ведущими расследование — имеются в виду упоминавшиеся уже лейтенант Мюррей и сержант Скотт — и все они сошлись в том, что в Йонкерс необходимо ехать и разбираться с деталями на месте, но относительно того, надо ли информировать о причине поездки инспектора Барретта, мнения разделились. Стрейндж считал, что Барретта проинформировать о получении анонимного письма необходимо, а вот Мюррей и Скотт полагали, что лучше придумать иное обоснование командировки, поскольку инспектор ввиду личной неприязни к капитану может в последующем использовать анонимку для его дискредитации.

В конечном итоге Стрейндж явился с докладом к инспектору и выложил тому всё начистоту. Барретт прочёл анонимку, пожал плечами и высказался на удивление благоразумно. Мысль его в самом общем виде прозвучала так: полицейские службы не работают с анонимными сообщениями, поскольку таковые могут происходить от сумасшедших и самих преступников, пытающихся запутать правоохранительные органы, поэтому я не могу дать вам разрешение на работу с письмом, полученным 27 июля. Но если вам моё разрешение не нужно и вы готовы под личную ответственность проверить полученную «наводку» — то это ваше дело, занимайтесь им, сколько хотите, но будьте готовы ответить за полученный результат. И добавил напоследок, что зацепка, связанная с Йонкерсом — это чепуха, которая никуда не ведёт, поскольку настоящий убийца Баркера и Касбарьяна известен и уже осуждён, и зовут его Джозеф Медли. Стрейндж кивнул, ответил: «Я готов рискнуть!» — и с тем отчалил.

А инспектор помчался на доклад к начальнику столичной полиции Эдварду Келли, во время которого рассказал об анонимке и предстоящей поездке в Йонкерс детективов Мюррея и Скотта.

История эта изложена здесь отнюдь не случайно. Существование анонимного сообщения долгое время оставалось тайной, как и описанная подоплёка командировки Мюррея и Скотта, и данное обстоятельство будет иметь далеко идущие последствия. Так что в своём месте нам придётся ещё вспомнить поведение упомянутых здесь должностных лиц…

29 июля лейтенант Мюррей и сержант Скотт прибыли в Йонкерс и доложились начальнику местного полицейского департамента Круппенбахеру (Kruppenbacher), который заблаговременно был предупреждён об их появлении секретной телефонограммой. Начальник полиции «прикрепил» к столичным гостям одного из лучших своих детективов Уилльяма Коми (William Comey), который, прочитав копию анонимного послания, сразу же высказал кое-какие замечания по его содержанию. Он сообщил, что в доме №472 по Саус-Бродвей ни ломбарда, ни ювелирного магазина никогда не было и нет. И местные жители об этом хорошо знают. Это замечание сразу же рождало определённые догадки о личности автора анонимного письма, который плохо ориентировался в здешней обстановке, но зато хорошо знал закулисную кухню Департамента полиции Вашингтона.

Однако это было не всё! Уилльям Коми сообщили гостям из столицы, что неподалёку от интересующего их адреса — в доме №478 по Саус-Бродвей — имеется небольшой офис, который арендуют ювелир и часовых дел мастер. Может быть, надо к этим ребятам заглянуть?

Сказано — сделано! Ювелир Элиас Хоффман (Elias Hoffman), услыхав о причине появления детективов, живо припомнил, что 5 марта этого года извлёк из золотого мужского перстня крупный бриллиант, вес которого он определил в 2,75 карата. Драгоценный камень был вставлен в кольцо снизу, и его верхняя плоскость располагалась заподлицо с поверхностью перстня. Снизу камень крепился таким образом, что его невозможно было извлечь без повреждения металла, о чём он — Хоффман — и предупредил клиента. Последний не возражал и разрешил частично распилить перстень, что Элиас Хоффман и проделал всего за 50 центов. Оправу и извлечённый из неё драгоценный камень он передал заказчику.

На вопрос, известен ли ему человек, заказавший эту работу, Хоффман ответил положительно — по странной игре случая они более года прожили в одном доме. Звали этого мужчину Рэймонд Коннорс (Raymond Connors), ему около 30 лет, он торговал подержанными автомобилями. Место его нынешнего проживания ювелиру не было известно, но по субъективному впечатлению Элиаса тот должен был оставаться либо в Йонкерсе, либо где-то в ближайших пригородах, поскольку время от времени он видел его на улицах.

На следующий день полицейские явились в ломбард «Unger Bros.» на пересечении Тремонт-авеню и Третьей в Бронксе и задали там вопрос о трёхкаратном бриллианте, заложенном у них Рэймондом Коннорсом в марте месяце. Работник ломбарда Герман Хилл (Herman Hill) заявил, что никакого Рэймонда Коннорса никогда не знал, но большой камень помнит, поскольку сам же его и принимал. Покопавшись с минуту в своём бюро, он извлёк нужный залоговый билет и передал его детективу Коми. Из него следовало, что вес камня составлял 2,75 карата, полученный кредит равнялся 500$, процентный платёж по нему составлял 1$ в день, а срок кредитования — до 15 июня. На обратной стороне билета приводились данные заёмщика — Рэй Коннорс, проживающий в доме №73 по Рэдфорд-стрит в Йонкерсе, штат Нью-Йорк.

И какова же оказалась судьба бриллианта, сданного в ломбард мистером Коннорсом? Камень был слишком хорош для того, чтобы терять его за какие-то 500$, а потому владелец драгоценности возвратил кредит с процентами и забрал бриллиант. Произошло это 25 мая.

Что ж, теперь полицейские услышали достаточно для того, чтобы нанести визит мистеру Коннорсу и побеседовать с ним лично.

Как оказалось, Рэймонд арендовал у местного врача большой 2-этажный щитовой дом, в котором и проживал в одиночку. Это была очень даже неплохая недвижимость для того места и времени, судя по всему, мужчина не хотел экономить на себе любимом. Полицейские нашли его по месту жительства, Рэймонд не отказал в допуске в дом и разрешил провести осмотр без ордера.

Отвечая на вопросы детективов, он сообщил, что ему 32 года, и он дважды находился под следствием. В 1927 году в возрасте 14 лет он угнал автомобиль и был осуждён на один год, в настоящее время против него также возбуждено уголовное дело, и он находится до суда под залогом.

Ему были заданы вопросы о кольце с крупным бриллиантом и судьбе камня после 25 мая, то есть после того, как он вернул кредит в ломбард братьев Юнгер и получил драгоценность обратно. Коннорс ответил. Нам в точности известно, что он дал ответы на все заданные вопросы, но детективы сказанное им не фиксировали — они просто наблюдали за его реакцией, стараясь понять, что именно заставит Рэя волноваться.

Наконец, дошла очередь и до выяснения деталей, связанных с Эдвардом Баркером. Коннорс признал, что был знаком с этим человеком и, более того, он даже признал, что встречался со столичным торговцем в феврале этого года. Если точнее, то 22 числа, то есть приблизительно за сутки до двойного убийства в трейлере. В этом месте детективы вполне ожидаемо насторожились, Рэймонд Коннорс совал голову в петлю и, похоже, даже не понимал этого. Продолжая отвечать на различные уточняющие вопросы, молодой мужчина сообщил, что его общение с Баркером носило исключительно деловой характер, он познакомился с ним весной 1944 года, а при встрече 22 февраля Коннорс, по его словам, передал столичному торговцу подержанными автомашинами 1200$.

После этого признания детективы объявили Коннорсу, что задерживают его для допроса, который будет проведён в здании полицейского департамента. И увезли его из дома.

Рэймонд Коннорс. В первой декаде августа 1945 года американцам наконец-то был предъявлен убийца Эдварда Баркера и Пэни Касбарьяна.

И уже после этого в подвале дома, арендованного задержанным, был найден револьвер 32-го калибра, лежавший в большой картонной коробке из-под длинных спичек для камина. Коробка находилась на стеллаже, прикрытая какой-то ветошью. Это был, конечно же, не тайник в строгом значении этого слова, но место, скрытое от посторонних и при этом легко доступное.

Первые результаты командировки в Йонкерс выглядели весьма обнадёживающими. Подозреваемый делал важные признания, видимо, сознавая бессмысленность отрицания того, что поддавалось проверке. Теперь важно было его грамотно «дожать». Для этого Коннорсу было предложено добровольно отправиться в Вашингтон, при этом местный прокурор пообещал аннулировать обязательства по освобождению под залог. Коннорс благоразумно ехать в столицу отказался, видимо, посчитав, что помогать «законникам» ему не с руки. Тогда нью-йоркский федеральный прокурор озаботился оформлением ордера на арест Рэймонда и без проволочек получил соответствующий документ.

Уже в первой декаде августа информация об аресте в Йонкерсе предполагаемого убийцы Баркера и Касбарьяна попала в прессу. 4 августа Круппенбахер многозначительно сообщил представителям прессы, что арест подозреваемого стал возможен благодаря некоему анонимному письму. Никаких деталей, правда, он не раскрыл, но интригу завернул что надо! Для усиления загадочности он брякнул, что в момент ареста подозреваемый имел на пальце кольцо, связанное с убийством в Вашингтоне, а в подвале его дома в точном соответствии содержанию анонимки был найден пистолет.

Репортёры, разумеется, охали и ахали, и в попытке получить разъяснения бросились за комментариями к инспектору Барретту. Который, как нетрудно догадаться, вообще не желал комментировать успех проводимого капитаном Стрейнджем расследования. 7 августа он весьма уклончиво заявил о расследовании убийства Баркера и Касбарьяна: «… [оно] потребовало больше усилий и больше денег, чем любое другое за всё время моей работы» («more work and more money than in any other case in my experience.»). Инспектор не подтвердил и не опровергнул прогресса в расследовании, переадресовав все вопросы капитану Стрейнджу. По поводу анонимного письма все столичные полицейские также хранили молчание, очевидно, полагая, что связанные с ним детали вскоре забудутся.

Хотя Круппенбахер ясно дал понять, что против Коннорса имеются весьма серьёзные улики, в действительности это было не так. Найденный в его доме револьвер 32-го калибра отношения к двойному убийству 23 февраля не имел, поскольку потерпевшие были застрелены из пистолета 25-го калибра. Говоря о некоем кольце на пальце арестованного, Круппенбахер что-то сильно напутал, смешав, по-видимому, совершенно разные случаи, поскольку никто никогда не обвинял Коннорса в ношении кольца с руки одного из убитых. То же кольцо с большим бриллиантом, которое исчезло с пальца Эдварда Баркера, никто никогда на руке Коннорса не видел. Подчинённые, по-видимому, быстро подсказали начальнику полиции, что тот брякнул нечто совсем уж неуместное, и после 4 августа Круппенбахер никогда более о кольце на руке Коннорса не вспоминал.

Рассказывая о своей поездке в Вашингтон в феврале 1945 года, Рэй заявил, что ему было необходимо встретиться с Эдвардом Баркером по весьма щекотливому делу. В марте предшествующего года он продал Баркеру под видом «чистого» автомобиля машину, находившуюся в угоне. Коннорс клялся, что ничего об истинном происхождении машины не знал, поскольку сам оказался введён в заблуждение человеком, передавшим ему транспортное средство. За эту сделку Рэй получил от Баркера 1,1 тыс.$. Узнав, что он совершил мошенничество, разумеется, невольное, Коннорс сильно заволновался и решил загладить вину перед Баркером. Приехав в Вашингтон в обществе своего приятеля Джозефа Винчи, Коннорс направился на встречу с Баркером, извинился за некрасивый инцидент с ворованной машиной и передал тому 1100$, полученные в марте 1944 года, и к ним присовокупил ещё 100$ за моральный, так сказать, ущерб. Коннорс клялся, что его разговор с Баркером проходил по-деловому и очень спокойно, Эдвард принял его извинения, взял деньги, и расстались они вполне доброжелательно.

В подтверждение своих слов Коннорс предлагал полиции отыскать и допросить Джозефа Винчи, дескать, тот всё подтвердит!

Сложно сказать, насколько сам подозреваемый считал свои слова убедительными. Детективы, допрашивавшие его в конце июля–начале августа, допускали, что Коннорс умышленно ссылается на Джозефа Винчи, поскольку того отыскать невозможно в принципе — такой человек может не существовать, умереть или уехать из страны. Но даже если его удастся отыскать и он полностью подтвердит слова Коннорса, то разве это докажет невиновность последнего? Нет, конечно же! Ситуации, когда один подельник ссылается на другого для того, чтобы тот подтвердил его alibi, встречаются в полицейской практике постоянно.

Тем не менее Винчи следовало отыскать. И когда выяснилось, что такой дружок Рэя Коннорса действительно существовал, вот только найти его не удаётся, мало кто из «законников» удивился. Его отсутствие было слишком предсказуемо для того, чтобы запутать опытных детективов.

Поэтому в скором времени к фотографиям Коннорса в американских газетах добавились и снимки его приятеля Джозефа Винчи.

Джозеф Винчи. В скором времени после того, как из газетных публикаций и радиопередач американцы узнали о существовании Рэймонда Коннорса, средства массовой информации сообщили им о наличии у жестокого убийцы помощника. Если быть совсем точным, то впервые имя и фамилия подельница были названы 23 августа 1945 года.

Подошёл к концу август, лето незаметно перетекло в осень. Императорская Япония капитулировала, и Вторая мировая война закончилась. На Тихоокеанском побережье официально прекратились мероприятия по поддержке светомаскировки в тёмное время суток [на Атлантическом таковые закончились ещё в мае 1945 года]. Исчезновение из информационной повестки военной тематики подстегнуло интерес общественности к криминальным новостям, хотя объективности ради следует признать, что он и ранее всегда был стабильно высок.

В этой обстановке в конце осени 1945 года произошло весьма примечательное событие, не связанное на первый взгляд ни с Джозефом Медли, ни с двойным убийством на парковке подержанных автомобилей, но без его упоминания настоящее повествование окажется очевидно неполным. Оно связано с тем, что обстановка в окружной тюрьме «Хилл-Ист» привлекла к себе взыскательное внимание как общественности, так и представителей органов власти, и случилось это ввиду весьма тревожного и даже драматичного инцидента. Речь идёт о дерзком групповом побеге из «Хилл-Ист», произошедшем в субботу 24 ноября.

Объективности ради следует отметить, что это был далеко не первый побег из окружной тюрьмы за последнее время. И даже не второй… Сначала из «Хилл-Ист» сбежал опасный заключённый Джозеф Шоу (Joseph Shaw). Произошёл этот неприятный инцидент 30 июля 1945 года, то есть приблизительно за четыре месяца до ноябрьского побега. Шоу был опасным и резким парнем, совершавшим побеги ранее, кстати, он и в окружной тюрьме оказался как раз потому, что ему добавили «срок» за предшествующий побег. Джозеф не готовился к «рывку» [так на русском уголовном сленге обычно называют побег из-под стражи], по его собственному уверению всё произошло само собой. Сначала он увидел, что строительные рабочие, занятые ремонтом здания, выставили окна и решётки полуподвального этажа, после чего Шоу прошёл в нужную ему часть здания и… попросту вылез через окно. И ушёл!

Оказалось, что район проведения ремонтных работ не охранялся ни изнутри тюремного периметра, ни снаружи. История побега Джозефа Шоу вызывала оторопь и рождала вопросы о компетентности тюремной охраны, но случившееся было объяснено неблагоприятным стечением случайных факторов и нехваткой персонала, так что тюремной администрации удалось погасить скандал в самом зародыше.

Однако 10 сентября из женской половины тюрьмы «Хилл-Ист» сбежала Кейри Чарч (Kari Church). Эту дамочку с полным правом можно было охарактеризовать эпитетами «предприимчивая» и «энергичная». Причина её заключения под стражу выглядела весьма нетривиально — Кейри решила шантажировать любовника, надумавшего её бросить, а поскольку мужчина на шантаж не поддался, Кейри сделала лживое заявление, обвинив его в изнасиловании. Каково?

Полиция быстро разобралась в сути конфликта и, дабы отучить предприимчивую дамочку от подобных фокусов в будущем, обвинила её в ложном доносе и поместила под стражу. В принципе, суд Кейри Чарч ничем особым не грозил, к реальному сроку её бы никто приговаривать не стал, но женщина была не без амбиций, а потому не смирилась с тем, как стали развиваться события. Во время прогулки она перелезла через кирпичную стену высотой два метра, отделявшую женскую зону отдыха от улицы, и ушла в город. И обратно уже не вернулась.

Разумеется, после такого ухода с прогулки возникло множество вопросов по поводу бездействия охраны. Судя по всему, охрана попросту не заметила момент бегства Кейри Чарч — нельзя же признаваться в подобной халатности, верно? Начальнику столичной тюрьмы Боткину пришлось извиваться точно ужу на вилах, объясняя случившееся разного рода вескими причинами. В конечном итоге он стал придерживаться той точки зрения, что охрана тюремного периметра хотя и располагала огнестрельным оружием, но не стала его применять, поскольку побег был совершён из той части двора, где находились подследственные заключённые, то есть не побывавшие ещё под судом. Логика мистера Боткина свелась к незамысловатой формуле: тюремная охрана не может расстреливать людей, в отношении которых нет судебного приговора!

Прошло чуть менее двух месяцев, и столицу страны взбудоражило сообщение об очередном побеге — на этот раз из автобуса при конвоировании арестованного в суд. Тут, правда, начальник тюрьмы сразу отбил все претензии в свой адрес, заявив, что ответственность за конвоирование в суд несёт служба судебных маршалов, а не охрана тюрьмы, а потому упрекнуть его подчинённых не в чем. Логика в утверждении имелась, поэтому в тот момент охрана «Хилл-Ист» избежала упрёков, хотя и ненадолго.

Настоящая гроза над головой мистера Боткина и его подчинённых разразилась, как отмечено чуть выше, в субботу 24 ноября. В тот день стены столичной тюрьмы покинула группа опасных преступников в составе 37-летнего грабителя Майкла Куинна (Michael J. Quinn), осуждённого за вооружённое нападение на отделение страховой компании, 30-летнего грабителя Джона Мансу (John Mansour), 26-летнего вора-«домушника» и вооружённого грабителя Уильяма Эндрю Рида (William Andrew Reed) и 38-летнего грабителя Клайда Джека Клементса (Clyde Jack Clements). Все они являлись очень опасными и жестокими преступниками, совершавшими прежде насильственные посягательства, и то, что эта удалая компания вырвалась на свободу, ничего хорошего жителям столицы и пригородов Вашингтона не сулило.

Обстоятельства предпринятого этими преступниками «рывка» наводили на самые нехорошие размышления о принятой в тюрьме «Хилл-Ист» системе охраны заключённых. Все сбежавшие содержались в одной камере и действовали согласованно. Их сокамерник Эверетт Рэй Снайдер (Everett Ray Snyder) отказался принять участие в побеге, но не отказался помочь злоумышленникам. Винить его в этом вряд ли можно, если бы он дал иной ответ, то соседи по шконкам с большой вероятностью его попросту убили бы. Злоумышленники получили в своё распоряжение ножовку по металлу, и произошло сие наверняка не без содействия сотрудников тюремной охраны. Субботним утром они перепилили решётку в окне камеры и пустили Снайдера вперёд — тот вылез из окна на карниз и помог выбраться остальным. Беглецы прошли по фасаду до стены, а далее спрыгнули вниз. При этом Снайдер лёг животом на стену и удерживал прыгавших руками, тем самым снижая до некоторой степени высоту прыжка.

После того как беглецы спрыгнули со стены и ушли в даль туманную, Снайдер возвратился в камеру и… стал ждать, когда охрана обнаружит факт побега. Самое интересное заключается в том, что случилось это далеко не сразу. Выпиленные прутья решётки беглецы спрятали в рукаве бушлата (короткого форменного арестантского пальто), висевшего на вешалке и хорошо видимого конвойному при движении мимо камеры. Согласно официальной версии событий сотрудник охраны несколько раз проходил мимо камеры во время обхода, но ничего подозрительного не замечал. Снайдер же читал вслух газету, что он делал и ранее, а потому ничего подозрительного охрана не замечала.

Прошло 3 часа 40 минут, прежде чем сообщение о групповом побеге поступило от тюремной администрации городским службам. В Вашингтоне началась «движуха», весьма похожая на панику. Городские власти уведомили население о необходимости проявлять максимальную бдительность, поскольку сбежавшие преступники постараются завладеть автотранспортом, чистой одеждой, деньгами и продуктами питания. Никто не знал, куда именно направятся беглецы, одна из самых эффективных стратегий в их положении могла заключаться именно в том, чтобы не пытаться немедленно покинуть город, а переждать несколько дней в безопасном месте и уехать из Вашингтона после того, как спадёт ажиотаж.

Инцидент вызвал шквал вопросов, связанных с явно несвоевременным реагированием охраны на чрезвычайную ситуацию. Поначалу должностные лица валили всё на бедолагу Снайдера, отказавшегося от побега, дескать, это именно он всех запутал и удачно замаскировал преступные действия сокамерников. Однако свалить вину за собственные огрехи на заключённого не получилось — всем было ясно, что у того попросту не было выбора и если бы только Снайдер нарушил договор с сокамерниками и первым сообщил о побеге, то вряд ли после этого прожил в тюрьме сколько-нибудь долгое время.

Начальник тюрьмы быстро понял, что превратить Снайдера в «козла отпущения» не получится, и перестроил свою оправдательную стратегию. Уже вечером 24 ноября Боткин заявил представителям прессы, что задержка информирования городских служб в три и более часов не является чем-то экстраординарным, дескать, тюремному персоналу, прежде чем поднимать шум, необходимо провести перекличку всех заключённых, установить точный список отсутствующих лиц и получить их описания из тюремной картотеки. Это объяснение было весьма лукавым — конвойная смена штатной численности должна осуществлять необходимый комплекс мероприятий в течение получаса.

