Зак

Давно я не ложился спать с таким легким сердцем. Мне пока не удалось вспомнить всё — да и кто помнит всё из тех, кто даже не терял память? Но из того, что я вспомнил, следовало, что Зак-до-убийства постоянно испытывал тревогу. Возможно, ему даже следовало обратиться к психиатру по поводу депрессии. Хотя не Заку-сегодняшнему рассуждать о психиатрах для Зака-прошлого — учитывая мои поджигательские подвиги.

В целом, тот я вел себя адекватно ситуации, хотя имел о ней довольно смутное представление. Сейчас, благодаря сведениям, полученным от Марши, многое стало понятней. И всё же некоторые мои поступки казались необъяснимыми. Во всяком случае, мне до сих пор не удалось вспомнить, что заставило меня их совершить.

В первую очередь это касалось материалов дела о грабежах.

Нестыковки между тем, что я видел, и тем, что писали в официальных документах, наводили на подозрения. И не было ничего удивительного в том, что я оставлял себе копии заключений, которые входили в противоречие с моим опытом. В конце концов, я собирался обратиться в ФБР, когда у меня появится нечто большее, чем просто сомнения.

Но зачем я спрятал диски с ними в камере хранения?!

В сегодняшней ситуации это играло мне на руку. Забрать оттуда их было гораздо прощее, чем если бы они хранились у меня дома. Но что заставило меня, рядового детектива, играть в агента 007, вот вопрос?

У меня были сомнения, подозрения в неслучайности происходящего, но я точно помнил, что не считал, что нахожусь в опасности. Именно поэтому поехал по наводке один — потому что считал, что риски на месте ниже, чем риски в отделении. И тем не менее, притащил сидюки с отсканированными документами на вокзал, хотя логичнее было бы держать их в квартире. Попытки вспомнить, почему я так поступил, вызывали тупую боль в висках и глухую панику. Это что-то сидело иглой где-то внутри, тревожило, но не вспоминалось.

Ладно, с момента амнезии прошли всего сутки. Я и так невозможно хорош в своих достижениях. Главное, чтобы потом не оказалось, что я, как это бывает в триллерах, главный злодей со множественной шизофренией. А всё остальное я готов принять.

Или почти всё.

В любом случае, сейчас я не мог сделать ничего лучше, чем лечь и хорошенько выспаться. Говорят, ничто не восстанавливает воспоминания так, как здоровый сон.

…Он может заставить вспомнить даже то, чего никогда не знал!

Впрочем, моим египетским сновидениям можно найти рациональное толкование. Браслет, рассказы Марши, прочитанная накануне монография… Всё можно объяснить.

Даже то, что нам с Маршей снились похожие сны.

…Наверное, и тлеющий под руками чехол для мебели объяснить можно. Вот посплю, и какую-нибудь умную версию придумаю.

Главное, чтобы обошлось без сновидений!

…Утро пришло ко мне шагами за стеной и негромким стуком соседней двери: Марша проснулась и направилась в уборную. Ничего криминального. Очень спокойное, почти семейное утро. Я предпочел бы, чтобы она выбралась у меня из-под руки, теплая и сонная, но не всё сразу.

Когда слишком много хорошего сразу, случается несварение желудка.

Я тоже поднялся, подхватил из постирочной высохшую одежду и спустился вниз, в ту уборную, которую уже практически считал своей.

Постиранные и высушенные в сушилке джинсы подсели, чему я был очень рад. Хотя для предстоящей роли больше бы подошли растянутые треники, перед Маршей я бы предпочел выглядеть лучше, чем унылое пугало. Подвязался, как планировал, галстуком, но под футболкой это было незаметно. Джинсы немного подвернул, чтобы укороченная длина воспринималась как задуманная, и в целом остался доволен своим видом в зеркале холла.

Чувство прекрасного оскорбляла только кожа на лице: за ночь она зашершавилась. На щеках и подбородке полезла щетина. Она пробивала себе путь через молодую, ещё не до конца зажившую кожу, и всё это чесалось, местами воспалилось, пошло трещинками и красными пятнышками, как недавно пах. Очень хотелось нанести на лицо крем, который выделила Марша.

Но не сейчас.

Что Марше моя воспаленная кожа? Она меня и вовсе без кожи видела! Зато в городе такая неухоженная физиономия сыграет мне на руку.