Окружная тюрьма «Хилл-Ист» находилась в подчинении Комитета по исправительным учреждениям при Совете по социальному обеспечению (Board ot Public Welfare’s committee on institutions) правительства города Вашингтона. Председатель упомянутого комитета Дрисколл (J. Driscoll) до такой степени возмутился отговорками Боткина, что в ночь на 25 ноября приехал в тюрьму и устроил там то, что у нас принято называть «разбор полётов». По результатам оного трое тюремных охранников — Сэмплс (B E Samples), Робинсон (H. F. Robinson) и Говард (L. A. Howard) были обвинены в халатности и в скором времени уволены со службы. А Дрисколл на собранной 25 апреля пресс-конференции заявил журналистам, что будет настаивать на тщательном расследовании инцидента и не позволит это расследование спустить на тормозах.

Именно в такой обстановке Рэймонд Коннорс, экстрадированный из Нью-Йорка, заехал в «Хилл-Ист». Он нанял местного адвоката Джеймса Лохлина (James J. Laughlin), по совету которого отказался отвечать на вопросы «законников». А федеральный прокурор Джон Фихелли, тот самый, что являлся главным обвинителем на процессе Медли, решил несговорчивого обвиняемого технично наказать. Фихелли заявил, что не намерен торопиться с началом слушаний, а готов подождать некоторое время, пока правоохранительные органы отыщут Джозефа Винчи.

«Коннорс здесь», — это заголовок небольшой заметки о переводе Рэймонда Коннорса из штата Нью-Йорк в тюрьму округа Колумбия.

Логика Фихелли была не проста, а очень проста. Дело в том, что абсолютное большинство подследственных очень страдают от неопределённости собственного статуса и желают скорейшего суда. Для любого нормального человека, тем более невиновного, каждый день пребывания в тюремном заточении является пыткой, и неудивительно, что обвиняемые в своём подавляющем большинстве стремятся минимизировать продолжительность этой пытки. В данном же случае Фихелли посчитал нужным наказать Коннорса, показав тому, что коли тот не идёт навстречу следствию и отказывается отвечать на вопросы, то и руководители следствия не станут спешить и облегчать его совсем невыигрышное положение. Дескать, пусть несговорчивый обвиняемый посидит недельку-другую-третью в сырой тюряге с мрачными друзьями в полосатом, посмотрит в клетчатое небо, покушает тюремную похлёбку из бобов с луком и без мяса, а там и поглядим, что с ним делать…

Репортёры, разумеется, уточнили у прокурора: как долго тот намерен дожидаться поимки Джозефа Винчи? Ведь последнего, в принципе, могут вообще не найти… Фихелли уклонился от определённого ответа, заявив, что готов ждать разумное время. Что такое «разумное время» в понимании опытного «законника», каждый в праве был определить самостоятельно.

Прошло более месяца, но правоохранительным органам так и не удалось прояснить судьбу Джозефа Винчи. Джон Фихелли в конце концов был вынужден согласиться на проведение судебного процесса над одним только Коннорсом. Тот обвинялся по трём пунктам, связанным с каждым из убитых, а именно — в убийстве1-й степени [то есть заблаговременно спланированном и осуществлённом в составе группы с использованием оружия], незаконном лишении свободы [поскольку жертвы связывались] и ограблении. Поскольку погибших было двое, общее число пунктов обвинения составляло шесть. Все пункты относились к числу тягчайших, и в случае признания вины хотя бы по одному из них, Коннорс отправлялся в тюрьму на многие, многие годы, вполне возможно, десятилетия. С точки зрения подсудимого ситуация выглядела серьёзной и крайне неблагоприятной.

Процесс под руководством окружного судьи Дэвида А. Пайна (David A. Pine) открылся 14 января 1946 года в обстановке деловой и спокойной, что можно счесть до некоторой степени удивительным. Обвиняемый и его защитник ознакомились с обвинительным заключением, а потому понимали, чем и как прокурор станет доказывать обвинение, но оба вели себя индифферентно и тревоги не демонстрировали. Никаких споров или столкновений между сторонами при выборе присяжных не произошло — жюри удалось избрать буквально за два часа. Интересно, что из 12 членов основного состава четверо признались в том, что подвергались ограблениям и полиция отыскать виновников не смогла. Защитники обычно стараются не утверждать тех кандидатов в присяжные, кто становился жертвой преступлений, поскольку такие люди настроены к обвиняемым обычно куда бескомпромисснее прочих, но Лохлин такого рода отводов не требовал.

В начале процесса подсудимый заявил о своей невиновности и отказался от дачи показаний, что следовало признать ожидаемым и вполне разумным. Сначала следовало посмотреть, как именно прокурор и его помощники будут доказывать виновность Коннорса.

Оглашение обвинительного заключения было поручено помощнику прокурора Чарльзу Мюррею, однофамильцу детектива-лейтенанта, но не его родственнику. Он имел прекрасный голос и, по-видимому, был не лишён актёрских талантов, во всяком случае, его выступления в суде в те годы репортёры не раз характеризовали как «увлекательные» и даже «завораживающие». Мюррей не просто прочитал документ, но, периодически отвлекаясь от чтения, сопровождал прочитанное своими пояснениями. В принципе, нарисованная прокуратурой реконструкция двойного убийства хорошо соответствовала тому, что произошло в трейлере Эдварда Баркера.

Мотивом нападения, по мнению прокуратуры, явилось желание завладеть средствами, имевшимися в распоряжении торговца машинами. В начале посягательства Баркер находился в трейлере один, он был обездвижен с использованием клейкой ленты, в его рот был вставлен кляп из большого куска ваты, который также был зафиксирован липкой лентой. Появление Касбарьяна застало преступника врасплох — у него кончилась и липкая лента, и вата. Поэтому для связывания второй жертвы преступнику пришлось импровизировать. Он отрезал длинные лоскуты диванной обивки, которыми и связал руки и ноги Касбарьяна. Из такого же куска диванной обивки был сделан и кляп, засунутый в рот Касбарьяну. Если бы Пэни явился в трейлер товарища хотя бы четвертью часа позже, он бы остался жив, поскольку он нападавшего явно не интересовал. В одном из карманов Касбарьяна осталась банкнота в 5$, в другом — горсть мелких монет, из чего можно было заключить, что преступник даже не обыскал его.

Надо сказать, что озвученная в тексте обвинительного заключения реконструкция преступления заметно отличалась от той информации, что ранее распространялась правоохранительными органами. До этого сообщалось, будто Касбарьян также подвергся ограблению и карманы его одежды были вывернуты, однако в зале суда выяснилось, что в действительности Пэни не обыскивался. О том, что рты убитых мужчин с целью предотвращения крика затыкались кляпами, также не сообщалось. За минувшие 11 месяцев ни единого слова не было сказано о клейкой ленте и вате, которые злоумышленник принёс с собой. Отмеченные неточности умышленно тиражировались правоохранительными органами, дабы осведомлённость о подлинных деталях преступления могла служить «индикатором истинности» для всякого, кто пожелал бы приписать это преступление себе или другому лицу.

Особо Чарльз Мюррей остановился на том, что сообщил присяжным о серьёзных изобличающих подсудимого данных, в том числе признания им факта знакомства с одним из убитых мужчин — Эдвардом Баркером — и встречу с ним буквально за сутки до трагедии. Нашлось место и для сдержанного упоминания уникальной вещи, которая сначала была у Баркера, а затем оказалась у Коннорса — речь шла, очевидно, о перстне с необычайно крупным бриллиантом. Мюррей подчеркнул, что обвинение докажет переход ценной вещи от убитого в руки подсудимого и последующую разборку этой вещи и её уничтожение.

В общем, всё это звучало очень серьёзно, солидно, очень убедительно и ничего хорошего Рэю Коннорсу не сулило.

На следующий день — речь идёт о 15 января 1946 года — последовал вызов в суд эксперта по баллистике Роберта Фрейзера (Robert A. Frazier), штатного криминалиста ФБР. Тот добавил к картине, нарисованной накануне помощником прокурора Мюрреем, кое-какие мрачные детали. Он сообщил о том, что убийство Баркера и Касбарьяна напоминало казнь, в голову каждого были выпущены по две пули 25-го калибра, причём одна с расстояния менее 45 см, а другая — более 45 см. Это выглядело так, словно убийца сначала стрелял, наклонившись над связанным человеком, лежавшим у его ног, а затем стрелял вторично, уже выпрямившись. Фрейзер предъявил присяжным пули, извлечённые из потерпевших, и пояснил, что одна из них повреждена очень сильно и непригодна для криминалистического исследования, а три других деформированы куда меньше и позволяют идентифицировать оружие, из которого были выпущены.

Однако в ходе перекрёстного допроса адвокат Джеймс Лохлин фактически уничтожил всё впечатление, произведённое экспертом. Он сначала поинтересовался, изучал ли Фрейзер оружие, которое использовалось для убийства Баркера и Касбарьяна, и ожидаемо получив отрицательный ответ, задал следующий вопрос: «Какое отношение к подсудимому имеет всё сказанное экспертом?» Фрейзер подумал секунду, да и ответил без экивоков, дескать, я приглашён для того, чтобы описать картину преступления, а суждение о вине конкретного человека выходит за рамки моего заключения. Наблюдавшие эту сцену репортёры отметили, что некоторые члены жюри присяжных, услыхав такое, не сдержали улыбок.

В общем, солидная и убедительная на первый взгляд экспертиза специалиста из ФБР оказалась лишена какой-либо пользы для обвинения, она пролетела, словно мелочь мимо кассы. Этот момент убедительно доказал, что процесс будет совсем не так прост и однозначен, как можно было решить из заявлений для прессы, сделанных представителями полиции и прокуратуры.

В тот же день в суде впервые был поднят вопрос о происхождении анонимного письма, благодаря которому правоохранительные органы вышли на Рэя Коннорса. Детектив-капитан Мюррей, допрошенный в тот день, прекрасно понимал взрывоопасность этой темы и крайнюю нежелательность признания того факта, что полиция работает с анонимками, а потому он отвечал на все вопросы, связанные с письмом из Йонкерса, крайне уклончиво. Дескать, да, полиция получает огромное число писем от добропорядочных граждан, существует даже целый отдел с полусотней сотрудников в штате, который занят обработкой этой входящей корреспонденции, и многие письма действительно не подписаны, на что могут существовать самые разные причины. И да, при расследовании двойного убийства Баркера и Касбарьяна полиция также получала большое количество письменных сообщений граждан разной степени информативности, и да, не все они были надлежащим образом подписаны. Но никакой особой роли сообщения эти не сыграли, да и сыграть не смогли, поскольку преступление было раскрыто в первую очередь благодаря эффективной работе детективов Отдела расследования убийств, а не чьим-то там подсказкам.

В общем, Мюррей ограничился формальным и хорошо предсказуемым ответом, а адвокат Лохлин ловить его на слове не стал. В этом, по-видимому, крылся определённый расчёт, поскольку в последующем вопрос о происхождении анонимного письма, выводившего следствие на Рэя Коннорса, ещё возникнет, и об этом в своём месте будет сказано. Но в тот момент адвокату было важно зафиксировать именно такой ответ — уклончивый и совсем неискренний.

В тот же самый день 15 января произошло ещё одно в высшей степени интересное событие, на первый взгляд никак не связанное с убийством Баркера и Касбарьяна, но… лишь на первый взгляд. В январе 1946 года в руководстве администрации города Вашингтона стал обсуждаться вопрос о продлении полномочий начальника столичной полиции. Назначение чиновника такого уровня обычно согласовывалось на два года, и практика такая существовала не только в Вашингтоне, но и во многих других крупных городах страны. Согласование персоны начальника столичной полиции являлось результатом негласных политических договорённостей между многими игроками, то есть такое согласование подразумевало участие в этом процессе членов Сената и Конгресса от разных партий. Эдвард Келли умел ладить с крупными политиками независимо от их партийной принадлежности, и потому в начале 1946 года он имел все основания смотреть в будущее с оптимизмом. Совсем недавно — 9 декабря минувшего года — ему исполнилось 62 года, и по меркам американской бюрократии того времени он находился в полном расцвете сил.

Кроме того, майор Келли предвкушал весьма и весьма приятный бонус. Дело заключалось в том, что впервые в истории полиции Вашингтона удалось согласовать изменение штатного расписания, при котором начальник полиции получал звание полковника. До 1946 года столичной полицией руководил офицер в звании майора, и вот теперь начальник, сохраняя прежний объём служебной нагрузки, получал звание полковника и массу приятных бонусов в виде увеличенного на 20% жалованья, оплачиваемого отпуска и пенсии. Мелочь, а ведь приятно, согласитесь!

В общем, в самом начале 1946 года Эдвард Келли был погружён в волнительные, но приятные хлопоты, связанные с собственным переназначением на ответственную должность, но 15 января произошло событие, повергнувшее полицейского майора в шок. От своих друзей и покровителей из городской администрации он узнал, что все члены Комиссии по правопорядку, в чьём ведении находилось финансирование столичной полиции, получили служебную рассылку одинакового содержания. В ней находились несколько фотографий и небольшая пояснительная записка, состоявшая буквально из двух абзацев. На фотографиях был запечатлён Эдвард Келли, обедавший в ресторане в обществе… Джозефа Медли. Из пояснительной записки следовало, что фотоснимки сделаны в феврале 1945 года. Они доказывают, что начальник полиции города Вашингтона для решения неких вопросов встречался в приватной обстановке с осуждённым преступником, совершившим побег из тюрьмы. Кроме того, начальник полиции Келли в феврале минувшего 1945 года отрицал свою встречу с разыскиваемым Джозефом Медли, хотя такой вопрос прямо был задан ему инспектором Барреттом. Таким образом, майор Келли не пожелал помочь расследованию двойного убийства Баркера и Касбарьяна.

Тот, кто организовал эту рассылку, фактически обвинил начальника полиции в противодействии Правосудию, хотя и не сформулировал это обвинение прямо. Это был удар чудовищной силы, тяжкие последствия которого Эдвард Келли поначалу даже не осознал в полной мере. Ещё день или два он пытался вести себя так, словно ничего особенного не случилось, но затем руководящие товарищи разъяснили ему, что о переназначении на должность начальника столичной полиции теперь и речи не может быть. Он скомпрометирован полностью и безоговорочно. Если в 1929 году он и его дружок Шелби сумели отбить все обвинения в свой адрес, то теперь на повторение подобного фокуса рассчитывать уже не приходилось. За компрометирующей майора рассылкой стояло Федеральное бюро расследований — в этом сомнений быть не могло! — и уж если это ведомство посчитало нужным отстранить начальника полиции, то никакие друзья в Сенате, Конгрессе и в правительстве города помочь ему не смогут. Никто из политиков даже не попытается противопоставить себя всесильному Гуверу, который давно уже стал кулаком президента Соединённых Штатов.

Вмешательство ФБР моментально превратило Келли в фигуру токсичную и опасную, никто из прежних его друзей и покровителей после 15 января не хотел иметь с ним ничего общего. Чтобы подсластить такую неожиданную и потому особенно горькую пилюлю, было объявлено, что решение о присвоении звания полковника начальнику столичной полиции будет применено не к новому должностному лицу, а ныне действующему, то есть к Келли. 20 января майора пригласили на заседание комиссии по охране правопорядка, и исполнявший обязанности её председателя Джон Рассел Янг (John Russel Young) прикрепил к полицейскому мундиру Келли новые погоны.

Несмотря на торжественность момента, Келли всё время оставался чернее тучи, а его большой друг и всегдашний покровителя Джон Янг был равнодушно официален. Журналисты, приглашённые на мероприятие, не знали о скорой отставке Келли и остались крайне озадачены тем, как всё прошло.

Столичные газеты 20 января 1946 года оповестили читателей о том, что майор Эдвард Келли, начальник Департамента полиции Вашингтона, получил звание полковника. И соответствующие этому званию погоны прикрепил к его мундиру член городской Комиссии по охране правопорядка Джон Рассел Янг. Хотя формально событие это можно было считать праздничным и даже торжественным, свежеиспечённый полковник был в глубокой печали, и газетные фоторепортёры запечатлели печать глубокой скорби на его не обезображенном интеллектом лице. Что легко объяснимо — в отличие от большинства присутствующих, полковник Келли знал, что дни его работы во главе столичной полиции уже сочтены.

Лишь через несколько дней ситуация более или менее прояснилась, хотя детали совсем недобровольной отставки свежеиспечённого полковника оставались неизвестны ещё несколько лет. Лишь в начале 1950-х годов, когда сенатская Комиссия по вопросам преступности (Senate Crime Committee) приступила к системному изучению проблемы коррупции в столичной полиции, некоторые детали неожиданного для всех ухода Эдварда Келли на пенсию были преданы огласке. В своём месте мы ещё вспомним об этой Комиссии и скажем несколько слов о результатах её работы — оно того стоит!

Получивший погоны полковника начальник полиции доработал в своей должности до конца месяца и с 1 февраля 1946 года вышел на пенсию. Вольно или невольно Джозеф Медли, всё время остававшийся в камере смертников в окружной тюрьме «Хилл-Ист», умудрился поломать ещё одну судьбу. Воистину, не человек, а ходячее проклятье!

После этого совершенно необходимого отступления вернёмся к судебному процессу над Рэймондом Коннорсом.

В ночь на 16 января в городе Энглвуде (Englewood), расположенном в штате Нью-Джерси, был арестован тот самый Джозеф Винчи, что так старательно скрывался от правоохранительных органов с июля предшествующего года. Энглвуд расположен неподалёку от Йонкерса, эти города фактически разделяет лишь река Гудзон, по которой проходит граница между штатами Нью-Йорк и Нью-Джерси. Винчи не убежал далеко от родных мест — он перебрался на другой берег Гудзона, отпустил усы, да и на том успокоился. А зря! Если уж собрался действительно скрываться от Закона и Порядка, то бежать следовало намного дальше. Ведь на Джои были оформлены два ордера на арест — федеральный и штата Нью-Йорк. С таким «приданым» ему следовало полностью менять документы, биографию и внешность либо не пытаться скрываться вообще.

Нам не известно в точности, что произошло с Джозефом Винчи после ареста и как именно его допрашивали, но нам известен конечный результат — уже утром 16 января арестованный заявил — разумеется, безо всякого принуждения — о признании вины и готовности дать изобличающие Коннорса показания. Надо ли пояснять, что за готовность сотрудничать Винчи попросил о снисхождении и некие гарантии от представителя прокуратуры округа Вестчестер получил?

Прошло несколько часов, и благодаря удивительному стечению обстоятельств некоторые узловые моменты данных Джои Винчи показаний просочились в прессу. В частности, стало известно, что согласно рассказу арестованного, убийство Баркера и Касбарьяна осуществил Коннорс, причём о своём намерении он Винчи не сообщал заблаговременно. В какой-то момент, увидев ожесточение приятеля, Винчи испугался того, что Рэй пустит в ход оружие, но события развивались так быстро, что остановить его он не успел. Джои вышел из фургона вместе с собакой, и Коннорс сразу запер за ним дверь, так что Винчи никак не мог повлиять на дальнейший ход событий. Также Джои настаивал на том, что не получал денег, взятых Коннорсом у убитых, и вопрос о собственной доле в награбленном не обсуждал ни до нападения, ни после. Поскольку сказанное звучало совсем уж завирально, Винчи уточнил, что перед расставанием с Коннорсом в здании столичного вокзала тот дал кое-какие деньги — что-то около 110$ — но эта сумма являлась компенсацией расходов на проезд и проживание в Вашингтоне и не являлась платой за соучастие в двойному убийстве.

Отдельно Винчи остановился на обстоятельствах собственного бегства после ареста Рэя Коннорса. По словам Джои, он узнал об аресте приятеля совершенно случайно — направляясь в гости к Коннорсу, он увидел, как того выводят в наручниках и сажают в автомобиль полицейские. Опасаясь выдать себя неосторожным движением, Винчи продолжил движение как ни в чём не бывало и прошёл рядом с автомобилем, при этом Коннорс не мог его не заметить. Опасаясь того, что его скоро объявят в розыск, Винчи не стал возвращаться домой, а забрав из банка все сбережения, отправился на другую сторону Гудзона — в штат Нью-Джерси. С целью изменения внешности он отпустил усы и изменил причёску, хотя эти предосторожности вряд ли могли помешать его опознанию.

«Утечка» в прессу всех этих деталей была допущена, разумеется, не случайно. Она преследовала цель доказать Коннорсу бесперспективность его защиты и неизбежность обвинительного приговора. Ну, в самом деле, если один из подельников явится в суд и прямо укажет на подсудимого как на убийцу, неужели присяжные вынесут оправдательный вердикт? Нет, конечно же! Появление в суде Джозефа Винчи гарантированно отправляло Рэя Коннорса на электрический стул — в этом в те дни вряд ли кто-то сомневался.

Винчи не возражал против скорейшего перевода в Вашингтон, и уже 16 февраля в Йонкерс отправились два детектива-сержанта столичной полиции — Эдгар Скотт и Нунцио Бонаккорси. Через сутки они доставили Винчи в Вашингтон. Разумеется, его предъявили журналистам — на данном этапе столичные «законники» вообще демонстрировали удивительную открытость. Маленький, тщедушный, с тонкой шеей и скуластым лицом Винчи был похож на цыплёнка и казался жалким. Усы его были сбриты, и он выглядел гораздо младше своих 32-х лет.

Детектив-сержант Эдгар Скотт (слева) с доставленным в Вашингтон Джои (Джозефом) Винчи.

Джозеф Винчи появился в суде в начале вечернего заседания в среду 30 января 1946 года. Его показания и последующий перекрёстный допрос адвокатом Лохлиным растянулись на остаток дня, весь следующий день и утреннее заседания пятницы. В целом он повторил ту версию событий, которую озвучивал ранее и которая в самом общем виде изложена выше. В силу очевидных причин Винчи настаивал на самом щадящем для себя сценарии, а именно: он ничего не знал о намеченном убийстве Эдварда Баркера, оплату своего содействия не обсуждал и, соответственно, не получил, непосредственно при убийстве не присутствовал, и всё его участие в преступлении свелось к помощи при связывании мужчин, находившихся в трейлере.

Появление Джои в суде сопровождалось некоторыми любопытными моментами, о которых имеет смысл упомянуть. Сразу после его приведения к присяге судья Дэвид Пайн довольно нелюбезно высказался в том смысле, что все договорённости Джои Винчи с прокуратурой Нью-Джерси, Нью-Йорка или округа Колумбия, если таковые были достигнутые ранее, в этом зале аннулируются. Произнеся эту, мягко говоря, неожиданную фразу, судья замолчал и внимательно уставился на свидетеля, проверяя, правильно ли тот понял его слова. Винчи явно растерялся, не зная, как относиться к услышанному и что слова почтенного судьи означают лично для него. На самом деле ничего хорошего они не означали, поскольку отказ от обещанного иммунитета сулил неизбежное преследование за те преступления, в которых Винчи намеревался сознаться. Но важность этого пустячка Джои Винчи в ту минуту явно не осознал.

После такой преамбулы Джои следовало бы заткнуться и заявить о невозможности или неспособности свидетельствовать. Рекламный слоган «лучше жевать, чем говорить» прекрасно соответствовал той стратегии, которой молодому мужчине следовало бы придерживаться после аннулирования договорённости судьёй Пайном, но Винчи оказался неспособен быстро соображать и потому не просчитал в уме те последствия, на которые обрекал самого себя собственной болтливостью. Представители обвинения не дали ему собраться с мыслями, и потому Джозеф Винчи в конечном итоге повторил всё то, что ранее рассказывал детективам полиции.

Согласно показаниям Винчи, ограбление планировалось осуществить по следующей схеме. Сначала Винчи должен был войти в трейлер Эдварда Баркера и предложить последнему поддельные талоны на бензин. Во время обсуждения деталей сделки в трейлер входил Коннорс и демонстрировал полицейский значок, после чего, пользуясь растерянностью Баркера, он должен был обездвижить его посредством обматывания рук и ног клейкой лентой, ну, а далее следовал обыск и завладение деньгами. Однако эту схему реализовать не удалось, поскольку обыску помешало появление Пэни Касбарьяна. Пришлось обездвиживать и его, но поскольку клейкая лента закончилась, Винчи стал вырезать полосы обивки из дивана. В общем, началась возня, суетливая спешка, и полноценный обыск злоумышленники провести не смогли, поскольку боялись зажигать в трейлере свет.

При этом Винчи признался, что не видел кольца с большим бриллиантом, которое Рэй Коннорс забрал или якобы забрал у убитого Баркера. Это заявление следует признать очень важным с точки зрения защиты подсудимого, ведь тем самым разрушалась прямая линия преемственности от потерпевшего [то есть Баркера] к ювелиру, который извлекал бриллиант якобы из этого кольца. Сложно сказать, понимал ли сам Джозеф Винчи, что своим заявлением оставляет своему бывшему приятелю важную лазейку, и если да, то имелся ли в этом умысел.

Другое любопытное признание касалось судьбы собаки, принадлежавшей Пэни Касбарьяну. Винчи заявил, что шпиц был выведен из трейлера и отпущен. Однако эта деталь вряд ли соответствовала истине, поскольку столичные полицейские целенаправленно искали собаку и не смогли найти. Сам Бозо вряд ли ушёл бы далеко от того места, где находился хозяин, по словам родственников Касбарьяна, собака была очень привязана к Пэни.

Гораздо более серьёзный «косяк» Джои Винчи допустил, рассказывая о собственном бегстве с места совершения преступления. По его словам, он выскочил из трейлера после того, как понял, что Коннорс намерен стрелять в связанных людей, и бросился ловить такси. Ему это удалось, и он приехал на вокзал «Вашингтон-Юнион-стейшен», от перронов которого уходили поезда в Нью-Йорк. Там он дождался Рэя Коннорса, вместе с которым покинул столицу. Рассказ этот звучал более или менее гладко до тех пор, пока адвокат Лохлин во время перекрёстного допроса не стал задавать уточняющие вопросы.

Сначала он простодушно спросил, сколько стоил проезд по счётчику? Винчи ответил, что платил не по счётчику, а «на глазок», вручив таксисту 2$ без сдачи. Адвокат весьма здраво заметил, что, не посмотрев на счётчик, нельзя было знать наверняка, будет ли достаточно двух долларов для оплаты. Винчи подумал и согласился, уточнив, что на счётчике была сумма доллар с четвертью, возможно, чуть меньше. Лохлин несколько раз переспросил, всякий раз упоминая счётчик, стоимость проезда и фактически оплаченную сумму, и Винчи всякий раз повторял сказанное. Он явно не понимал, с какой целью адвокат прицепился к такому пустяку, как оплата проезда…

В конце концов адвокат счёл, что свидетель наговорил достаточно, и мягко поинтересовался: «Джозеф, для чего вы всё это говорите, ведь в машине не было счётчика?» Винчи, явно раздражённый настойчивостью Лохлина, выпрямился в кресле и громко выкрикнул: «Что значит „не было“? В любом такси есть счётчики!» После чего Лохлин, не переставая улыбаться, разъяснил ему, что в вашингтонских такси счётчиков нет в принципе, таковые имеются в нью-йоркских машинах.

Винчи оказался до такой степени поражён услышанным, что не нашёлся с ответом. Повисла долгая, мучительная пауза, которую прервал сам же адвокат, сменив тему.

Разумеется, допущенная Джозефом Винчи ошибка не свидетельствовала о полной лживости его показаний, но она заставляла подозревать несоответствие истине по крайней мере некоторых фрагментов. Причина такого несоответствия не обязательно крылась в злом умысле, объяснения могли быть совсем иными, и притом вполне невинными, но сам по себе факт грубой ошибки важнейшего свидетеля обвинения был для защиты подсудимого очень важен.

2 февраля защита одержала ещё одну весьма важную победу. В тот день в качестве свидетеля обвинения давал показания детектив-сержант Эдгар Скотт. Адвокат Лохлин двумя неделями ранее допрашивал его коллегу Роберта Мюррея довольно спокойно и не делал особого упора на анонимное письмо, отправленное Клайду Стрейнджу из Йонкерса, однако теперь всё переменилось. Лохлин стал очень въедливо выяснять обстоятельства получения этого послания, его содержание и реакцию должностных лиц. Сержант прекрасно понимал цель, которую преследовал адвокат, а потому был очень аккуратен в ответах. Почти 40 минут он крутился, точно уж на вилах, но в конце концов, опасаясь быть пойманным на лжи под присягой, был вынужден признать крайне нежелательные для следствия факты. А именно — никаких оперативных данных на Рэймонда Коннорса до получения анонимного письма правоохранительные органы не имели. Они совершенно ничего о нём не знали, и если бы анонимное письмо не было отправлено, то Коннорс остался бы полиции Вашингтона неизвестен.

Отвечая на вопросы адвоката, детектив был вынужден признать, что письма без подписи не заслуживают доверия, так как их авторы в абсолютном большинстве случаев не являются альтруистами и преследуют собственные корыстные цели. Информация, содержащаяся в таких посланиях, очень часто оказывается лживой, порочащей честных людей, и направлена на манипулирование правоохранительными органами. Эти признания, безусловно, оказались крайне неприятны стороне обвинения и до некоторой степени подорвали доверие официальной версии.

6 февраля в суде появился ещё один важный свидетель обвинения, точнее, свидетельница — Агнес Уорд (Agnes Ward), 25-летняя официантка из Йонкерса, считавшаяся одно время невестой Рэя Коннорса. Явка в столичный суд явилась для молодой женщины немалым потрясением. Едва ответив на первые вопросы, она расплакалась, да так сильно, что заседание пришлось прервать для приведения её в чувство. Успокоившись, Агнес смогла продолжить давать показания. Она сообщила суду, что 24 февраля 1945 года Рэй Коннорс приобрёл для неё меховую шубу в специализированном салоне на Пятой авеню в Нью-Йорке. Подарок стоил 395$, а с учётом налогов — 477$. По словам Агнес, несколькими днями ранее Рэй говорил ей о намерении съездить в Вашингтон. По словам свидетельницы, поездка должна была быть деловой и непродолжительной.

Свидетельнице был задан вопрос о наличии у её жениха кольца с большим бриллиантом, и Агнес подтвердила, что видела такой перстень в тот самый день, когда Коннорс купил ей шубу. В кольцо был вставлен настолько большой камень, что женщина решила поначалу, будто видит страз. Уверениям Рэя, что это именно бриллиант, она поверила не сразу.

По словам Агнес Уорд, жених обещал извлечь камень, вставить его в женскую оправу и подарить ей на день рождения 26 марта. Этого, однако, не произошло — они расстались до этой даты, и подарок она так и не получила.

Свидетельница рассказала о том, как Коннорс связывался с ней — задача эта была не совсем тривиальна, поскольку Агнес снимала квартиру вместе с подругами, и телефонного аппарата в ней не было. Зная график её работы, Рэй приезжал к дому и оставлял в почтовом ящике записку, в которой либо назначал место и время встречи, либо указывал контактный телефон, возле которого будет находиться и по которому надлежало перезвонить. По словам Агнес Уорд, 24 февраля она обнаружила записку в почтовом ящике в 10 часов утра, которая там была оставлена в ночные часы. Это означало, что Коннорс мог без каких-либо затруднений приехать ночью из Вашингтона на Пенсильванский вокзал на Манхэттене и добраться до Йонкерса.

В ходе перекрёстного допроса адвокат Лохлин заострил внимание на некоторых деталях, важных с точки зрения защиты подсудимого. Отвечая на его вопросы, Агнес Уорд признала, что никогда не видела у Рэя Коннорса пистолета и не слышала упоминаний о наличии такового. Другим немаловажным моментом явилось описание бриллианта, увиденного Агнес 24 февраля. По её словам, это был круглый камень диаметром около 8 мм.

Хотя показания Агнес Уорд казались на первый взгляд весьма опасными для подсудимого, в действительности это было не совсем так. То, что Коннорс владел некое время кольцом с большим бриллиантом, самим Коннорсом не отрицалось — тут обвинение ломилось, что называется, в открытые ворота. Точной даты поездки своего жениха в Вашингтон свидетельница не знала — это могло быть как 22 февраля, на чём настаивал подсудимый, так и 23 число. Описание бриллианта мало соответствовало тому, что был вставлен в пропавший перстень Баркера — тот вовсе не был круглым, а представлял собой эллипс с большой полуосью 6 мм [то есть его наибольший размер достигал 12 мм].

Обвинение выглядело жидковато. Приговор к смертной казни при той доказательной базе, что была представлена суду, казался весьма сомнительным. Именно по этой причине адвокат Лохлин рекомендовал подзащитному свидетельствовать в собственную защиту — прокуратура просто не имела улик, чтобы доказать его участие в преступлении. Коннорсу во время перекрёстного допроса надлежало лишь проявить выдержку и не допустить грубых ошибок, скажем, неосторожных оговорок или поспешных признаний, которые могли бы быть использованы против него.

В конце дня 6 февраля Лохлин сообщил суду, что его подзащитный собирается свидетельствовать в свою защиту и уже на следующем заседании он намерен его вызвать. О том, что Коннорс займёт место свидетеля на следующий день, сообщили практически все местные газеты.

Сообщение в газете «Evening star» в номере от 7 февраля 1946 год о запланированном на следующий день выступлении Рэя Коннорса в собственную защиту.

Коннорс повторил в суде свою версию событий — ту, что озвучивал сразу после ареста минувшим летом. Он настаивал на том, что встречался с Баркером 22 февраля и во время этой встречи передал тому 1200 долларов. Признав знакомство с Джои Винчи, подсудимый категорически отверг возможность совместной поездки в Вашингтон, подчеркнув, что практически не вёл с ним финансовых дел. Признав владение перстнем с крупным бриллиантом, Рэй заявил, что тот попал в его руки до убийства Баркера и существуют свидетели, способные это подтвердить. Также он подтвердил извлечение драгоценного камня, объяснив это необходимостью получить кредит в ломбарде. Кроме того, по его мнению, раздельная продажа бриллианта и золотого кольца в виде лома обычно приносит больше денег, чем продажа кольца целиком.

Не без иронии Коннорс заявил, что ему было бы намного легче защищать себя, если бы он ясно понимал, посредством каких аргументов обвинители пытаются его изобличить. Однако он слышит лишь о неких подозрениях и совпадениях, но как можно оспаривать подозрения? Другое ироничное замечание Рэя, кстати, совершенно справедливое, касалось того, что правоохранительные органы не озаботились изготовлением эскиза пропавшего перстня мистера Баркера. Коннорс сказал, что слышал много словесных описаний этого украшения, но никто никогда не демонстрировал, как оно выглядело. Хотя, казалось бы, чего проще — попросить нарисовать перстень по описанию видевших его людей. Лохлин в ответ глубокомысленно сказал, что, по его мнению, сторона обвинения не хочет ограничивать себя какими-либо рамками, а эскиз перстня может оказаться серьёзным ограничением.

Разумеется, этот небольшой диалог подсудимого и адвоката был отрепетирован заблаговременно, но прозвучал он очень органично и оказался, безусловно, тяжёлым камнем в огород прокурора Фихелли.

Неудивительно, что когда дело дошло до перекрёстного допроса, обвинители постарались вытряхнуть из Коннорса душу. Допрос оказался очень напряжённым, главный обвинитель и его помощник почти пять часов терзали Коннорса, сменяя друг друга и не позволяя подсудимому покинуть свидетельское место. Они явно пытались взять Рэя измором, надеясь спровоцировать вспышку гнева или какую-либо саморазоблачительную реакцию, но из этого ничего не вышло. Коннорс, демонстрируя полное самообладание, всё время оставался корректен и точен в ответах. Может быть, он и лгал, но обвинители не могли доказать это.

Вечернее заседание 8 февраля можно с полным основанием назвать полным триумфом подсудимого, после которого всем стало ясно, что присяжные не должны будут проголосовать за обвинительный вердикт.

Рэймонд Коннорс. К концу судебного процесса этот человек стал вызывать симпатию значительной части аудитории, читавшей отчёты из зала суда.

В последующие дни адвокат Лохлин вызвал ряд свидетелей, подтверждавших полностью или частично показания Коннорса, в том числе и о наличии у него перстня с крупным бриллиантом до 24 февраля 1945 года. Может быть, эти свидетели лгали или ошибались, но они уж точно были не хуже Джозефа Винчи, и сторона обвинения не могла опровергнуть их заявления. Появление этих людей в суде означало, что обвинение рассыпалось.

Поэтому оправдательный вердикт присяжных, как раз поспевший ко Дню влюблённых, вряд ли кого-то удивил. Суд над Рэймондом Коннорсом явился ярким примером того, как нельзя доказывать вину в тех случаях, когда обвиняемый вины не признаёт.

Самое смешное — и это действительно смешно безо всяких оговорок! — заключается в том, что дурачок Джозеф Винчи, признавшийся в соучастии в убийстве, от подозрений отнюдь не избавился. Оправдан был один только Рэй Коннорс, а вот Винчи, поклявшийся под присягой говорить одну только правду, остался повинен, и притом без иммунитета от судебного преследования! Ведь судья Пэйн заявил, что в суде округа Колумбия все досудебные сделки Джозефа Винчи аннулируются.

В своём месте мы ещё скажем несколько слов о Винчи и той, мягко говоря, неординарной правовой коллизии, в которой оказался сей малопочтенный джентльмен. Пока же следует вернуться к хронологии событий, поскольку история убийцы рыженьких далека от завершения и целостного восприятия.

20 февраля 1946 года Эдвард Келли, тот самый первый полковник столичной полиции, что вышел на пенсию тремя неделями ранее, скончался в своём апартаменте в престижном апарт-комплексе «Wakefield Hall» в доме №2101 на авеню Нью-Хэмпшир Норд-Вест (New Hampshire N.W.) в Вашингтоне. Произошло это в 17:15 во время обеда, когда бывший начальник столичной полиции находился в обществе своей супруги. Последняя немедленно вызвала «скорую помощь» и оповестила друзей из полиции.

Одно из многих сообщений в столичной прессе о смерти полковника Келли. Заголовок передаёт содержание заметки одной фразой: «Полковник Эдвард Келли в возрасте 62 лет скончался за обедом спустя 20 дней после выхода на пенсию». И скажите после этого, что в американской прессе не было мастеров заголовка!

Затем она позвонила Уилльяму Шелби, многолетнему другу и коллеге мужа, связанному с Келли многолетними коррупционными делами и делишками. Напомним, что в 1929 году Келли был отдан под суд вместе со своим начальником Шелби, который считался его покровителем. С 1933 года Уилльям находился на заслуженном отдыхе, но связи с Келли не терял, так что звонок вдовы выглядел полностью оправданным. Шелби, услыхав о смерти своего друга и подельника по коррупционным схемам, разволновался и… скончался через 3 часа.

Неожиданный поворот, согласитесь.

Келли так ничего и не рассказал о своих отношениях с Баркером, знакомство с которым поддерживал, напомним, четверть века! И об обстоятельствах встречи с Джозефом Медли он предпочёл умолчать. То, что начальник полиции обсуждал во время встречи с находившимся в розыске преступником, являлось, по-видимому, настолько опасной тайной, что Келли предпочёл отправиться на пенсию, считая это наименьшей бедой из прочих возможных. Кстати, и сам Медли, куковавший в камере смертников, предпочитал о встрече с Эдвардом Келли не вспоминать, хотя соответствующие вопросы наверняка получал неоднократно, и притом от разных лиц и инстанций. Во всяком случае, от сотрудников ФБР получал точно…

Но не проронил ни слова! Хотя, казалось бы, ему-то чего бояться, он и так уже почти присел на «горячий стул».

Итак, два брата-акробата Келли и Шелби освободили от своего присутствия этот лучший из миров, гарантировав тем самым рядовым гражданам, что никаких более коррупционных фокусов выкинуть не смогут. А вот Джозеф Медли продолжал коптить небо в коридоре смертников окружной тюрьмы, и в запасе у него оставались немало интересных задумок и оригинальных идей. Прошло немного времени, и он сумел таки напомнить о себе всем жителям Вашингтона и прилегающих к столице регионов, причём проделал это в высшей степени неординарно и даже изящно.

Он сбежал…

Смеяться не надо — это не метафора, не авторская шутка и даже не преувеличение. Если кто-то подумал, что опасный убийца, ранее уже совершавший дерзкий побег, умудрился сбежать на тот свет, то поспешим внести ясность — нет! — Джозеф Медли убежал не в царство мёртвых, а на улицу. Туда, где снуют такси и личные авто, роскошные лимузины возят высокопоставленных чиновников, членов правительства и федерального парламента, а непуганые жители американской столицы живут в твёрдой уверенности, что кроме дождя им ничто не угрожает.

Итак, что же именно произошло? Примерно в 05:20 3 апреля сотрудник тюремной охраны по фамилии Костелло, нёсший дежурство в коридоре первого этажа, находившегося под «коридором смертников», услышал необычный стук, исходивший откуда-то сверху. Звук напоминал звон или скрежет металла, и он никак не мог быть следствием ветра, дождя или иметь какое-то иное естественное происхождение. Прекрасно понимая, что необычный звук в тюрьме по умолчанию является свидетельством подозрительной деятельности, Костелло немедленно оповестил сотрудников о необычном звуке и в сопровождении коллеги поднялся этажом выше.

То, что конвоиры увидели в «коридоре смертников», украсило бы собой любой голливудский блокбастер, если бы только кто-то из режиссёров согласился отснять подобную сцену. Сотрудники тюремной охраны Хьюберт Дэвис (Hubert C. Davis) и Оскар Сандерлин (Oscar C. Sanderlin), нёсшие дежурство в ночь на 3 апреля, были найдены запертыми в двух камерах. В одной из этих камер содержался некий Эрл МакФарлэнд (Earl McFarland), а в другой — Джозеф Медли. Оба смертника отсутствовали, вместо них под замком находились сторожившие их тюремные охранники.

Слева: Оскар Сандерлин. Справа: Хьюберт Дэвис. Для пущей безопасности тюремной охраны на дежурство в «коридоре смертников» всегда заступали два человека. Считалось, что с двумя конвоирами преступник, лишённый огнестрельного оружия, не сможет справиться быстро и беззвучно. Но в ночь на 3 апреля 1946 года Джозеф Медли доказал, что он может справиться с двумя охранниками быстро и беззвучно, будучи вообще без оружия.

Хьюберт Дэвис и Оскар Сандерлин оказались раздеты и разуты. Их руки были стянуты за спиной кусками проволоки, а ноги также обмотаны медной проволокой. Сандерлину удалось избавиться от пут на ногах, правда отнюдь не самостоятельно. Он просунул ноги через прутья решётки в коридор таким образом, что смертник из соседней камеры смог дотянуться и размотать проволоку. Получив возможность встать на ноги, Сандерлин взял металлическую кружку со стола и стал бить ею о прутья решётки [стянутые за спиной руки не мешали этому]. Дэвис, несмотря на замотанные проволокой ноги, смог подняться и также взять кружку, которую использовал для стука по решётке.

Именно этот грохот и услышал находившийся этажом ниже Костелло. Памятуя о том, что после побега 24 ноября предшествующего года тюремную администрацию особо критиковали за задержку оповещения полиции, Костелло бросился к городскому телефону и позвонил дежурному сотруднику Департамента полиции. Он сделал это ещё до того, как Дэвис и Сандерлин были выпущены из камер.

Согласно журналу входящих сообщений, за ведение которого отвечал дежурный офицер департамента, телефонный звонок из окружной тюрьмы «Хилл-Ист» был зафиксирован в 05:25. Информация о побеге по крайней мере двух исключительно опасных преступников была немедленно доведена до сведения всех патрулей, перемещавшихся по Вашингтону в радиофицированных автомашинах и мотоциклах. Поскольку беглецы забрали форму тюремных охранников, нельзя было исключать того, что она будет использована для переодевания, поэтому все полицейские патрули получили команду останавливать перемещающихся пешком мужчин в соответствующей форме и проверять их документы. При возникновении малейших подозрений проводить задержание и в случае оказания сопротивления — применять оружие.

В течение последующих 10 минут к окружной тюрьме прибыло не менее двух десятков патрулей [как одиночных, так и парных]. Осмотром периметра «Хилл-Ист» они быстро обнаружили верёвку, спущенную с крыши основного тюремного корпуса, конец которой болтался на высоте 5 метров от земли. Верёвка эта, кстати, находилась совсем недалеко от одного из четырёх главных входов, использовавшихся для прохода на территорию тюрьмы. Беглецы могли отбежать в сторону и спуститься за углом здания, но они не стали тратить время на излишние предосторожности, полагая, что в ранний утренний час в этом месте их никто не заметит.

Верёвка, спущенная с крыши, была сделана из тюремных одеял, разрезанных на лоскуты шириной 5—6 дюймов [~12—15 см]. Длины верёвки должно было хватить на то, чтобы её конец достиг земли, однако беглецы ошиблись с определением величины запаса, необходимого для крепления верёвки на крыше. Не зная точного расположения на крыше колпаков воздуховодов, они решили, что для надёжного крепления верёвки будет достаточно запаса длины в четыре метра, однако в действительности им пришлось потратить на это почти девять метров. В результате этого просчёта спущенный с крыши конец верёвки земли не достал.

Газетная иллюстрация, наглядно демонстрировавшая способ побега Джозефа Медли и Эрла МакФарлэнда через крышу главного тюремного корпуса «Хилл-Ист"и спуск с крыши буквально в 10 метрах от входа в тюрьму. Что тут можно сказать? Перед нами замечательный образец потрясающей наглости беглецов и эффективности принимаемых ими решений. Они не пожелали бежать лишние 40 или 50 метров и сбросили свою верёвку, едва только достигнув края крыши.

Объективности ради следует отметить, что увиденное не убедило «законников» в том, что беглецы покинули тюрьму именно через крышу. Более того, полицейские поначалу не были уверены даже в том, что Медли и МакФарлэнд вообще покинули тюрьму. Поскольку побег выглядел хорошо продуманным и отлично подготовленным, нельзя было исключать возможность наличия у преступников сообщников из числа сотрудников тюремной администрации. Такой человек мог предоставить беглецам возможность укрыться на сутки или двое где-то на территории тюрьмы, дожидаясь спада поисковой активности, а затем спокойно вывезти их за пределы Вашингтона на служебном автомобиле.

Это был неплохой план и даже не очень-то фантастичный. Поэтому пока столичная полиция перекрывала улицы Вашингтона скрытыми пикетами, а детективы начали опрос жителей прилегавших к тюрьме кварталов, в стенах самой «Хилл-Ист» начался тотальный обыск. Тюрьма, построенная в 1870-х годах, имела довольно запутанную планировку, к тому же перед Второй мировой войной на её территории были построены четыре новых флигеля и проведена реновация систем канализации, вентиляции, водопровода и электрических сетей. В общем, там было где спрятаться, особенно тому, кто имел нужные ключи и знал интересные закоулки.

Поисковую операцию на территории «Хилл-Ист» возглавил начальник тюрьмы Боткин. Лично! В ноябре минувшего года он едва не лишился своего места из-за коллективного побега, произошедшего 24 числа. Об этом инциденте в своём месте уже рассказывалось. Тогда Боткину повезло, ему удалось свалить вину на рядовых охранников и ограничиться увольнением трёх человек. Однако новый вопиющий инцидент почти не оставлял ему шанса сохранить место, и начальник тюрьмы это прекрасно понимал. Боткин был не просто взбешён — он находился на грани истерики и хватался за все дела сразу, руководил обыском тюремного комплекса и на ходу проводил допросы тех, кого считал нужным допросить.

Уже первая информация, полученная в ходе внутреннего расследования, рисовала какую-то немыслимую картину произошедшего в «коридоре смертников». Оба охранника, нёсшие в ночь на 3 апреля дежурство в «коридоре смертников», одинаково сообщили о том, что после отбоя открыли камеры Медли и МакФарлэнда и пригласили их к своему столу поиграть в карты. Да-да, именно так, игры в карты в ночное время являлись нормой для смертников и охранявших их конвойных. Хьюберт Дэвис и Оскар Сандерлин настаивали на том, что никогда не играли на деньги, но утверждение это, во-первых, звучало совершенно недостоверно, а во-вторых, ничего не меняло с точки зрения правовой оценки сознательно допущенного нарушения должностной инструкции.

Итак, поиграв в карты некоторое время, Оскар Сандерлин почувствовал странное недомогание. У него заболела голова, потемнело в глазах… Странная симптоматика для сравнительно молодого и формально здорового мужчины! Как ни крути, а на должности тюремных охранников должны зачисляться, по крайней мере теоретически, люди, не имеющие проблем со здоровьем. Тем не менее ему стало настолько нехорошо, что Джозеф Медли предложил Сандерлину отправиться в его — Джозефа Медли — камеру и там некоторое время полежать на его кровати. И Сандерлин не отказался! Охранник сам вошёл в камеру смертника и лёг на кровать, а Джои Медли оказался настолько любезен, что подал стакан воды и таблетку аспирина. Которую Сандерлин и выпил.

Вы только представьте себе эту сцену — приговорённый к смерти жестокий убийца подаёт тюремному охраннику некую таблетку, тот её проглатывает, запивает водой и остаётся лежать, чтобы дождаться прояснения в голове. Какая пасторальная и по-настоящему сентиментальная сценка, почти как в доме престарелых… Вот только происходило это в тюрьме, и участниками этой сценки являлись опаснейшие преступники.

В то самое время, когда Медли ухаживал — если можно это так назвать — за занемогшим Сандерлином, Дэвис позвонил старшему тюремному дежурному с плановым докладом и сообщил, что обстановка в «коридоре смертников» штатная, все заключённые находятся в своих камерах и отдыхают. Звонок этот был зафиксирован в дежурном журнале в 05:04. Во время той карточной игры Дэвис по меньшей мере дважды докладывал старшему дежурному о штатной ситуации, тем самым умышленно вводя последнего в заблуждение.

До этого момента показания Хьюберта Дэвиса и Оскара Сандерлина соответствовали друг другу, однако далее начинались разночтения. Дэвис во время первого допроса заявил, что Медли вернулся из своей камеры с пистолетом в руке. Угрожая оружием, он завёл его в камеру МакФарлэнда, где приказал снять форму и обувь, после чего связал руки и ноги обрезками медной проволоки. МакФарлэнд деятельно помогал Медли, и не вызывало сомнений, что они действовали согласно заблаговременно выработанному плану.

Сандерлин во время допроса заявил, что пистолета не видел и Медли ему вообще не угрожал. По словам охранника, он чувствовал себя настолько плохо, что при всём желании не смог бы оказать физического сопротивления. МакФарлэнд и Медли быстро его раздели и сняли обувь, после чего связали проволокой ноги и за спиной руки. Уходя, заключённые заперли камеры, в которых остались охранники. Ключи, как несложно догадаться, они забрали у самих же охранников.

Произошедший инцидент имел несколько неочевидных нюансов, на которые необходимо обратить внимание. Странно заболевший Оскар Сандерлин, якобы не имевший возможности пошевелить рукой или ногой, довольно быстро пришёл в себя и утром 3 апреля на самочувствие уже не жаловался. Конечно, быть может ему помогла таблетка аспирина, но аспирин — не эликсир жизни… Ещё до 7 часов утра оба конвоира были направлены в тюремную больницу, где сдали кровь для судебно-химического исследования, по результатам которого стало ясно, что Сандерлин не принимал наркотические вещества, барбитураты и алкоголь. То есть отравление как причина недомогания исключалось. Хьюберт Дэвис также оказался чист, что выглядело до некоторой степени странным. Необъяснимое недомогание Сандерлина рождало определённые сомнения в его искренности. Неужели симуляцией плохого самочувствия тот самоустранился от исполнения служебных обязанностей?

Другой любопытный нюанс касался связывания охранников. У них имелись наручники, которые являлись штатным элементом их амуниции, однако преступники не воспользовались наручниками, а озаботились заблаговременной подготовкой проволоки. Кстати, само по себе приобретение нарезанных кусков медной проволоки являлось в тюремных условиях тем ещё квестом! Особенно для смертников, не имевших [по крайней мере официально] контактов с прочими тюремными заключёнными. Почему Медли и МакФарлэнд не использовали наручники, попавшие в их распоряжение вместе с формой конвоиров?

На самом деле ответ очевиден всякому, кто использовал настоящие наручники по их прямому назначению. Плотно зажатые наручники полностью останавливают кровоток, а кроме того, очень болезненно «закусывают» кожу. Пребывание в плотно застёгнутых наручниках на протяжении двух часов приводит к некрозу тканей с крайне печальными последствиями, поэтому запрещено законом во всех без исключения странах. Но даже и без подобных последствий пребывание в наручниках на протяжении 30—40 минут оставляет столь яркие впечатления, что люди запоминают это испытание на долгие годы. Медли и МакФарлэнд, разумеется, знали об этом и… предпочли наручникам проволоку. Гуманность, конечно же, является ценной и даже благородной чертой личности, но что может означать гуманность двух жестоких убийц по отношению к тем самым охранникам, что держали их под замком? Ответ отнюдь не очевиден, и тут впору каждому читателю самостоятельно над ним подумать. Но не подлежит сомнению, что милосердие преступников имело некую серьёзную причину.

Показания Дэвиса и Сандерлина об обстоятельствах побега рождали массу крайне неприятных для тюремной администрации вопросов. Перечислим некоторые из них, дабы дать представление о тех подозрениях, что лишили покоя как начальника тюрьмы Боткина, так и многих иных должностных лиц, осведомлённых о деталях начавшегося внутреннего расследования:

— как Джозеф Медли получил пистолет, если даже тюремная охрана не располагала огнестрельным оружием?

— как Медли и МакФарлэнд получили куски проволоки, если они не работали в тюремных мастерских и не имели возможности контактировать с другими заключёнными [даже для прогулок смертников использовалась огороженная часть двора, исключавшая возможность передачи каких-либо предметов из одной части в другую]?

— как преступники сумели незаметно для охраны изготовить верёвку длиной 17 метров и от кого получили необходимые для этого два одеяла?

— хотя охранники Хьюберт Дэвис и Оскар Сандерлин настаивали на том, что карточная игра на деньги никогда не велась, это утверждение выглядело совершенно недостоверным, а потому необходимо было понять, откуда заключённые-смертники получали денежные средства для азартных игр?

Главный вопрос, конечно же, касался того, как именно и когда сложилась практика выпускать смертников из камер в ночное время для карточной игры. Неужели этим необычным развлечением грешили только Хьюберт Дэвис и Оскар Сандерлин, а конвоиры из других смен ничего подобного не допускали?

Ситуация ещё более запуталась после того, как суперинтендант Боткин приступил к допросам других заключённых, содержавшихся в «коридоре смертников» и имевших возможность наблюдать побег от начала до конца. Все они утверждали, что Джозеф Медли не имел пистолета и Хьюберту Дэвису никто не угрожал! Неожиданный поворот, согласитесь…

Если Джозеф Медли был хорошо известен не только жителям Вашингтона, но и всей страны, то его товарищ Эрл МакФарлэнд являлся «тёмной лошадкой» и мог перемещаться по стране, не боясь того, что его опознает рядовой обыватель.

Эрл МакФарлэнд. Этот приговорённый к смертной казни преступник был практически неизвестен жителям американской столицы, и уж в лицо его точно никто не смог бы опознать. Между тем МакФарлэнд являлся очень опасным и жестоким убийцей, который в поисках денег и еды мог натворить много бед. Начиная с 3 апреля 1946 года американские газеты стали публиковать его фотографии и краткие биографические справки, предупреждая читателей о непредсказуемых последствиях встречи с этим человеком.

Родившийся в небольшом городке Мэривилл (Maryville), штате Теннеси, в 1920 году Эрл МакФарлэнд рос в семье малообеспеченной и неблагополучной. В детско-юношеском возрасте он отметился чередой угонов автомашин и краж из домов. По молодости лет его направляли в так называемые «трудовые школы» — так в Америке тех лет называли лагеря для несовершеннолетних преступников. Сильный, дерзкий и конфликтный юноша плохо уживался с себе подобными, потому неоднократно сбегал. Известно по крайней мере о четырёх побегах юного МакФарлэнда, имевших место до его 18-летия. Интересно то, что, сбежав из-под стражи, Эрл не пытался уехать на другой конец страны, а оставался жить в хорошо знакомом ему районе гор Аппалачи возле городов Ноксвилл, Мэривилл, Фаррагут, Оак-Ридж (Oak-Ridge), Кэривилл (Caryville). Живя в лесу, подобно Тарзану, Эрл периодически заходил в населённые пункты для покупок необходимых товаров, если имел деньги, либо совершения краж, если карманы его были пусты.

По-видимому, это был «природный» человек, готовый довольствоваться малым, лишь бы только для этого не нужно было работать или как-то особенно напрягаться. Как правило, такое простодушие является вовсе не следствием любви к природе или свободе как таковой — нет! — подобное бегство от общества маскирует банальную лень и социопатию.

В 1941 году Эрл женился и стал отцом. Казалось, его жизнь наладилась и он превратится в конце концов в тривиального обывателя, поглощённого бытовыми проблемами и любимой женой, но так только казалось. По-видимому, в семейной жизни дурной нрав МакФарлэнда проявился с особой неудержимостью, поскольку жена от Эрла сбежала в Северную Каролину, а сам он был арестован. С большой вероятностью Эрл заехал бы во взрослую тюрьму, но приключился Пёрл-Харбор, и Соединённые Штаты вступили в войну на Тихом океане.

А Эрл, представ перед судьёй, простодушно попросил отпустить его без вынесения приговора, чтобы он мог завербоваться и пойти воевать в составе Корпуса морской пехоты. Судья подумал, подумал, да и решил, что предложение это весьма неплохо — чем кормить здоровенного дармоеда 3-4-5 лет, пусть он лучше с винтовкой побегает по джунглям и дяде Сэму послужит. Судья уточнил: клянётся ли МакФарлэнд завербоваться в морпехи? Тот поклялся, и судья его отпустил, в том смысле, что закрыл дело без приговора. В американском правоприменении той поры такое было возможно, примеров таких известно, кстати, довольно много.

МакФарлэнд не обманул, он действительно завербовался в морскую пехоту и прошёл курс молодого бойца. После чего в составе 1-й дивизии морской пехоты принял участие в боях на острове Гуадалканал, продолжавшихся с августа 1942 года по февраль 1943 года. Там навыки лесного жителя очень МакФарлэнду помогли, он не был ранен, не заболел и получил прекрасные отзывы командиров. Получив повышение до рядового 1-го класса, Эрл после окончания боевых действий был выведен в тыл и очутился на континентальной части США. Судьба, казалось, давала ему неплохой шанс начать жизнь с чистого листа, но буйноголовый морпех в подобном шансе не нуждался.

Вечером 5 октября 1944 года МакФарлэнд отправился в увольнительную в компании сослуживцев. В баре он познакомился с 18-летней Дороти Беррум (Dorothy Berrum), работавшей машинисткой в одном из правительственных офисов в Вашингтоне. Они пили, танцевали, отдыхали весело и непринуждённо. И точно так же весело и непринуждённо МакФарлэнд пригласил девушку в романтическую поездку на мыс Хейнс-Пойнт (Hains Point) — это такое живописное место на территории Ист-Потомак-парк в непосредственной близости от столицы страны. А в условиях затемнения — шла Вторая мировая война, не забываем! — место это становилось ещё более романтическим и волнительным.

Эрл вышел из бара в обществе Дороти, они уселись в такси и отправились на мыс Хейнс-Пойнт. Там находилась обустроенная парковка, поэтому таксист Гарольд Томас (Harold W. Thomas) хорошо запомнил не только пассажиров, но и место, где они вышли из машины. А на следующее утро на газоне возле парковки был найден труп Дороти Беррум. Девушка получила несколько ножевых ранений, её горло было перерезано одним движением ножа, длина раны составила 12 см. Рядом с телом, буквально в метре от него, лежал перепачканный кровью форменный ремень военнослужащего-морпеха. Он принадлежал Эрлу МакФарлэнду.

Дело, в общем-то, представлялось ясным. Адвокат Бейтман Эннис (Bateman Ennis), опытный юрист с 30-летним стажем работы, объяснил Эрлу сложившуюся ситуацию и заверил, что ни один судья не отправит в камеру смертников человека, отвоевавшего полгода в джунглях Гуадалканала. Но для этого подсудимый должен признать вину и раскаяться.

Может показаться невероятным, но Эрл МакФарлэнд упёрся. Причём тупо и бескомпромиссно. В ходе судебного процесса, проходившего в июне 1945 года, он заявил о своей полной невиновности и отрицал все улики. Примечательно, что обвинителем на процессе был всё тот же федеральный прокурор Фихелли, что уже не раз упоминался в настоящем очерке. Бейтман Эннис, поражённый столь неблагоразумным поведением подзащитного, заявил в ходе процесса, что не понимает логики его поведения и усматривает органические нарушения мозговой деятельности Эрла. Поскольку такие нарушения следовало чем-то объяснить, ведь ранее МакФарлэнд признавался полностью здоровым, адвокат предположил наличие у подсудимого нарушений кровоснабжения мозга, вызванных перенесённой во время воинской службы малярией.

Такого рода заявления следует признать полным фиаско защиты. Если уж адвокат выбирает подобную стратегию защиты, значит, он понимает невозможность опровергнуть доводы обвинения по существу. Надо сказать, что сок адвокатского мозга вызвал у обвинителя Фихелли вспышку хорошо понятной в той обстановке злой иронии. В последующем он несколько раз называл подсудимого «тупым солдатом» («Stupid soldier»), «глупым воякой» («foolish warrior») и тому подобными словосочетаниями, всякий раз подчёркивая, что не пытается оскорбить МакФарлэнда, поскольку это уже сделал адвокат, он же лишь следует предложенной мистером Эннисом трактовке образа.

Эрл МакФарлэнд в обществе адвоката Бейтмана Энниса во время судебного процесса по обвинению в убийстве Дороти Беррум.

Бейтман Эннис искренне старался помочь подзащитному, но, как хорошо известно, невозможно спасти того, кто не желает спасаться. Поэтому приговор к смертной казни на электрическом стуле, вынесенный 14 июня 1945 года, если кого и удивил, то только самого подсудимого.

И вот такой человек ранним утром 3 апреля 1946 года выскользнул из своей тюремной камеры и вырвался на улицы столицы.

Сообщение о бегстве двух опаснейших преступников со всей возможной быстротой было передано средствам массовой информации. Уже в утренних выпусках новостей радиостанций Восточного побережья стали зачитываться ориентировки с описанием внешности беглецов. Представьте только, что должны были подумать жители столицы, узнав, что где-то рядом, буквально под окнами дома могут находиться убийцы, вооружённые огнестрельным оружием и облачённые в форму полицейских [следует иметь в виду, что форменная одежда тюремной охраны была практически идентична форме сотрудников столичной полиции, хотя формально тюрьма находилась в ведении Комитета по исправительным учреждениям городского правительства, а не Департамента полиции Вашингтона].

Столица Соединённых Штатов в 1946 году являлась городом сравнительно небольшим, что-то около 130 тысяч жителей. Для сравнения можно указать, что такое количество горожан примерно соответствует населению нынешнего Кисловодска или Серпухова. Или Хасавюрта, если угодно… По этой причине массовая доля высокопоставленных чиновником и членов их семей к числу горожан Вашингтона являлась, по-видимому, наивысшей в мире. Несложно представить, что должен был подумать рядовой конгрессмен, сенатор, член правительства, а также работники всевозможных властных структур, отправляясь поутру на работу после прослушивания по радио выпуска новостей. То, что началось в Вашингтоне после 9 часов утра, можно охарактеризовать простым, но красочным словосочетанием: «массовая истерия». Никому не хотелось ценой собственного здоровья и здоровья своих близких узнать, как далеко убежали опасные беглецы.

Выходившие по радио в формате non-stop новости лишали жителей столицы последних остатков самообладания. К полудню радиожурналисты узнали из «своих источников» и тут же сообщили слушателям, что тюремные охранники в ночное время выпускали смертников из камер для игры в карты. Всем было понятно, что азартная игра являлась закамуфлированной формой подкупа, и тот, кто проигрывает деньги, автоматически устанавливает привилегированные отношения с выигравшим. Именно поэтому в местах лишения свободы азартные игры запрещены безоговорочно. А здесь такое — в столичной тюрьме охрана ночь напролёт играет в карточные игры с жестокими убийцами!

По воспоминаниям современников, 3 апреля 1946 года радиоприёмники работали в кабинетах всех должностных лиц Вашингтона. У всех, кто слушал новости, которые, напомним, транслировались в формате non-stоp, возникал только один вопрос: «Что за безобразие устроил Боткин в столичной тюрьме?!»

Генеральный прокурор Соединённых Штатов Томас К. Кларк (Tom C. Clark) в полдень заявил журналистам, что принял решение провести масштабное расследование обстановки в федеральных тюрьмах и разобраться с причинами сенсационных побегов из «Хилл-Ист», имевших место на протяжении последнего года. В то же самое время в Капитолии на экстренное заседание собрался Комитет по делам округа Колумбия Палаты представителей. Заседание прошло в закрытом режиме, и о его результатах ничего журналистам не было сказано, но завеса тайны продержалась не очень долго. Уже к двум часам пополудни стало известно, что во время заседания бегство Медли и МакФарлэнда было названо «фарсом». Стало известно и то, что сенаторы вызвали на следующее заседание, запланированное на завтра, Джона Рассела Янга (John Russell Young), комиссара округа Колумбия, читай, главу администрации. Кроме того, парламентарии пожелали видеть руководителей Совета по социальной политике и Комитета по исправительным учреждениям [упомянутый комитет являлся структурным подразделением Совета по социальной политике]. В общем, парламентариями готовился серьёзный «разбор полётов».

Начальник столичной полиции Харви Каллахан (Harvey Callahan), занявший этот пост лишь двумя месяцами ранее [после вынужденного ухода Келли] съездил в тюрьму, выслушал рапорты о проводимом расследовании и выплеснул известную ему информацию в уши репортёров. Судя по всему, он очень переживал за свою карьеру, которая грозила бесславно завершиться после недавнего рывка, а потому в те часы он демонстрировал необыкновенную активность. 3 апреля Каллахан раз шесть выходил к репортёрам и чрезвычайно суетился. Было понятно, что он желает максимально дистанцироваться от начальника тюрьмы, дабы тот не утащил его за собой в развёрзнувшуюся пропасть.

То, что карьера сего почтенного джентльмена закончена, причём бесповоротно, ясно было всем, но оставались вопросы к тем самым незаметным героям свистка и наручников, что устроили весь этот бедлам. Речь идёт о тюремных охранниках Дэвисе и Сандерлине, что решили в ночь на 3 апреля поиграть в карты с Медли и МакФарлэндом.

Ребятки и впрямь оказались своеобразными и туповатыми. 28-летний Хьюберт Дэвис хотя и был на год младше Оскара Сандерлина, явно был лидером этой странной парочки. После вступления Соединённых Штатов во Вторую мировую войну Дэвис подлежал призыву на действительную военную службу, но быстро оформился в столичную полицию и получил «бронь» от призыва. Стаж его полицейской службы отсчитывался с 1 июня 1942 года. Быстро освоившись с привилегиями и разного рода удобствами, проистекавшими из его статуса сотрудника полиции, Хьюберт Дэвис стал беззастенчиво использовать служебное положение в личных целях. Казалось бы, какие могут быть удобства и привилегии у обычного патрульного 11 полицейского участка Вашингтона? О, вы не поверите, Дэвис быстро отыскал таковые, причём довольно неожиданные.

Заступая на дежурство в пеший патруль, Хьюберт стал уезжать на личном мотоцикле к подружке, а поутру возвращаться. Может быть, он считал самого себя необыкновенно оригинальным и находчивым, но любому разумному человеку понятно, что фокусы такого рода разоблачаются очень быстро. Несколько раз Дэвиса ловили, и начальник участка предупреждал не по годам наглого молодого человека, что так себя вести не нужно, но Хьюберт был из числа тех мужчин, кто не понимал доброго к себе отношения. В конце концов начальству надоели «самоволки» патрульного, и в сентябре 1943 года служебная записка с описанием поведения Дэвиса легла на стол начальника столичной полиции Эдварда Келли. 21 числа тот наложил дисциплинарное взыскание на Дэвиса, выразившееся в переводе в 13-й полицейский участок. В мотивировочной части приказа Хьюберт обвинялся в самовольном оставлении службы, езде на мотоцикле во время пешего дежурства, уклонении от постоянного патрулирования назначенного участка и поведении, недостойном звания сотрудника полиции. Последний эвфемизм маскировал патрулирование в нетрезвом виде и справление малой нужды в общественном месте.

Удивительно то, что Дэвиса не уволили, ведь понятно уже было, что этот человек не будет хорошо работать и полицейский из него — как из парафина пуля. Так и получилось… Самовольные побеги со службы продолжились и в 13-м участке. В январе 1944 года Дэвиса искали всем участком — он не отвечал на вызовы по радиостанции, и сослуживцы решили, что Хьюберт стал жертвой преступного нападения. На самом деле это было не так — он отдыхал душой и телом в обществе знакомой секретарши и просто не слышал многократных вызовов. Начальник участка не стал сочинять докладную начальнику полиции — по-видимому, он был уверен в бессмысленности этой затеи — а поступил иначе, оштрафовав полицейского на 10$.

Через полгода ситуация повторилась, и начальник 13-го участка без долгих размышлений и колебаний направил в Полицейский суд заявление о служебном несоответствии Хьюберта Дэвиса. В подавляющем большинстве случаев обращения такого рода заканчивались увольнением проштрафившегося из полиции, но Дэвис явно имел какую-то серьёзную «прикрышку», позволявшую ему до поры до времени выходить сухим из воды. Автор должен признаться, что не нашёл объяснений необычайной везучести этого человека, но они, безусловно, существуют и явно лежат в плоскости неких личных отношений. Или личных симпатий, если угодно. Как бы там ни было, дисциплинарная коллегия Полицейского суда 16 августа 1944 года оштрафовала Дэвиса на 25$ и перевела к новому месту службы — в участок №4.

Там поведение Хьюберта не изменилось. Он откровенно манкировал должностными обязанностями и никого не боялся. В апреле 1945 года последовал новый штраф на 25$, а в декабре того же года начальник 4-го участка вновь подал заявление в Полицейский суд о служебном несоответствии Дэвиса и категорически потребовал удалить этого сотрудника из подчинённого ему подразделения. Надо сказать, что 4-й полицейский участок в те годы являлся самым разгильдяйским, и ниже падать Дэвису уже было некуда. Дисциплинарная коллегия оштрафовала его на 50$ и задумалась над тем, что с эдаким богатством делать далее.

Дэвису предложили пойти поработать в окружную тюрьму. Следует иметь в виду, что подчинялась она не Департаменту полиции, а Комиссии по исправительным учреждениям, и если среди полицейских Дэвис уже заработал определённую репутацию [прямо скажем, отвратительную], то в другом ведомстве о нём никто ничего толком не знал. Тем более, что полицейские «кадровики» дали ему отличную характеристику, скрыв отмеченные выше взыскания — этот пустячок тоже стал известен 3 апреля! Кстати, это типичная для кадровой службы государственного учреждения проделка — если надо избавиться от идиота, но уволить его невозможно, то такого ценного кадра следует направить либо на продолжительную учёбу, либо в аналогичное ведомство. И, разумеется, снабдить отличной характеристикой. А то, что он там накопытит — это уже никого не волнует…

Хьюберт во время представления начальнику тюрьмы Боткину не без апломба заявил, что готов заступить на самое ответственное место. Эта пустая болтовня хвастливого болвана до того понравилась начальнику, что тот распорядился направить Дэвиса после стажировки в «коридор смертников». И с января 1946 года тот нёс службу в непосредственной близости от самых опасных узников тюрьмы «Хилл-Ист».

Ну, а что же Сандерлин? Судя по всему, Оскар был неплохим парнем, но он полностью подпал под влияние Дэвиса. Последний хотя и был младше Сандерлина на год, производил впечатление человека бывалого, разбитного и способного «порешать» любые проблемы. Такие люди обычно оказываются плохими друзьями и уж точно плохими коллегами по работе, но Сандерлин, будучи по жизни пентюхом и тугодумом, подобных истин не сознавал. В штат полиции Оскар был зачислен 1 января 1944 года, до этого он на протяжении почти шести лет работал железнодорожным рабочим.

Представ на следующий день после побега сидельцев «коридора смертников» — то есть 4 апреля — перед дисциплинарной комиссией Полицейского суда, Оскар Сандерлин просто и без затей объяснил причину поступления на службу в окружную тюрьму. Дескать, во время пешего патрулирования в зимнее время он сильно замерзал, а когда узнал, что после ноябрьского 1945 года побега в тюрьму набирают полицейских с опытом работы, подумал, что надо бы устроиться туда. Тюремное дежурство проходит внутри помещения, в тепле и при электрическом освещении. В точности по поговорке — тепло, светло и мухи не кусают, разве что крысы зубами щёлкают. Оскар Сандерлин даже не понял, как подобная мотивация выглядит в глазах окружающих.

Впрочем, это простодушное признание померкло на фоне тех признаний, что сделал в тот день Хьюберт Дэвис. Во-первых, хорошенько подумав, он сознался в том, что никакого пистолета у Джозефа Медли не было. Пистолет был выдуман Дэвисом для объяснения собственной трусости — он понимал, что собственную пассивность требуется как-то объяснить, ну, и объяснил, дескать, он был готов драться, но ему пригрозили пистолетом.

Во-вторых, Дэвис признал, что азартные игры по ночам являлись в «коридоре смертников» нормой. Хьюберт настаивал на том, что ему неизвестно, играют ли в карты охранники из других смен, но он вместе с Сандерлином стал заниматься этим с января 1946 года. По его словам, игра в карты помогала скоротать ночь, а кроме того, способствовала поддержанию хороших отношений с заключёнными. Последнее объяснение по-настоящему потрясло членов дисциплинарной комиссии, которые поначалу, видимо, решили, что неправильно поняли сказанное. Они несколько раз просили Дэвиса объяснить, для чего сотруднику тюремной охраны хорошие отношения с осуждёнными и как эти «хорошие отношения» соответствуют должностной инструкции конвоира?

Но самый неприятный для Дэвиса инцидент произошёл по его собственной вине отнюдь не во время заседания комиссии, а в перерыве, когда Дэвис и Сандерлин прошли в курительную комнату. Там их увидел один из фоторепортёров, который вознамерился запечатлеть двух прославленных тюремщиков в неформальной, так сказать, обстановке. Он поднял фотоаппарат, а Хьюберт Дэвис, увидев направленный на себя объектив, впал в неожиданную ярость. Он явно не желал, чтобы сограждане видели его в минуту посрамления. Не зная, как остановить фотожурналиста, Дэвис швырнул в него окурок. Хорошо, что не плюнул… Эта странная для взрослого мужчины выходка выпукло продемонстрировала не только отсутствие всякой внутренней культуры, но и полнейшую неспособность управлять эмоциями, что совсем уж недопустимо для полицейского. Интересно, хватило бы смелости у Дэвиса, одетого в штатское, бросить окурок в незнакомого мужчину на улице, ведь за такие шутки в зубах бывают промежутки? Вопрос, впрочем, риторический, мы все помним, как Дэвис для оправдания собственной трусости придумал пистолет в руке Джозефа Медли. В данном же случае Дэвис прекрасно понимал, что репортёр драться с ним не станет и окурок обратно не метнёт…

Самое смешное заключается в том, что фотограф сделал фотоснимок и передал его в редакцию. В последующие дни многие американские газеты воспроизвели замечательный кадр, тем самым не только продемонстрировав лица охранников, но и рассказав о беспардонной выходке Дэвиса. Хьюберт уничтожил свою репутацию, точнее, её остатки, этой бездумной и пошлой выходкой, воистину, этот Буратино являлся врагом самому себе!

Один из фоторепортёров 4 апреля сделал снимок Хьюберта Дэвиса и Оскара Сандерлина в курительной комнате в перерыве между заседаниями дисциплинарной комиссии. Дэвис, увидев направленный на него объектив, в крайнем раздражении метнул в репортёра окурок, и этот момент оказался запечатлён в кадре. Получившийся снимок был опубликован и широко разошёлся по страницам американской прессы, вызвав возмущение как журналистского сообщества, так и читающей публики. Хьюберт Дэвис продемонстрировал Америке своё истинное лицо трусливого хама и спесивца, не способного совладать с эмоциями даже тогда, когда это крайне необходимо в его же собственных интересах.

Впрочем, сейчас мы чуть-чуть забежали вперёд, поскольку до того, как Хьюберт Дэвис и Оскар Сандерлин предстали перед дисциплинарной комиссией, произошло весьма немаловажное событие.

А именно — в 15 часов 3 апреля был пойман Джозеф Медли. Опасный преступник пробыл на свободе около 9 часов и неожиданно для всех — прежде всего для себя самого — оказался принудительно возвращён в свою камеру. Поймать его удалось благодаря вниманию и ответственному отношению к своим обязанностям патрульного Джозефа Остермана (Joe Osterman). Джои — а именно так сокращали его имя друзья и коллеги — сразу после заступления на смену в 8 часов утра был направлен в оцепление в район Хилл-Ист на юго-востоке Вашингтона. Район этот выходил к реке Анакоста, притоку Потомака, ширина реки достигала 200 метров, то есть это была крупная водная преграда. В 1946 году в Хилл-Ист находились обширная парковая зона, яхтенный клуб и та самая окружная тюрьма «Хилл Ист», из которой совершили побег Медли и МакФарлэнд, правда, тюрьма находилась на удалении около 500 метров от воды.

Остерману надлежало контролировать движение по дороге, идущей на значительном протяжении вдоль берега Анакосты, и проверять всех подозрительных людей, появлявшихся в том районе. Зона ответственности патрульного составляла около полукилометра, выше и ниже по дороге несли патрулирование другие полицейские. Кроме того, по дороге периодически проезжали моторизованные патрули в автомобилях и на мотоциклах. Задача, поставленная Джои Остерману и группе его сослуживцев, представлялась рутинной и по большом счёту являлась перестраховкой. Все руководители поисковой операции склонялись к мысли, что беглецы давно покинули окрестности тюрьмы и единственное место, где они действительно могли бы прятаться — это яхтенный клуб. Обыском его территории и судов занималась группа из двух десятков полицейских вместе с работниками.

До 15 часов Остерман находился в оцеплении, без каких-либо эксцессов передвигаясь вдоль дороги то в одну сторону, то в другую, но незадолго до указанного времени его внимание привлёк мужчина, подошедший к проезжей части со стороны реки. Это сразу показалось полицейскому подозрительным, поскольку дорога тянулась на удалении около 15—20 метров от края воды, и на этой узкой полоске не было ничего, где увиденный мужчина мог бы находиться ранее. Было непонятно, откуда он взялся… Другим подозрительным моментом показалось то, что мужчина, увидев полицейского, повернул в противоположную сторону и продолжил идти вдоль дороги. Казалось, он собирался сесть в проезжавший автомобиль, но не пытался голосовать.

Итак, Остерман двигался по направлению к неизвестному мужчине, тот, повернувшись спиной, шёл прочь, словно бы не замечая полицейского, но так не могло продолжаться долго, поскольку дальше по дороге находился другой патрульный и подозрительный пешеход обязательно на него наткнулся бы. Пройдя вдоль дороги 150—200 метров, пешеход неожиданно повернул в сторону реки и прибавил шаг. Непонятно было, куда это он так заторопился — на берегу Анакосты не было ни домов, ни сараев, ни лодки, ни причала, вообще ничего…

Каково же было удивление Остермана, издалека наблюдавшего за энергичным мужчиной, когда он увидел, как последний приблизился к торчавшему из земли обрезу канализационной трубы, оглянулся по сторонам, пригнулся и нырнул внутрь. Тут полицейский сообразил, что увидел слишком много странного и таинственного мужчину следует задержать для разговора. Однако у беглецов имелся пистолет — об этом патрульного предупредили во время инструктажа! — а потому попытка последовать за неизвестным могла закончиться «маслиной» в лоб.

Остерман не стал горячиться и проявил похвальное самообладание. Он стал у края дороги так, чтобы видеть канализационную трубу, и стал дожидаться появления моторизованного патруля. Минут через 5—7 таковой появился — это был патрульный Элмер Скиннер (Elmer E. Skinner) на радиофицированном мотоцикле. Джои привлёк его внимание взмахом руки, а после того, как Элмер остановился, кратко объяснил ситуацию. Скиннер немедленно передал в оперативный штаб сообщение о подозрительном мужчине, прячущемся в канализационной трубе у края Анакосты, и вместе с Остерманом поспешил к этой самой трубе.

Сейчас такого рода задержание с большой вероятностью закончилось бы вызовом полицейского спецназа, но в те простые времена на подобные вещи смотрели проще и брутальнее, если так можно выразиться. Остерман заглянул в сырую трубу, по которой струился ручеёк вонючей жидкости, и увидел в её глубине нечто светлое, похожее на фигуру согнувшегося человека. Патрульный выкрикнул несколько простых фраз, что-то вроде: «Парень вылезай, если не хочешь замёрзнуть, да не дури — мы вооружены!» Элмер Скиннер также подал голос, сугубо для того, чтобы прячущийся понял — у выхода из трубы находится несколько полицейских и ему с ними не справиться.

Человек, находившийся в трубе, раздумывал около минуты. Он, несомненно, слышал слова, обращённые к нему, но хранил полное молчание и не шевелился. Видимо, ему было о чём подумать. Примерно через минуту он крикнул, что вылезает, и у него при себе нет оружия, а на вопрос о его имени и фамилии ответил, что зовут его Джозеф Медли.

Это действительно был любитель убивать рыженьких, действительно без пистолета, и притом не в полицейской форме. И не в тюремной! На нём были поношенные чёрные брюки и синяя рубашка из денима без воротника. Под рубашкой была надета тельняшка с длинными рукавами. Он выглядел, как обычный парень со стройки, направившийся в обеденный перерыв к ближайшей закусочной. На вопрос об оружии — напомним, что беглецы считались вооружёнными пистолетом — Медли рассмеялся и заверил, что никакого оружия он при себе не имел и не имеет. На вопрос о судьбе второго беглеца он лишь пожал плечами и заявил, что ничего на этот счёт сказать не может, поскольку они расстались сразу после того, как спустились с крыши.

Джои Остерман и Элмер Скиннер демонстрируют журналистам ту самую трубу, в которой прятался Джозеф Медли, и то, как они вели с ним переговоры, присев на корточки.

Это был, конечно же, фурор! Честь и хвала Джои Остерману, но нельзя не признавать того, что в его успехе присутствовала немалая доля везения. Если бы патрульный находился чуть далее от дороги или шёл в противоположном направлении, то есть смотрел бы в другую сторону, Медли мог проскочить за его спиной незамеченным. Вероятность такого исхода увеличилась бы с наступлением темноты… Хотя следует сразу же оговориться — поведение Джозефа Медли не до конца понятно, и нам сейчас сложно судить о том, с какой целью тот покинул своё убежище в канализационной трубе [довольно надёжное, следует признать!].

Чуть ниже мы скажем ещё несколько слов о некоторых странностях этого побега и попытаемся разобраться в том, что же именно и почему происходило 3 апреля со смертниками из «Хилл-Ист», но пока вернёмся к хронологии событий, поскольку без ясной картины случившегося тогда любой анализ представляется лишённым смысла.

Некоторым репортёрам удалось сделать фотографии Джозефа Медли после его поимки на пути в тюрьму. На них можно видеть улыбающегося бандита, который своей бравадой явно пытался замаскировать недавно пережитый шок. Джои, несомненно, страдал от крушения собственных планов, ведь будучи профессиональным преступником, он как никто другой понимал, что повторить изящный фокус с побегом ему уже не удастся. Ему оставалось несколько месяцев жизни, которые теперь-то он проведёт под особым надзором охраны, а это значит, что ещё раз убежать у него не получится. А это означает, что впереди у него лишь электрический стул… Без альтернативы! 3 апреля Джозеф Медли пережил феерическую смену фантастических эмоций — восторг успешного побега и уныние при последовавшей через 9 часов поимки.

Тем не менее в тот день он бодрился и улыбался. Полицейские рядом с ним выглядят намного более напряжёнными, можно было даже подумать, будто это они пытались бежать из «коридора смертников». По возвращении в «Хилл-Ист» Медли предстал перед целой группой [человек 10—12] высокопоставленных чиновников, в той или иной мере связанных с правоохранной деятельностью на территории округа Колумбия. В точности не известно, кто именно входил в эту группу допрашивавших, и эта неизвестность сама по себе довольно очевидно свидетельствует о присутствии в составе упомянутой группы одного или двух крупных политиков с помощниками.

Известны некоторые детали состоявшейся беседы. Медли не отказал себе в удовольствии поиздеваться над ленивыми и трусливыми охранниками, чьи повадки он хорошо изучил во время неоднократной игры в карты по ночам. Джои не без сарказма заметил, что Сандерлин постоянно поглощал приготовленную дома еду с варёной капустой, совершенно тошнотворную и ужасно вонючую, а потом «пускал ветры» и жаловался на несварение желудка. А Дэвис очень любил выигрывать небольшие суммы денег и страшно расстраивался, когда проигрывал. Мелкая душонка, что вы хотите, жалкий клоун! Медли категорически отверг подозрения в возможном отравлении Сандерлина, уточнив, что в подобном ухищрении не было никакого смысла — Сандерлин жрал такое вонючее порево, что травить его было попросту незачем. Живот у него начинал болеть безо всякого яда…

Слева: Джозеф Медли после возвращения в тюрьму 3 апреля. Справа: одна из многих газетных фотографий, запечатлевшая опасного преступника после задержания.

Особую важность для допрашивавших представлял вопрос о наличии у беглецов огнестрельного оружия. Джозеф Медли хохотал в голос, услыхав о том, что Хьюберт Дэвис заявил об угрозе ему пистолетом. С нескрываемым презрением в голосе убийца рассказал, как Дэвис трясущимися руками снимал с себя форму и отдавал беглецам снаряжение — ремень, баллон со слезоточивым газом, наручники, связку ключей — а что же касается оружия, то его у беглецов не было и быть не могло. Медли не сдержался от шутки и высказался в том смысле, что купил бы, конечно, пистолет у Хьюберта Дэвиса, но у него не было пистолета на продажу!

Джозефу Медли были заданы и кое-какие иные вопросы, имевшие большое значение для проводимого внутреннего расследования. Один из них касался происхождения медной проволоки, использованной для связывания рук и ног тюремщиков. Медли объяснил, что нашёл нарезанную проволоку в столе в комнате отдыха охранников и решил использовать её для обездвиживания конвоиров вместо наручников. Ответ этот, судя по всему, был лжив от первого слова до последнего — во всяком случае Дэвис и Сандерлин никогда этого не подтверждали — но Медли от сказанного не отступил, и допрашивавшим пришлось довольствоваться таким вот недостоверным объяснением.

Другой важный вопрос касался судьбы униформы, взятой у тюремных охранников, и происхождения одежды, в которой Джозеф Медли был задержан. Преступник признал, что поначалу действительно облачился в форму тюремщика, но понимал, что это временное решение. Как только о побеге будет объявлено, начнутся поиски и проверки людей в форме, и потому облачение охранника моментально станет демаскирующим признаком. Расставшись с МакФарлэндом сразу после спуска с крыши, Медли, по его словам, направился в сторону яхт-клуба, где должно было быть много мусора и всяческих отходов. Там он отыскал в одном из мусорных баков старую рабочую одежду и переоделся в неё.

Такое объяснение звучало не очень-то правдоподобно. Мужчина в форме, похожей на полицейскую, копающийся в рассветный час в мусорном баке, скорее всего, привлёк бы к себе внимание работников яхт-клуба. Активность там начиналась довольно рано, мусорная площадка была хорошо освещена, а потому рассказ Медли был воспринят с недоверием. Тем не менее преступник не пожелал его изменить и в дальнейшем всегда настаивал на том, что нашёл одежу, в которой его арестовали, совершенно случайно в мусорном баке.

Слева: шеф детективов Роберт Барретт пожимает руку Джозефу Остерману, одному из двух полицейских, поймавших Джозефа Медли спустя 9 часов после бегства последнего из камеры смертников окружной тюрьмы. Справа: патрульный Элмер Скиннер, второй участник задержания Медли, на мотоцикле.

Итак, одного из беглецов удалось отыскать на удивление быстро и без особых проблем для окружающих. Но где находился второй?

Эрл МакФарлэнд на несколько дней сделался самым разыскиваемым преступником Соединённых Штатов. Его искали все и везде. Считалось, что он мог появиться в любой точке страны и даже остаться в Вашингтоне в расчёте на то, что лучший вариант бегства — это вообще никуда не бежать. Однако в ФБР полагали, что в действительности МакФарлэнд столицу покинул и направился туда, где хорошо знал обстановку и природу. То есть в тот самый район Аппалачей, куда он убегал из исправительной школы.

В районы городов Ноксвилл, Мэривилл, Фаррагут, Оак-Ридж, Кэривилл и других населённых пунктов в штатах Теннеси и Северная Каролина были направлены большие силы ФБР, федеральной Службы национальных парков [это ведомство предоставило большую группу лесников для прочёсывания], а кроме того, соответствующие ориентировки получили правоохранительные органы упомянутых штатов. В поисковых операциях принимало участие до 10 тысяч человек как в форме, так и в штатском.

Сети были расставлены широко, и Эрл МакФарлэнд 11 апреля попался… Удивительно даже, насколько этот человек оказался предсказуем!

Итак, вечером 11 апреля, в четверг, его заметил патруль полиции штата в штатском, проезжавший через перекрёсток на окраине Ноксвилла, штат Теннеси. Эрл, одетый в тёмно-синий джинсовый комбинезон, тёплую трикотажную кофту-«толстовку» и шляпу, стоял на тротуаре, дожидаясь удобного момента, чтобы перейти улицу. Он явно направлялся в продуктовый магазин, находившийся на противоположной стороне улицы. Полицейские остановили машину, направили на недоброго молодца пистолеты и заковали его в наручники. МакФарлэнд остался спокоен и не пытался бежать или сопротивляться.

История его приключений после бегства из «коридора смертников» оказалась не в пример интереснее похождений Джозефа Медли. По словам Эрла, спустившись с крыши тюремного здания, он вместе с дружком двинулся в сторону городских кварталов, расположенных севернее «Хилл-Ист», однако Медли стал жаловаться на боль в ноге. Они прошли вместе буквально три квартала, как Джозеф завил, что идти далее не может и пусть МакФарлэнд дальше бежит в одиночку. У беглецов на двоих имелись 34 доллара — это была та сумма, которую они забрали у тюремных охранников — и Медли сказал, что Эрл может забрать все деньги себе, ему они ни к чему. После чего повернул обратно к тюрьме. МакФарлэнд, по его словам, был уверен в том, что тот направился сдаваться властям. Узнав, что Медли на самом деле не сдался, а около 9 часов скрывался в районе яхт-клуба, МакФарлэнд очень удивился.

Как бы там ни было, Эрл продолжил движение и запрыгнул в грузовой трамвай, перевозивший шпалы в западном направлении. Проехав около километра, он соскочил с платформы и, зайдя в первую попавшуюся кафешку, плотно позавтракал. После этого он отправился в кинотеатр, в котором пробыл более 12 часов. Вышел он оттуда немногим позже 7 часов вечера. В кинотеатре он, разумеется, не киношку смотрел, а отсыпался. Он понимал, что впереди у него большой путь и ему необходимо как следует отдохнуть.

Покинув кинотеатр, МакФарлэнд двинулся к самому южному из трёх столичных мостов через реку Потомак — так называемому «Хайвей-бридж». Он пешком пересёк мост и на его середине выбросил часть формы тюремного охранника, в которую всё ещё был облачён. В реку были выброшены куртка, галстук и фуражка. Далее беглец двигался, оставаясь одетым в белую рубашку и тёмно-синие брюки. Хотя под рубашкой была футболка, тем не менее тем апрельским вечером МакФарлэнд крепко замёрз.

Перейдя мост и оказавшись в районе города Александрия, Эрл стал ловить попутку, двигавшуюся в южном направлении, желательно, чем дальше от столицы, тем лучше. Ему повезло, и его взял в поездку некий водитель грузовика, направлявшийся в Ричмонд. От Вашингтона до Ричмонда немногим более 170 км, так что поездка должна была занять несколько часов, и болтовня с попутчиком помогала водителю бороться со сном. Эрл непринуждённо беседовал с незнакомцем и прослушал выпуск новостей радио, в котором сообщалось о поимке одного из беглецов. Также он услышал словесный портрет самого себя и узнал, что, по мнению полиции, он должен быть облачён в тёмно-синюю форму. Водитель машины живо комментировал выпуск новостей и похвалил находчивость беглецов. По словам МакФарлэнда, водитель не заподозрил в нём беглеца, и данное обстоятельство очень Эрла обнадёжило.

Эрл МакФарлэнд после возвращения в «коридор смертников».

По прибытии в Ричмонд беглец запрыгнул в товарный железнодорожный состав, двигавшийся в западном направлении. Проехав почти 600 км до Эшвилла, штат Северная Каролина, он соскочил и вскоре запрыгнул на подножку другого товарного состава, доставившего его до железнодорожного депо на окраине Ноксвилла, штат Теннеси. Это уже были родные пенаты, МакФарлэнд ориентировался в тех местах, как в собственном кармане.

Вечером 4 апреля он оборудовал «лёжку» в лесу у окраины Ноксвилла, в которой отдыхал до понедельника 8 апреля. Он раздобыл 20$, не объяснив в ходе допроса их происхождение и заявив, будто они были ему подарены, на которые купил новую одежду — рабочий комбинезон, рубашку, тёплую трикотажную куртку-«толстовку» и шляпу — а также подстригся. Во вторник 9 апреля он подумал, что надо бы покинуть район Ноксвилла, и сел на поезд, чтобы уехать в Северную Каролину, но… передумал и через некоторое время сел на поезд в обратном направлении. Зря Эрл МакФарлэнд не прислушался к внутреннему голосу, если бы он покинул район Ноксвилла, то его шансы ускользнуть от Закона увеличились бы многократно.

Так в общих чертах выглядит официальная версия событий, связанных с бегством Медли и МакФарлэнда из окружной тюрьмы в апреле 1946 года. Надо сказать, что описанная схема грешит некоторой недоговорённостью и кажется внутренне противоречивой, что наводит на подозрения о её неполноте. Те должностные лица, кто создавал официальную версию, явно желали скрыть нюансы, наводившие на подозрения о тщательной подготовке побега и существовании у Медли помощника или даже группы помощников, которых правоохранительные органы установить так и не смогли.

О чём идёт речь? Пойдём по порядку и рассмотрим разного рода нестыковки, не находящие объяснения в рамках официальной версии событий.

1. Медли сообщил МакФарлэнду, будто повредил ногу при прыжке на землю, а потому неспособен продолжать движение. Однако после поимки он не хромал и никаких жалоб на травмированную ногу не заявлял. Это выглядит так, словно повреждение ноги служило лишь предлогом для разделения беглецов. Медли хотел отделиться от приятеля, полагая, что тот будет мешать реализации его собственного плана спасения.

2. Джозеф великодушно отдал свою половину денег товарищу, убедив того, что отказывается от побега, но в действительности продолжил скрываться и властям не сдался. От денег он отказался, очевидно, потому, что эти 17$ не особенно влияли на успех задуманного им плана. Пренебрежение этой сравнительно небольшой суммой хорошо объяснимо в том случае, если Медли рассчитывал в ближайшее время получить в своё распоряжение намного более значительную сумму.

3. У Джозефа появилась новая одежда, якобы найденная в мусорном баке, а форма тюремного охранника исчезла и не была найдена. После побега Медли перемещался на сравнительно небольшой территории, и исчезновение формы тюремного охранника объяснить чрезвычайно трудно. Уже после поимки преступника район, прилагающий к тюрьме и яхт-клубу, был осмотрен со всей возможной дотошность. Единственный способ избавиться от формы без следа или почти без следа — это её сжигание, но Медли никогда не говорил, будто уничтожил форму в огне. Да и сложно было проделать такой трюк в действительности. Не менее фантастично звучит и рассказ об обнаружении в мусорном баке выброшенной одежды, в которую беглец переоделся. Уж больно всё удачно складывается в этом рассказе — Медли подошёл к мусорному баку, открыл его и… увидел, что там как раз лежит кем-то выброшенная мужская одежда, в которой он так нуждался в ту минуту. Совпадения, конечно же, случаются, но не до такой же степени завиральные! Таинственное переоблачение Медли наводит на мысль о существовании помощника, который передал беглецу рабочую одежду и забрал форму тюремного охранника, от которой впоследствии избавился совсем в другом месте.

4. Неясно, для чего Джозеф Медли покинул своё убежище на берегу Анакосты и около 15 часов вышел к дороге. Когда Остерман его увидел, преступник шёл вдоль проезжей части, не пытаясь пересечь полотно. Цель его движения так и не была установлена, сам же Медли во время допросов дать разъяснения на сей счёт не пожелал.

Если к перечисленному добавить странности, связанные с имевшимися в распоряжении беглецов кусками медного провода и заблаговременно подготовленной верёвки, для изготовления которой им пришлось разрезать не менее двух одеял, то существование сообщников, помогавших с организацией побега, представляется почти несомненным. Кстати, и происхождение денег, на которые Медли и МакФарлэнд играли по ночам, также не может не удивлять. Тюремным сидельцам той поры нельзя было иметь наличные деньги в сумме более 5 долларов, а смертникам «наличка» не нужна была по определению — эта категория узников даже в тюремный магазин не могла пройти! — так спрашивается, кто и как передавал денежные средства Джозефу Медли и Эрлу МакФарлэнду?

Из того, что нам сейчас известно о побеге этих преступников, можно выстроить примерно такую цепочку событий. Побег был хорошо спланирован и готовился на протяжении некоторого времени. Закапёрщиком его являлся Джозеф Медли как человек по-житейски опытный и с большими связями в преступной среде. Помогали в реализации замысла люди, находившиеся как внутри тюремного периметра, так и снаружи. Медли получил довольно значительную денежную поддержку, которую использовал для того, чтобы расположить к себе глуповатых охранников. Он не подкупал их напрямую, а на протяжении нескольких недель проигрывал некоторые суммы в карты, добившись полного доверия и внушив уверенность в том, что они в его присутствии ничем не рискуют.

То, как Медли и МакФарлэнд нейтрализовали двух охранников, в принципе, мужчин физически крепких и здоровых, следует признать верхом изящества. Преступники не только избежали применения физического насилия, но даже и голос не повысили. Трусливые бесхребетные телята безропотно отдали преступникам баллоны с перцовым газом, наручники, дубинки, форму и даже собственные деньги, опозорив своей трусостью всех товарищей по службе.

Оказавшись на свободе, Медли технично отделился от напарника, причём проделал это не сразу, а после того, как они отдалились от тюрьмы на некоторое расстояние. По-видимому, Джозеф опасался, что молодой и менее опытный МакФарлэнд увяжется за ним, и не хотел подобного развития событий. План предусматривал его спасение в одиночку, и напарник просто не вписывался в сценарий. МакФарлэнд остался в твёрдой уверенности, что Джозеф пошёл сдаваться властям, однако в действительности тот направился на встречу с товарищем, который должен был обеспечить его вывоз за пределы столицы. Вывоз этот должен был состояться по воде, ведь сплошной досмотр яхт и лодок, двигавшихся по Потомаку и Анакосте, в те годы не практиковался. Это автотранспорт можно было подвергнуть сплошному досмотру, а на воде речная полиция ограничивалась кратким опросом владельца плавсредства и на борт обычно не поднималась.

Уход из Вашингтона по воде следует признать отличной задумкой, сулившей беглецу практически 100%-й успех, но что-то пошло не так, и реализовать замысел полностью не удалось. Медли повстречался с поджидавшим его товарищем, тот передал ему ношеную повседневную одежду и забрал форму, однако прогулка по воде не состоялась. Мы можем только гадать, что именно помешало реализовать задуманное, но от изящного и многообещающего замысла пришлось отказаться. Медли договорился, что товарищ, проезжая в автомашине, заберёт его около 15 часов. Уточнив все детали, они расстались, чтобы более уже не встретиться.

В назначенное время Джозеф вышел на дорогу, тянувшуюся вдоль берега Анакосты, рассчитывая дождаться товарища, который должен был подъехать с минуты на минуту. Встреча, однако, не состоялась — Джозефа Медли увидел его тёзка Джозеф Остерман. Присутствие полицейских, вставших вдоль дороги и визуально контролировавших подступы к ней, по-видимому, застало беглеца врасплох. Если бы он допускал возможность подобного наблюдения, то, скорее всего, договорился бы о встрече в вечернее или ночное время. В этой связи интересно то, что преступник не пытался перебежать дорогу и уйти в направлении жилых кварталов. Там в 1946 году была довольно протяжённая [более километра] пустынная территория, где можно было поиграть в кошки-мышки. Вместо этого Медли двинулся по обочине вдоль проезжей части, рассчитывая на появление автомашины. Прошло несколько минут, прежде чем он сообразил, что полицейский целенаправленно следует за ним и, по-видимому, полицейский этот не одинок, скоро он наткнётся на другого патрульного.

Тогда-то Медли и предпринял попытку спрятаться в канализационной трубе с известным нам результатом.

Сценарий, предполагающий существование у Медли помощников в организации и осуществлении побега, представляется намного более достоверным, нежели версия «побега-экспромта». Кроме того, наличие сообщников хорошо объясняет большое число отмеченных выше странностей, которые официальная версия предпочла либо не заметить, либо заметить вскользь, без каких-либо объяснений.

После этого отступления, не лишённого, по мнению автора, познавательного интереса, вернёмся к хронологии событий, поскольку история любителя убивать рыженьких ещё далека от завершения.

На следующий день — то есть 12 апреля 1946 года — Джозеф Медли вновь оказался в центре внимания американской общественности. В тот день были преданы огласке результаты проверки федеральной прокуратурой обстоятельств его побега из тюрьмы в Джексоне, штат Мичиган, в ноябре 1944 года. Напомним, что с лета минувшего 1945 года федеральный прокурор Гарри Джексон при содействии аж даже пяти помощников взыскательно изучал тюремное житьё-бытьё Джозефа Медли в Мичигане.

И вот пришло время обнародовать результаты работы. Следует признать — там было о чём поделиться с общественностью.

Администрация тюрьмы в городе Джексон была глубоко коррумпирована и относилась к заключённым, как к рабам, отданным в полное подчинение начальству. Существовала хорошо структурированная и прекрасно отлаженная система привилегий, которые можно покупать по стандартному тарифу. Привилегии эти были чрезвычайно многообразны и распространялись на все стороны тюремной жизни — за деньги можно было заказывать улучшенное питание в ресторанах, получение дорогостоящих лекарств, оказание всевозможных услуг [стрижку, маникюр, массаж]. О заказе интим-услуг особо и говорить нечего — в этой части работало правило «любые извращения за ваши деньги».

Проверка показала, что тюремные сидельцы в нарушение всех правил и норм содержания могли заказывать такси для поездок как в город Джексон, в границах которого находилась тюрьма, так и в соседние города. Для такой поездки заключённому было достаточно дать «честное слово джентльмена», что он возвратится назад, и внести назначенную плату. В тюрьме действовал тотализатор, причём бизнес вели несколько различных букмекеров. Один из них — некий Финни Биллингтон (Finni Billington) — согласился дать показания федеральному прокурору и сообщил, что его чистая прибыль колебалась в пределах от 10 до 50 долларов в день — о таких доходах на воле он и мечтать не мог!

Биллингтон признался, что его поражала мощь созданного в мичиганской пенитенциарной системе коррупционного аппарата. Чтобы проиллюстрировать свою мысль, он рассказал о том, как однажды обратился к Джозефу Медли с просьбой решить проблему, с которой столкнулся его — Финни Биллингтона — родной брат. Последний находился в другой мичиганской тюрьме и имел основания опасаться за свою безопасность. Финни поинтересовался у Медли, можно ли устроить перевод брата в другой корпус или в другую тюрьму? Медли пообещал навести необходимые справки и на следующий день сообщил Биллингтону, что брата уже увезли в другую тюрьму и тот в безопасности. Эта услуга оказалась не очень-то и затратной — Биллингтон заплатил всего 150 долларов. Понятно, что организация безотлагательного перевода заключённого, находящегося в другой тюрьме, невозможна без плотного взаимодействия с чиновниками Департамента исправительных учреждений штата. Причём величина взятки должностному лицу была, в общем-то, небольшой — несколько десятков долларов — ведь в названную Биллингтоном сумму 150долларов уложилось вознаграждение как самого Джозефа Медли, так и посредника из администрации тюрьмы в Джексоне.

Другой заключённый — Уилльям Браун (William Brown) — рассказал федеральному прокурору о том, что на территории тюрьмы, а если точнее, то в её административном корпусе, проводились встречи руководителей крупных преступных групп с их осуждёнными товарищами. Чиновники тюремной администрации, в том числе заместители директора тюрьмы, предоставляли свои кабинеты для приватных встреч, дабы гангстеры могли «перетереть» важные вопросы в спокойной обстановке.

Тюремная администрация создала организованную преступную группу численностью 15—20 человек, которая получила негласное право на насилие в отношении других заключённых. Любое преступление сходило этим людям с рук, жалобы на них не принимались, напротив, жалобщики подвергались всяческому третированию и преследованию. Эта преступная группа курировала всю торговлю запрещёнными товарами на территории тюрьмы и являлась посредником между администрацией и основной массой осуждённых. Эту банду можно было сравнить с насосом, перекачивавшим деньги из тощих карманов рядовых заключённых в кошельки тюремного руководства. Джозеф Медли являлся одним из создателей и руководителей этой преступной группировки. Медли в Джексоне знали все, он мог решить любой вопрос, и власть его если и была меньше власти директора тюрьмы, то совсем ненамного.

Что тут сказать? Перед нами поразительный пример административного разврата, создания порочной системы, работающей за государственный счёт и за счёт властного ресурса власти в интересах отдельно взятых государственных чиновников.

Прокурор Джексон сообщил, что по результатам проведённой проверки — а длилась она, напомним, 8 с половиной месяцев! — губернатору штата Мичиган Гарри Келли было направлено представление. Результатом явилось увольнение со службы шести работников тюрьмы в Джексоне и, возможно, новые увольнения последуют в будущем.

Среди событий, связанных в той или иной степени с описанными в этом очерке преступлениями, нельзя не упомянуть о суде над Джозефом Винчи, который прошёл в суде округа Колумбия в мае 1946 года. Трусливый негодяй — а иначе его и назвать-то сложно! — оказался наедине с собственными признаниями, которые, как он думал ранее, отправят на электрический стул Коннорса, но Коннорс в конечном итоге оказался оправдан, а вот показания обернулись против самого Винчи. Правда, он мог утешать себя тем, что прокуратура обвинила его «всего лишь» в убийстве 2-й степени, то есть смертный приговор теоретически Винчи не грозил, но даже 20 или 30 лет в американской тюрьме — это очень и очень больно и долго.

Сам по себе суд, проходивший в мае 1946 года, нам неинтересен, поскольку ничего не добавляет к вопросу о виновниках в двойном убийстве в трейлере, однако достойно упоминания то, как Винчи пытался выкрутиться, не признавая собственного участия в упомянутом преступлении и пытаясь при этом избежать отказа от показаний, данных ранее в суде над Коннорсом. Для начала Джои подтвердил, что действительно приезжал в Вашингтон вместе с Коннорсом, но было это не 23 февраля [то есть в день убийства Баркера и Касбарьяна], а ранее. Для подтверждения своих слов Винчи вдруг припомнил, что 28 февраля 1945 года, в последний день зимы, его допрашивали сотрудники ФБР, проверявшие возможную причастность Винчи к убийству в трейлера на парковке магазина подержанных авто. По словам подсудимого, он сообщил специальным агентам о наличии alibi, которое было проверено, подтверждено, и все подозрения с Винчи были сняты.

Допрос сотрудниками ФБР 28 февраля 1945 года, несомненно, представляется очень интересной деталью. Из его проведения можно заключить, что ещё в самом начале расследования Винчи попал в круг проверяемых лиц, но почему так случилось, нам неизвестно. Ничего не известно о том, проверялся ли Коннорс сотрудниками ФБР, если да, то сам Коннорс не заикнулся об этом ни единым словом. Совершенно очевидно, что Джои Винчи имел alibi на время убийства Баркера и Касбарьяна и на втором суде был искренен. Всё-таки одно дело врать на процессе, когда судят другого, и совсем иное — когда решается твоя собственная судьба!

Теперь показания этого человека можно было понять таким образом, что Коннорс ограбил Баркера, но не убивал того. И ограбление это произошло якобы 22 февраля — то есть накануне убийства — или даже ранее. В действительности Баркера никто тогда не грабил, поскольку скрыть в тайне такого рода инцидент было бы невозможно, а потому мы можем с уверенностью утверждать, что перед нами очередная порция вранья от лживого труса Винчи. Спасая собственную шкуру, он вертелся как уж на вилах, стремясь, с одной стороны, не отрекаться явно от данных ранее показаний, а с другой — найти такую интерпретацию сказанного, чтобы радикально изменить смысл в благоприятном для себя ключе.

Как несложно догадаться, дурачок Джои запутался в собственном вранье и в ходе процесса был неоднократно изобличён в этом. В конце концов он получил свой законный приговор к 20-летнему тюремному сроку за преступление, которого не совершал, но обижаться ему было не на что. Он первый стал на кривую дорожку лжи и был готов оклеветать своего приятеля, наплевав на то, что клевета эта отправляла невиновного человека на электрический стул. Перед нами потрясающее воплощение библейской мудрости: «Не мстите за себя, возлюбленные, но дайте место гневу Божию» («Послание к Римлянам», глава 12, стих 19).

Что происходило далее?

В середине лета был казнён Эрл МакФарлэнд. Произошло это примечательное событие утром 19 июля 1946 года.

Сообщение о казни Эрла МакФарлэнда 19 июля 1946 года.

Бывший морпех проявил полное самообладание — спокойно прошёл от камеры к электрическому стулу, сел на него, помогал пристёгивать себя к подлокотникам. Всё это время он курил…

Перед надеванием кожаной маски, жёстко фиксирующей нижнюю челюсть [во избежание откусывания языка при пропускании тока], сигарету изо рта МакФарлэнда удалили и смертнику предложили произнести последнее слово. Если, конечно, ему было что сказать… Брутальные убийцы обычно отказываются говорить либо ограничиваются короткими и подчас издевательскими сентенциями, поэтому никто не ждал от Эрла сколько-нибудь содержательного монолога, однако ему удалось удивить присутствующих. Бывший морпех произнёс несколько коротких фраз, явно продуманных заранее. Из них следовало, что ранее он совершал нехорошие поступки и ему приходилось убивать людей, но он не совершал того преступления, за которое его осудили на смерть.

В 10:05 начальник тюрьмы Кёртис Рид (Curtis Reid) подал сигнал включить ток. После трёх включений продолжительностью по 40 секунд тело смертника было осмотрено окружным коронером Дональдом Магрудером, его заместителем Джозефом Мерфи и тюремным врачом Мартином Л. Кэнноном. Смерть Эрла официально была зафиксирована в 10:12.

Электрический стул в столичной тюрьме использовался по своему прямому назначению почти три десятилетия и никогда не менялся. Первая казнь с использованием этого устройства была осуществлена 29 мая 1928 года, последняя — 26 апреля 1957 года, общее число умерщвлённых — 50 человек. Это кресло сохранено в целости и сохранности, но ныне не экспонируется, хотя его можно считать безо всяких преувеличений интересным музейным экспонатом. Можно было бы прочитать интереснейшую лекцию как о его устройстве, так и особенностях использования по прямому назначению, что же касается преступников, чей жизненный путь прервался на этом стуле, то они заслуживают не лекции даже, а целой книги. И книга эта могла бы получиться очень увлекательной…

Электрический стул тюрьмы округа Колумбия в «Хилл-Ист», на котором утром 19 июля 1946 года был казнён Эрл МакФарлэнд. Это устройство использовалось для казни в период с 1928 по 1957 годы. На снимке хорошо видны шлем, надеваемый на голову смертнику [он на спинке слева], и кожаная маска, надеваемая под шлем [на спинке справа]. Маска призвана жёстко зафиксировать нижнюю челюсть, кроме того, под прорезь в маске накладывалась специальная повязка, исключавшая выдавливание глазных яблок из орбит при пропускании тока. Основное предназначение шлема заключалось в надёжной фиксации на темени электрического контакта.

Джозеф Медли пережил своего приятеля МакФарлэнда почти на пять месяцев. Разумеется, он не стал дожидаться исполнения приговора, как безвольный телёнок — это было противно его авантюрной и деятельной натуре — и чтобы спасти собственную жизнь, Джозеф решился на шаг, который можно безо всяких оговорок назвать неординарным. В декабре 1946 года Медли написал письмо президенту Соединённых Штатов Гарри Трумэну.

Содержание этого письма неизвестно, оно не разглашалось ни в 1946 году, ни в последующие годы. Пресс-секретарь президента Чарльз Росс (Charles G. Ross) в своём сообщении для представителей средств массовой информации довольно обтекаемо высказался о содержании письма в том смысле, что оно содержало обзор следственных и судебных материалов по делу Медли. Мы можем не сомневаться в том, что подобное заявление соответствует истине чуть менее, чем никак — если бы письмо известного преступника действительно было связано с разбором юридической казуистики, то его обнародование никаких бы проблем офису президента не доставило.

Однако содержание послания осталось в тайне, и чуть ниже мы попытаемся понять, почему так произошло. Известно, что письмо Медли было передано Кларку Клиффорду (Clark Clifford), юридическому советнику президента Трумэна, где и сгинуло в безвестности. Никакой реакции офиса президента так и не последовало.

Джозеф был казнён 20 декабря 1946 года. В тот день непосредственно перед ним были казнены двое других убийц. Один из них, 37-летний Коупленд (Copeland) был осуждён за жестокую расправу в ходе бытовой ссоры над свояченицей Дорой Джонсон (Dora M. Johnson). Его смерть была зафиксирована в 10:20.

Следом после него на электрический стул отправился ещё один чернокожий убийца — 32-летний Фишер (Fisher), осуждённый за убийство с целью изнасилования молодой белой девушки Катерины Риардон (Catherine Reardon), библиотекаря Вашингтонского собора. Смерть Фишера была зафиксирована в 10:40.

Сразу после этого надлежало вывести из камеры Джозефа Медли, но… никто никуда его не повёл по причине того, что Джеймс МакЛохлин (James J. McLaughlin), адвокат смертника, ранее защищавший Коннорса, накануне вечером подал в федеральный Верховный суд экстренное прошение о задержке смертной казни ввиду очевидной судебной ошибки. Таковая ошибка заключалась в том, что в ходе судебного процесса над Джозефом Медли не рассматривался вопрос о его возможной невменяемости. Согласитесь, это довольно необычная мотивация с учётом того, что со времени судебного процесса минули полтора года и вопрос о возможной невменяемости клиента всё это время адвоката почему-то не беспокоил.

В 22 часа 19 декабря это прошение попало в руки судьи Александера Хольтцоффа (Alexander Holtzoff), который устроил слушания по месту своего проживания. Для участия в этих слушаниях он пригласил помощников окружного прокурора Сиднея Саша (Sidney Sachs) и Дэниела Мэйхера (Daniel Maher). Присутствовали, разумеется, как сам адвокат, так и секретарь-стенограф. Это необычная выездная сессия суда, если можно так выразиться, продлилась 4 часа и закончилась лишь в 2 часа пополуночи.

Многословная и эмоциональная аргументация МакЛохлина, прозвучавшая в ту ночь, вряд ли может быть названа убедительной. Адвокат настаивал на том, что Медли ввиду нравственной идиотии неспособен различать правое и неправое, добро и зло, а кроме того, в момент убийства Нэнси Бойер он якобы находился в состоянии «алкогольного помешательства» («alcoholic paranoia»). Развивая эту весьма спорную мысль, адвоката заявил, что Медли неспособен выстраивать отношения даже с теми людьми, которые настроены к нему благожелательно и пытаются помочь. Тут МакЛохлин сослался на самого себя, сообщив, что Джозеф Медли в пух и прах разругался с ним в последние дни.

Совершенно непонятно, почему из-за отмеченных адвокатом негативных черт личности Джозефа Медли последнего нельзя было казнить. И почему эти самые черты свидетельствовали о душевной болезни. Упомянутая МакЛохлиным «нравственная идиотия» в те годы понималась как расстройство поведения, а вовсе не сумасшествие. Это словосочетание являлось синонимом современного понятия «психопат», которое в те годы не использовалось в современном понимании.

Надо сказать, что на судью аргументация МакЛохлина впечатления не произвела, и тот отказался остановить казнь. Оформлением необходимых документов секретариат Хольтцоффа занимался утром 20 декабря, но к началу казни работа не была окончена. Таким образом находчивость адвоката подарила Джозефу Медли 2 часа жизни — и не более!

В 12:40 Джозеф был выведен из своей камеры и через четыре минуты он уже был пристёгнут к стулу. От последнего слова смертник отказался. Ток был пущен в 12:44 и непрерывно пропускался через тело на протяжении двух минут. Члены комиссии, судя по всему, устали от ожидания и решили ограничиться одним включением, но таким, чтобы покончить с убийцей наверняка.

Смерть Джозефа Медли была констатирована в 12:46.

Шлем смертника, являвшийся неотъемлемым элементом оснащения электрического стула. На этом снимке можно видеть шлем, использовавшийся в тюрьме округа Колумбия. Он использовался при казни 50 человек, среди них и Эрл МакФарлэнд и Джозеф Медли.

В связи с казнью Медли есть несколько моментов, на которых имеет смысл остановиться, поскольку они совсем не очевидны для жителя России XXI столетия. Речь идёт об очерёдности приведения в исполнение смертных приговоров. В американских тюрьмах на протяжении полутора столетий [или даже более] существовало неписаное правило, предписывавшее казнить приговорённых в определённой последовательности. В тех случаях, когда казнь должна была состояться в одно время в одном месте, первыми надлежало лишить жизни женщин и юных преступников, и лишь после этого наступала очередь взрослых смертников. В том случае, если женщин и юношей среди смертников не было, первым умирал белый преступник, а чернокожие — всегда после него.

То есть смерть ранее других — это привилегия, которой преступники очень дорожили. Причём независимо от того, идёт ли речь о повешении, гильотинировании или казни посредством пропускания электрического тока.

В чём причина трепетного отношения к очерёдности умерщвления? Она лежит в области санитарно-гигиенической, причём в случае казни на электрическом стуле данное обстоятельство проявляется особенно зримо. Очень часто со смертниками в последние минуты жизни приключается «медвежья болезнь» — так физиологически проявляется страх скорой и неминуемой смерти. Чтобы минимизировать неприятные последствия, связанные с последующей уборкой, во многих тюрьмах в последнюю трапезу смертника добавлялась лошадиная доза слабительного.

Помимо неприятностей, связанных с рефлекторным опорожнением кишечника и мочевого пузыря на пути к электрическому стулу, существовали и иные специфические и весьма неприятные детали. На смертника надевалась особая кожаная маска, своего рода «намордник», если называть вещи своими именами, необходимая для жёсткой фиксации нижней челюсти. Если подобной фиксацией не озаботиться, то в процессе сильных судорог при пропускании тока смертник может откусить язык, что приведёт к обильному кровотечению. При ударах тока в маску обильно поступает слюна и пена, выделяемая в лёгких в процессе агонии. Пены и слюны очень много, иногда они заливают всю грудь и живот — есть фотографии казнённых преступников, на которых это можно видеть. Разумеется, в маску попадает кровь, вытекающая из носа, поскольку кровеносные сосуды в носовых пазухах лопаются от переполнения.

Помимо кожаной маски, фиксирующей нижнюю челюсть, на лицо смертника надевалась и маска, закрывающая глаза. Она нужна была для того, чтобы исключить выдавливание глазных яблок из орбит из-за притока крови. Хотя глазные яблоки смертника оставались на своих местах, из-под век обильно сочилась кровь, заливавшая лицо.

Если кто-то подумал, что после первой казни маски тщательно мыли, то сразу уточним — нет, никто на эти пустяки времени не тратил! Переоценивать чистоплотность палача не следует, хорошо, если он их протирал какой-либо ветошью, но ведь мог и не утруждать себя напрасными усилиями.

Поэтому на лицо второму смертнику надевали маски с физиологическими выделениями предшественника, а третьему — с выделениями двух предшественников. Кроме того, в последние минуты жизни смертники сильно потели. И к запаху пота также добавлялся тяжёлый запах горелой плоти. Ожог 3—4 степени возникал в месте контакта подводящего ток электрода с теменем. Электрод представлял собой вогнутую медную пластину, похожую на блюдце, под которую подкладывалась мокрая губка, плотно прилегавшая к голове. Очень часто губка обугливалась, поэтому в отличие от остальных элементов электрического стула, она являлась заменяемым компонентом.

Хотя после казни в помещении включалась на полную мощность вентиляция, она не могла устранить все специфические запахи. А потому второй и все последующие смертники, входя в комнату, в которой располагался электрический стул, не только прекрасно видели картину недавнего жестокого убийства, но и обоняли связанные с ним очень-очень-очень неприятные запахи.

Смерть на электрическом стуле по-настоящему страшна и совсем негуманна, но казнь второго в очереди смертника и тем более третьего на порядок отвратительнее.

То, что начальник тюрьмы распорядился убить Джозефа Медли третьим по счёту, пропустив вперёд двух чернокожих преступников, отнюдь не случайно и не может быть объяснено тем, что его прошение экстренно рассматривалось членами Верховного суда. В расистской Америке 1946 года белого человека не лишили бы столь серьёзной привилегии по столь несущественному поводу. По-видимому, к концу 1946 года Медли до такой степени надоел всем, кто имел хоть какое-то отношение к его судьбе, что живой Медли оказался вообще никому не нужен. Письмо президенту переполнило чашу терпения бюрократов, которые по ответу пресс-секретаря Чарльза Росса поняли, что президент самоустранился от решения судьбы смертника, а значит с Медли можно не церемониться.

Поэтому его не просто убили, но и унизили напоследок, лишив последней привилегии белого человека — быть казнённым ранее чернокожих.

Труп Джозефа не был востребован родственниками, и уже утром следующего дня [21 декабря] он был предан земле на кладбище «Mount Olivet Cemetery» в присутствии тюремного капеллана и католического священника Дэвида О'Коннора (David O’Connor). Последний являлся единственным человеком, кроме чинов тюремной администрации, разумеется, кто допускался в камеру Медли после возвращения последнего в «коридор смертников». Журналисты, наблюдавшие за этой церемонией, разумеется, задали О'Коннору вопросы о завещании «убийцы рыженьких», его имуществе и денежных средствах.

Газетные публикации о казни Джозефа Медли 20 декабря 1946 года (слева) и предании земле его тела на следующий день (справа). В целом американская пресса уделила этим событиям определённое внимание, всё-таки Джозеф Медли был тем человеком, который в марте 1945 года заставил говорить о себе всю страну.

Священник рассказал, что Медли завещал всё своё имущество церкви для раздачи неимущим. После Джозефа остался чемодан с кое-какими личными вещами, из одежды — один костюм в хорошем состоянии. Наличных денег Джои в конце жизни не имел — ну, то есть вообще, ни цента…

На этом, собственно, фактология, связанная с «любителем убивать рыженьких» Джозефом Медли оказывается исчерпана. Однако у всякого, кто внимательно прочитал этот очерк, остаются вопросы. И во множестве!

Кто убил Эдварда Баркера и Пэни Касбарьяна? Если этого не делали Коннорс и Винчи, то кто? И кто написал анонимное письмо, которое так удачно вывело на упомянутых жителей Йонкерса столичных детективов? Какие дела связывали начальника столичной полиции майора Эдварда Келли и убийцу Джозефа Медли? И наконец, что такое секретное последний написал перед казнью президенту Трумэну, секретное настолько, что письмо это не разглашается до сих пор?

Все эти вопросы имеют право быть заданы. И хотя однозначных ответов на эти и им подобные вопросы мы сейчас знать не можем, можно подумать над ними, исходя из нашего исторического послезнания, то есть способности ретроспективно взглянуть на отношения действующих лиц и развитие событий на больших интервалах времени.

О чём именно ведёт речь автор? В последние дни жизни Эдварда Баркера — то есть где-то 20—22 февраля — с ним встречался Джозеф Медли, искавший подходы к начальнику столичной полиции Келли. Эта встреча нужна была бандиту не для того, чтобы выпить рюмку виски и выкурить сигару, а для того, чтобы обсудить некое деловое предложение, которое он собирался сделать шефу столичной полиции. В силу неких причин скрывавшийся от закона преступник был уверен, что его предложение может вызвать интерес майора полиции. Следует помнить, что сам Медли не был знаком с Келли и дел с ним ранее не вёл [просто потому, что много лет провёл в тюрьме], но, по-видимому, он знал о коррумпированном начальнике столичной полиции нечто такое, что питало его уверенность в исходе предполагаемой встречи с желательным для гангстера результатом.

Интересно и то, что Медли, несомненно, знал о многолетней дружбе Баркера с Келли и, скорее всего, не сомневался в том, что торговец подержанными автомашинами «сливал» полиции кое-какую информацию. Тем не менее, гангстера это не остановило, хотя он находился «в бегах» и успел совершить убийство…

Узнав об имевшем месте контакте (или контактах) убитого Баркера с таким опасным преступником, как Медли, инспектор Барретт помчался к своему шефу за уточнениями. Интерес начальника детективов был понятен, ему важно было узнать, встречался ли Келли с опасным преступником. И начальник полиции заверил инспектора в том, что такой встречи не было, тем самым обманув как самого Барретта, так и тех детективов, кто занимался расследованием двойного убийства. Правда, начальник столичной полиции не знал, что за ним вели слежку сотрудники ФБР, сфотографировавшие его за одним столом с Медли, и эта оплошность стоила в конечном итоге начальнику полиции карьеры, но в данном случае нас интересует причина лжи уважаемого майора полиции.

Что-то же он скрывал от своих подчинённых, что-то такое, в чём нельзя было признаваться ни в марте 1945 года, ни в январе 1946 года, когда встал вопрос о переназначении Келли на должность начальника полиции? И Келли предпочёл выйти в отставку, но не давать объяснений. Причём Келли даже не пытался предложить некую правдоподобную версию событий, и легко догадаться почему. Медли оставался жив и находился в тюрьме, а это значит, что он мог разоблачить ложь шефа полиции. Последний, видимо, решил, что в его случае молчание — золото, и выход на пенсию — не худший вариант завершения карьеры.

Если в феврале 1945 года Джозеф Медли предложил майору Келли нечто очень противозаконное, но крайне соблазнительное и интересное, мог ли хорошо информированный посредник Эдвард Баркер превратиться в опасного свидетеля? Причём опасного для Келли прежде всего… Вопрос этот риторический, ответ очевиден. Напомним, что ещё в 1929 году Эдварда Келли, тогда ещё капитана «убойного» отдела столичной полиции, подозревали в убийстве подчинённого ему сержанта-детектива Артура Скривенера (Arthur B. Scrivener) [подробнее об этом рассказано в моём очерке «1929 год. Кто убил Вирджинию МакФерсон?»]. И не просто в убийстве, но и в давлении на свидетелей, причём давлении, связанном с угрозой их жизням, в силу чего другу и невесте Скривенера пришлось бежать из Вашингтона и скрываться в Чикаго.

Джозеф Медли.

И хотя в 1929 году юридически корректно доказать вину Келли и его подлого дружка Шелби не удалось, высказанные тогда подозрения звучали очень весомо. Эти люди шли по головам и были очень опасны. Автор вряд ли сильно ошибётся, если скажет, что майор Эдвард Келли во всём походил на настоящих гангстеров и относился к той категории подлых людишек, дружить с которыми было для здоровья даже опаснее, чем враждовать.

И в этой связи заслуживает внимания очень интересная деталь, которая стала известна во время расследования двойного убийства, но очень быстро отошла на второй план и никогда особо не упоминалась. В последние дни своей жизни Эдвард Баркер готовился к некоей крупной сделке и загодя снял с нескольких банковских счетов 40 тысяч долларов. Что это была за сделка — никто не знал, ни вдова убитого торговца, ни его деловой партнёр. Однако понятно было, что сделка эта никак не могла быть связана с торговлей подержанными автомашинами — в этом бизнесе просто не существовало подобных оборотов «налички». Даже подержанный «линкольн» условного Рокфеллера или Моргана не стоил таких денег, строго говоря, он и половины этой суммы не стоил. Денежный оборот за 12-часовую смену Эдварда Баркера не превышал 2—2,5 тысяч долларов, однако ему почему-то потребовались 40 тысяч наличными, которые он собрал и… за сутки до убийства отнёс в банк.

Эти деньги не пропали, Эдвард спас эту сумму для жены. Но сам погиб.

Что это была за сделка, кто выступал её инициатором и почему Баркер в последний момент испугался, мы сейчас, разумеется, сказать уже не сможем. Если полиция города Вашингтона этого не выяснила в 1945 году, то в 2026 году отдельно взятый Ракитин из российского Санкт-Петербурга этого выяснить не сможет тем более. Однако отдельно взятый Ракитин может предложить своё объяснение отмеченной странности, разумеется, не претендуя на истину в последней инстанции и оставляя за читателем полное право на окончательное суждение.

Эдварду Баркеру была предложена не вполне законная, но высокодоходная сделка, и предложил её некто, кому Баркер доверял. Старый знакомый, проверенный временем и опытом подобных сделок, совершённых ранее… Баркер согласился, собрал «наличку» и вдруг понял, что сделки не будет, а будет «кидок», и «кинут» именно его! Слово «кидок» употреблено в его современном понимании, то есть речь идёт об обмане жертвы в момент передачи денег или ценного груза, который совершается без угрозы оружием или физического насилия. То есть «кидок» — это в первом приближении как бы и не грабёж, но он моментально превращается в грабёж, как только потерпевший заявляет протест и пытается остановить происходящее. Баркер, по-видимому, понял, что готовится «кидок», и подстраховался — он внёс собранную сумму на банковский счёт и приготовился наблюдать за тем, как станут развиваться события.

Условия совершения сделки, по-видимому, предполагали возможность её отсрочки или совершения этапами. То есть примерно так: покажите сначала ваш товар, а потом я расскажу, как состоится передача денег… Когда контрагент явился в фургон Баркера, а тот заявил, что необходимой суммы здесь и сейчас нет, но попросил предъявить товар, выяснилось, что товара тоже нет. Ни здесь, ни сейчас, ни вообще где-либо… И «кидок» превратился в убийство.

Тот, кто убивал Баркера и Касбарьяна, рассчитывал получить, разумеется, не 1600 долларов, что находились в карманах Эдварда, а те 40 тысяч, что предусмотрительный торговец подержанными автомашинами накануне отнёс в банк. Его ждало разочарование, хотя именно Баркеру и Касбарьяну это совсем не помогло.

Мы вряд ли узнаем, задумал ли майор Келли «кидок» на 40 тысяч долларов своего старого друга Баркера и убивал ли Баркера и Касбарьяна именно Джозеф Медли. Но мы можем не сомневаться в том, что существовало нечто такое, что «любитель убивать рыженьких» предложил президенту Соединённых Штатов Гарри Трумэну в качестве серьёзного [по его мнению] аргумента для размена в формате «жизнь в обмен на информацию». Как прагматичный и брутальный преступник Медли понимал, что президента страны — человека из мира «real politic» — интересуют вовсе не юридические нюансы какого-то там уголовного дела, по которому должны казнить какого-то там неадекватного убийцу, а нечто существенное, связанное с политикой и акторами этой политики [действующими фигурами].

Медли, по-видимому, полагал, что владеет информацией, которая представит интерес для президента страны. Понятно, что информация эта не могла быть связана с разведкой или могла проливать свет на коррупцию и грубейшие нарушения уголовного законодательства неких лиц из числа «сильных мира сего». Под таковыми, кстати, понимается вовсе не полковник полиции Эдвард Келли, счастливо скончавшийся 23 февраля 1945 года, почти за 10 месяцев до отправки письма.

Автор не сомневается в том, что Джозефу Медли было что рассказать на эту тему. Автор даже не сомневается в том, что если бы Джозефа Медли пригласили в ночной эфир какой-нибудь популярной длинноволновой радиостанции, поставили перед ним бутылку виски и дали отмашку «рассказывай!», этот человек зарядил бы такой stand-up, что жители всего североамериканского континента прилипли бы к динамикам до рассвета. А поутру все американские газеты разместили бы на своих страницах материал, посвящённый разбору сказанного Джозефом.

Но администрация президента Трумэна не позволила серийному убийце играть с собой в игрушки. Его письмо просто засекретили и оставили без каких-либо комментариев. И все свои тайны и всю особо ценную информацию — если то и другое вообще существовало — Джозеф Медли унёс с собой в могилу.

О чём ещё следует упомянуть в контексте рассказанной истории жизни и смерти Джозефа Медли?

Наверное, имеет смысл сказать несколько слов о судьбах некоторых из упомянутых в этом очерке персонажей — они довольно интересны и до некоторой степени демонстрируют обычаи и нравы тогдашнего общества.

В апреле-мае 1947 года в окружном суде проходил суд над тюремными охранниками Дэвисом и Сандерлином, чья безответственность и жажда стяжания сделали возможным 3 апреля предыдущего года необыкновенный побег Медли и МакФарлэнда. Суд этот вряд ли можно назвать сенсационным, поскольку виновность подсудимых представлялась очевидной и никаких особых тайн эта история в себе не таила, но весьма примечательной оказалась в очередной раз проявленная Хьюбертом Дэвисом трусость. Он просил суд не принимать во внимание его показания, данные в ходе следствия, поскольку на него давили представители прокуратуры и ФБР. Он настаивал на том, что именно Сандерлин предложил выпускать смертников из камер и играть с ними в карты, и, разумеется, он выразил возмущение тем обстоятельством, что на скамье подсудимых нет старшего офицера дежурной смены Бенджамина Пида (Benjamin Peed). Хотя последний нёс дежурство на другом этаже и вообще не должен был входить в «коридор смертников», тем не менее его, по мнению Дэвиса, надлежало судить наравне с Сандерлином и самим Дэвисом.

В общем, отвратительный, мелкий и подлый человечишко хотел свалить собственную вину на всякого, кого можно было хоть каким-то образом «подтянуть» к этой истории. Примечательно, что Оскар Сандерлин, также не отказавшийся от дачи показаний в суде, вину свою полностью признал и переложить её на других не пытался. Он не стал напирать на своё плохое самочувствие и честно признался, что много лет страдал от мигреней, но скрывал это по месту работы. Фактически он был непригоден к полицейской и охранной работе, и то, что его допустили к подобной работе, лишь свидетельствует об огрехах медицинской службы Департамента полиции.

Заметка в номере столичной газеты «Evening Star» от 2 мая 1947 года, посвящённая ходу судебного процесса над бывшими тюремными охранниками Хьюбертом Дэвисом и Оскаром Сандерлином.

Присяжные признали вину подсудимых доказанной, но, несмотря на их вердикт, адвокаты Джеймс Лохлин и Чарльз Форд — защитники Дэвиса и Сандерлина соответственно — 24 мая 1947 года подали судье Хольтцоффу (Holtzoff) ходатайство о полном оправдании обоих. Согласитесь, неожиданные хотелки, причём проявившиеся после вынесения вердикта в полном соответствии всем процессуальным нормам. Свою в высшей степени странную просьбу находчивые адвокаты мотивировали — вот только не надо смеяться! — отсылкой к судебному прецеденту 1694 года! Да-да, прецеденту, имевшему место почти что за 80 лет до образования Соединённых Штатов! Тогда лондонский суд постановил, что за бегство из Тауэра должен отвечать начальник тюрьмы. И опираясь на этот приговор, адвокаты предложили Его чести Хольтцоффу полностью оправдать Дэвиса и Сандерлина, дабы в последующем провести процесс, в котором соответчиком станет директор тюрьмы.

Непонятно, на что именно рассчитывали адвокаты, но судья не повёлся на их демагогию и вынес приговор, основываясь не на прецеденте, имевшем место в другой стране и в другую историческую эпоху, а на вердикте присяжных. Что следует признать решением здравым, хотя и очевидным. Оба охранника отправились в тюрьму на два года, ибо действительно были виноваты как в халатном отношении к служебным обязанностям, так и в том, что пытались заниматься делом, к которому были негодны в силу недостатков характера, воспитания и здоровья.

Очень скоро — уже 1 июля 1947 года — руководителем столичной полиции стал Роберт Барретт, тот самый интендант, начальник детективов, что не раз упоминался в этом очерке. Барретт сменил в этой должности Харви Каллахана, который возглавлял Департамент полиции Вашингтона всего 17 месяцев. Барретт пришёл в полицию лишь 22-мя годами ранее — причём день в день, 1 июля 1925 года! — и подобный карьерный рывок не может не удивлять. Этот человек явно имел за своими плечами серьёзную административную и политическую поддержку — иное для назначения на подобную должность в столице Соединённых Штатов и представить невозможно.

Сравнительно молодой [а родился он 20 июля 1902 года] и энергичный шеф полиции взялся за дело резво и без оглядки на явных и скрытых недоброжелателей. А зачем на них оглядываться, коли за спиной есть солидная поддержка, верно? Молодой майор провёл кое-какие полезные реформы, например, запустил программу подготовки полицейских-криминалистов и закупил первую в стране передвижную криминалистическую лабораторию, но при этом принялся деятельно бороться с теми, кого считал врагами или недоброжелателями. Как несложно догадаться, в число таковых попал и капитан Стрейндж, тот самый, что получил анонимное письмо из Йонкерса. Летом 1945 года во время расследования убийства Баркера и Касбарьяна капитан очень неосторожно противопоставил себя инспектору Барретту, и вот по прошествии двух лет пришла пора расплаты.

Надо сказать, что ещё в 1946 году Стрейндж был выведен из центрального аппарата столичной полиции — это произошло после оправдания в суде Коннорса — но его перемещение не было унизительным или даже двусмысленным. Его назначили начальником 2-го полицейского участка, на территории которого находилось большое количество важнейших правительственных учреждений, а также дипломатических миссий. Начальник этого участка не только напрямую взаимодействовал с крупными федеральными чиновниками, но был знаком с огромным числом дипломатов разных уровней. Он постоянно получал приглашения на всевозможные дипломатические и культурные мероприятия, являлся фигурой публичной и узнаваемой. Поэтому хотя перемещение из центрального аппарата полиции в территориальное подразделение формально являлось понижением, всё же такое понижение можно считать очень щадящим и даже приятным.

Но так было до Барретта. Заняв должность начальника полиции, свежеиспечённый майор предупредил Стрейнджа, что за последним числятся кое-какие грешки, а потому он должен быть готов «ответить за всё». Видимо, Барретт был не чужд специфических административных игр, при которых подчинённый умышленно ставится начальником в неопределённо-двусмысленное положение и оставляется в таком положении на продолжительное время. Так сказать, для мук и терзаний! Дабы повесить на него всех дохлых кошек, когда для того представится случай.

Находчивый майор законсервировал ситуацию почти на два года, и в 1949 году случай представился. Тогда в Вашингтоне была раскрыта сеть подпольных букмекерских контор и игральных заведений при вечерних клубах, работавших преимущественно на территории 2-го полицейского участка. История эта очень интересна и заслуживает отдельного обстоятельного очерка. Если же охарактеризовать ситуацию коротко, то можно сказать, что на территории, за которую отвечал Стрейндж и его подчинённые, работала разветвлённая контрразведывательная сеть, созданная и курируемая ФБР. Сеть эта была ориентирована на компрометацию иностранных дипломатов, но на самом факте её существования кое-кто кое-где кое-что зарабатывал. Разумеется, зарабатывали полицейские, которые были осведомлены о существовании злачных мест, но закрывали на этот пустяк глаза. Сотрудники ФБР тоже знали, тоже закрывали и тоже зарабатывали.

И всё было хорошо до президентских выборов 1948 года, когда в силу очень сложных и запутанных разборок внутри так называемой американской политической элиты произошла расконспирация хорошо работавшей до того столичной букмекерской сети. ФБР осталось в стороне, разумеется, ибо спецслужба следов не должна оставлять по определению самого понятия «спецслужба», а вот столичной полиции пришлось принять удар. Точнее, приняли удар на себя капитан Стрейндж и его подчинённые. Майор Барретт был очень доволен унижением капитана Стрейнджа, но в отличие от некоторых других руководителей полиции, засветившихся в скандале, его он из рядов полиции увольнять не стал. Он назначил капитана начальником 12-го участка. По-видимому, Барретт испытывал большое удовольствие от унижения противника, но, как показали последующие события, победа сегодня — это отнюдь не победа навсегда.

После этого майор Барретт прошёл повторное утверждение в должности начальника полиции и имел все основания ожидать присвоения звания полковника, но в 1951 году последовала цепочка крайне неприятных инцидентов, наводивших на мысли о существовании в рядах столичной полиции коррумпированных сотрудников и их «крышевании» на самом высоком уровне. Американский парламент всегда относился с пристрастным вниманием к криминогенной обстановке в городе Вашингтоне, поскольку сенаторы и конгрессмены в этом самом Вашингтоне проживали, а потому не должен вызывать удивление тот факт, что тревожные сообщения спровоцировали их искренний интерес. Который привёл к созданию особого Комитета Сената по преступности (Senate Crime Committee).

Комитет этот не занимался вопросами преступности вообще — нет, подобный глобализм никого в Сенате не интересовал — он изучал исключительно коррупцию, и притом исключительно в рядах столичной полиции. Комитет вызвал на свои заседания майора Берретта — тот дважды не явился, по-видимому, энергичный майор не сразу осознал серьёзность момента. Его пригласили в третий раз и предупредили, что в случае третьей про счёту неявки на четвёртое заседание его привезут федеральные агенты…

Роберт Барретт проникся ответственностью момента и приехал. Далее началась эпическая сага, о которой нельзя прочитать в книгах, посмотреть в фильмах или даже узнать у пресловутого ИИ («искусственного интеллекта» или «искусственного идиота» — понятия являются синонимами и равно допустимы). По той простой причине, что о работе упомянутого Комитета не написаны книги и не сняты фильмы, а пресловутый ИИ не знает вообще ничего, поскольку обучается у людей, тоже не знающих ничего…

В ноябре 1951 года началась воистину эпическая сага о ниспровержении Роберта Барретта. Она смешна и поучительна, из неё можно видеть, как вчерашний великий начальник и повелитель многих человеческих судеб на глазах превращается в полное ничто.

В ходе заседания 21 ноября члены Комитета начали с того, что напомнили майору Барретту о его сделках с подержанными автомобилями в 1946 году. Следует помнить, что американские автозаводы во время Второй мировой войны практически прекратили выпуск новых машин и переключились на сборку самолётов. Новые автомобили продавались тогда по особой правительственной программе с массой всевозможных условий и были практически недоступны рядовым американцам. Рынок торговли подержанными автомобилями вырос тогда на порядок, и надо ли удивляться тому, что инспектор Барретт активно поучаствовал в спекуляции машинами?

В течение года тогда ещё шеф детективов купил пять подержанных автомобилей и в скором времени продал их. По странной игре случая все эти машины оказывались в плохом состоянии, и потому Роберт Барретт продавал их, но продавал при этом дороже цены покупки. Сам мистер Баррет не усматривал в этом противоречия и страстно протестовал против того, чтобы члены Комитета посчитали покупку им подержанных автомашин по заниженной цене закамуфлированной формой взятки. Ну, что вы такое говорите, как может инспектор столичной полиции брать взятки в форме дешёвых автомобилей пять раз в год?! Так ведь не бывает, верно?

Но шуточные проделки с автомашинами в 1946 году оказались лишь началом увлекательной истории о необычных заработках мистера Барретта. Для того чтобы понять, насколько необычны были доходы начальника полиции, можно привести пример покупки им в июле 1951 года, то есть буквально за четыре месяца до слушаний в сенатском Комитете, фермы в штате Мэриленд. Сделка эта вызвала живейший интерес членов Комитета, которые принялись обсуждать её условия с мистером Барреттом. Тот признал, что приобрёл ферму площадью 220 акров [это почти 0,9 км²] за 28 тысяч долларов, из которых 10 тысяч внёс наличными. В то время в США крупные платы наличными деньгами воспринимались как свидетельство уклонения от налогообложения. И потому начальнику полиции были заданы вопросы о происхождении наличных средств. Барретт подумал и… заявил, будто взял означенную сумму взаймы.

Члены Комитета не стали с ним спорить и даже не задали вопрос о том, у кого именно или в каком банке прокредитовался мистер Барретт. Уже одно это свидетельствовало о том, что ответ они сочли крайне неудачным и не заслуживающим проверки, дескать, зачем тратить время на проверку заведомой чепухи? Зато членов Комитета заинтересовали другие вопросы, надо сказать, довольно будничные и даже элементарные, связанные с оборудованием купленной в Мэриленде фермы. В частности, Барретту были заданы вопросы о наличии на ферме электрического освещения и газовых коммуникаций, и начальник полиции признался, что не знает правильного ответа. Более того, он даже признался, что никогда не бывал на купленной за очень большие деньги ферме.

Получилось по-настоящему смешно. Начальник полиции признал, что совершает крупные сделки с недвижимостью, даже не зная толком, что же именно покупает!

Для того чтобы члены сенатского Комитета получили представление об официальных доходах мистера Барретта, специальный аудитор Джозеф Стернз (Joseph Stearns) огласил соответствующую справку. Она очень интересна, её следует процитировать хотя бы для того, чтобы современные отечественные читатели получили представление о заработке крупного американского чиновника той поры. Итак, в 1945 году жалованье Барретта в полиции составило 5272 доллара, плюс компенсация за аренду дома в размере 4272 доллара. На следующий год те же статьи составили соответственно 6436 и 5349 долларов. В 1947 году — в том самом, когда Барретт стал майором и занял должность начальника столичной полиции, его годовой доход возрос до 8317 долларов, а компенсация за аренду резиденции увеличилась до 6776 долларов. Забавно то, что в том году Барретт распорядился выплатить самому себе 240 долларов за вождение служебного автомобиля, то есть езду без шофёра. В последующие годы он такие фокусы уже не устраивал, по-видимому, нашёлся некто авторитетный, разъяснивший начальнику столичной полиции, что такого рода выплаты выглядят как сквалыжничество чистой воды и крупному полицейскому чиновнику не пристало заниматься такого рода приписками. В 1948 году выплаты за должность и звание достигли 10 тысяч долларов, а компенсация за аренду резиденции составила 8267 долларов. На следующий год соответствующие цифры изменились незначительно — жалованье возросло до 10 481, а жилищная компенсация — до 8 604 долларов.

Наконец, в 1950 году майор Барретт заработал в полиции 10 330 долларов и получил компенсацию за аренду резиденции в размере 8 403 долларов.

Понятно, что при таких доходах покупка фермы за 28 тысяч являлась событием далеко не рядовым. Или именно для мистера Баррета такого рода приобретение было рутиной?

Аудитор ответил на этот вопрос, приведя динамику изменения величины банковских сбережений супругов Барретт и оценочной стоимости недвижимости, которой они владели. Цифры оказались впечатляющими: по состоянию на 1 января 1946 года супруги Барретт владели совокупным богатством в размере 13 285 долларов, а уже ровно через год — то есть 1 января 1947 — это самое богатство увеличилось до 30 716 долларов. Более чем двукратный рост за календарный год, неплохо, согласитесь! В последующем этот удивительный рост не прекратился. По состоянию на 1 января 1948 года стоимость недвижимости и величина банковских вкладов составила 32 341 доллар, 1 января 1949 года — уже 42 253, ещё через год [то есть 1 января 1950 года] совокупное богатство семьи возросло до 44 537 долларов, а по состоянию на 1 октября 1951 равнялось уже 60 550 долларов. Таким образом, менее чем за шесть лет Барретты стали богаче приблизительно в 4,5 раза, хотя жалованье мистера Барретта увеличивалось куда медленнее.

Но самым поразительным открытием, связанным с материальным достатком начальника столичной полиции, оказалось сделано уже после оглашения всех этих познавательных цифр. Членам сенатского Комитета была представлена справка кадастрового органа округа Колумбия, в которой перечислялись все объекты недвижимости — как строения, так и земельные участки — к которым имел отношение Роберт Барретт. Таковых на территории округа Колумбия оказалось более 50! Все эти объекты были приобретены после 1925 года.

На вопрос о том, как начальник полиции, которому лишь несколькими месяцами ранее исполнилось 50 лет, сумел приобрести столько столичной недвижимости, Барретт промямлил, что не всё поименованное в справке принадлежит ему одному. По его словам, недвижимость он приобретал в доле с родной сестрой. Подумав немного, начальник полиции доверительно добавил, что всегда был очень рачителен в отношении денег.

Ответ этот показался членам Комитета до такой степени неискренним, что был поставлен вопрос о немедленной отставке майора.

В ноябре 1952 года Роберт Барретт лишился должности, но злоключения его на этом отнюдь не закончились. Господа сенаторы продолжали терзать майора в отставке неприятными вопросами и даже устраивали ему во время заседаний очные ставки. Конечно, это не были очные ставки в уголовно-процессуальном понимании данного словосочетания, но ему предлагалось отвечать на те или иные заявления свидетелей, так что такие споры можно с некоторой натяжкой называть очными ставками. Одна такая очная ставка, произошедшая 19 января 1952 года, привлекла внимание репортёров, следивших за работой сенатского Комитета по проблемам преступности, и стала широко известна.

В тот день показания Комитету давал отставной детектив-сержант столичной полиции Рубен Николс (Reuben Nichols), отправленный в своё время на пенсию после скандала с участием Барретта. Николс сообщил сенаторам, что помешал бизнесу по торговле подержанными автомашинами и остановил работу афроамериканского ночного клуба. Оба заведения — автомобильный магазин и клуб — работали с серьёзными нарушениями, и Николс просто исполнил свой долг. Однако по странному стечению обстоятельств Барретт, являвшийся тогда начальником детективов, вызвал Николса в свой кабинет, сильно отругал и приказал более не вмешиваться в работу этих заведений. Впоследствии Николс узнал, что начальник детективов «крышевал» магазин и клуб, то есть получал деньги от их номинальных владельцев за покровительство.

Когда члены Комитета предложили Барретту прокомментировать рассказ отставного сержанта, тот поднялся со своего места и… разрыдался. Он сумбурно выкрикнул, что «исполнял долг перед Господом Богом» («do my duty before Almighty God») и сел на место, вытирая глаза платком. Согласитесь, на такой цирк стоило посмотреть! Причём плачущий бывший начальник полиции не вызывал ни малейшей симпатии…

По результатам работы сенатского Комитета по проблемам преступности в отношении Барретта и ряда других высокопоставленных сотрудников полиции были возбуждены уголовные дела по обвинению в уклонении от уплаты федеральных налогов. Уголовное преследование стало проблемой Барретта на последующие годы. В 1957 году дело дошло до суда, сумма задолженности перед федеральным бюджетом бывшего шефа столичной полиции оценивалась в 3 тысячи долларов. Для столь состоятельного человека, каковым являлся майор в отставке, она была, по-видимому, и не слишком велика, но в данном случае главным следствием преследования явились не материальные потери, а глубочайшее посрамление и репутационная «смерть» некогда влиятельного и уважаемого члена общества.

А сменил Роберта Барретта на посту начальника полиции Роберт Мюррей, тот самый детектив-лейтенант, что в конце июля 1945 года отправился в Йонкерс для проверки анонимного письма. К исполнению обязанностей начальника полиции он приступил 22 ноября 1952 года, а формальное вступление в должность произошло через неделю — 30 ноября. Примечательно, что должностной оклад и выплату за звание ему назначили на 10% больше, нежели предшественнику [если быть совсем точным, то 11 130 долларов].

Его друг и помощник Эдгар Скотт, бывший летом 1946 года детективом-сержантом и также выезжавший в Йонкерс, вырос в инспектора и стал заместителем начальника детективов.

В начале 1954 года Роберт Мюррей был удостоен звания «Человек года» от столичного Гражданского клуба Лидо (Lido Civic Club). Памятный знак вручил спикер Палаты представителей федерального парламента Джозеф Мартин. Что ж, очень даже похвальная карьера для мужчины 49 лет от роду!

Начальник столичной полиции Роберт Мюррей 11 апреля 1954 года был удостоен звания «Человек года» от Гражданского клуба Лидо. Момент награждения запечатлён на этой фотографии из газеты «Evening star». Награду Мюррею вручает спикер Палаты представителей федерального парламента Джозеф Мартин.

Наверное, имеет смысл сказать несколько слов о карьере Клайда Стрейнджа, пострадавшего от Барретта в 1949 году, но не уволенного со службы. Удивительно, но карьера капитана, остановившаяся в 1945 году, более в гору не пошла. Более того, Стрейндж оказался первым сотрудником столичной полиции, кто был отправлен на пенсию по достижении 64 лет. В 1959 году был принят закон, запрещавший службу в правоохранительных органах по достижении 64 лет, и по странной игре случая Стрейндж, которому исполнялось 64 года 2 января 1960-го, оказался первым полицейским, отправленным на пенсию в безусловном порядке. Клайд подал начальнику полиции служебную записку, содержавшую просьбу сделать исключение, но чуда не произошло. Капитан, чья выслуга на момент увольнения составила 38 лет, получил возможность сосредоточиться на стрижке газона и приятных мелочах домашнего хозяйства.

А убийство Эдварда Баркера и Пэни Касбарьяна так и осталось нераскрытым. Расправился ли с ними «любитель убивать рыженьких» Джозеф Медли, или это сделал иной преступник, и есть ли в случившемся вина шефа полиции майора Келли, каждый читатель вправе решить самостоятельно. Самыми интригующими криминальными тайнами являются те, что не находят разгадки. Задача автора рассказать историю честно и по возможности полно, а право читателя — обдумать прочитанное.