Я поспешил на кухню, отрабатывать натурой стол и кров. Продуктов было вдоволь, но перед тренировкой Марша явно предпочтет завтрак, богатый белком. В моем распоряжении была фасоль, сосиски, яйца, молоко — всё, что нужно для сытного, питательного омлета. Нарезка из свежих помидоров, ароматная зелень — и я уже сглатывал слюну в предвкушении. Мой организм не собирался на тренировку, но тело сжигало всё, что в него кидали, как топка, и я предвкушал будущую порцию аминокислот, как ребенок — рождественский сюрприз.

Марша вышла к столу в теплом стеганом халатике, свежая и уютная, и утро сразу стало добрей. Мы позавтракали, избегая тем массажа и прочих намеков на более близкие отношения, которые в избытке сыпались вчера в темноте. В дневном свете они казались слишком… невызревшими, что ли?

В общем, всё мы вчера сделали правильно!

Особенно, что собрались поехать в город.

Марша, как выяснилось, не оставила надежды меня отговорить. Увы, я не был уверен, что найду на вокзале то, что ожидал. Я не исключал, что мне всё причудилось на фоне душевного недуга. Если там ничего не окажется, мне не стоит возвращаться к гостеприимной хозяюшке. Тогда мне самое место в психушке. Разумеется, делиться этими планами я с Маршей не собирался. Но если я найду свой тайный складик, то обязательно расскажу о находке. Надо же убедиться, что это не плод моего воображения?

Я продемонстрировал Марше свой элегантный наряд из разношенных ботинок, шапочки-бини, шерстяной куртки из прошлого века поверх растянутого свитера. Завершили образ темные очки, видавшие лучшие времена полвека назад.

— Кто бы мог подумать, что папины джинсы так здорово и современно смотрятся… — задумчиво выдала она. — На фоне всего остального.

Я смотрелся в зеркало и не узнавал себя.

Что говорить о людях, которые знают меня гораздо меньше?

Всю дорогу Марша пыталась втолковать, что мое решение безрассудно. Я раз десять, наверное, вернул её “Не волнуйся, мамочка, у меня там теплые колготки!”. Если честно, риск натереть мозоли на ногах был намного выше, чем попасть в руки бандитов или, тем более, коллег. Я ехал лежа на заднем сидении — чтобы не привлекать чужого внимания и не вызывать лишних вопросов. И это был тот редкий случай, когда лучше бы сидел: ноги отказывались укладываться удобно, им всё не нравилось, особенно ботинки. В итоге я разулся и красовался носками: синим в полоску на правой ноге и черным с серым кончиком и пяткой — на левой.

Да, вряд ли сейчас мне что-то угрожало. Никто не ждал меня на вокзале. Ни одна живая душа, кроме моей собственной, понятия не имела о тайнике. Но даже если кто-то ждал, вряд ли сможет меня узнать. Тот я, которого показывало зеркало, отличался от знакомого мне Зака Морелли практически всем: одеждой, стрижкой и состоянием кожи. Даже фигурой! Он был более поджарым — подвытопился из меня жирок, как ни крути. А что не вытопилось, пошло на восстановление. Резче выделились скулы. Из-за радикальной смены прически (если так можно назвать наждак на моей голове) визуально изменились пропорции лица. О том, как на внешность повлияло отсутствие бровей и ресниц, лучше не говорить. В общем, у меня большой сюрприз для тех, кто меня поджидает, если таковые существуют в природе.

Марша высадила меня там, где мы договаривались, возле привокзальных железнодорожных складов. Они соседствовали с потрепанными временем домиками немногим моложе коттеджей Лейк-Стоуна. Строения сохранились с тех времен, когда вокзал был небольшой станцией с двумя платформами, а поезда проходили всего два раза в день. Во всяком случае, пассажирские. Теперь, чтобы добраться отсюда до здания вокзала, нужно было пересечь восемь железнодорожных путей — точнее, пройти под ними через подземный переход, темный и в выходные малолюдный.

Место было выбрано неспроста и не только из-за близости к цели. Во-первых, склады располагали к высокому транспортному трафику. Это не вышеупомянутый Маршин Лейк-Стоун, в котором каждую машину знают в капот и по имени. Вероятность, что мою выгрузку здесь заметят, стремилась к нулю изо всех сил. Во-вторых, мне был немного знаком этот район. Чуть в глубине соседней улицы стоят контейнер под всякий секонд-хенд, и о нём многие знали, — особенно нищие. Возле него я несколько раз встречался с информаторами, поскольку нет ничего более естественного, чем двое бездомных, обсуждающих кучу старья. Вот туда-то я и собирался наведаться в первую очередь.

Из-за затекших конечностей мои движения были угловаты, что придавало образу особую глубину. Хоть сейчас работать под прикрытием.

Время нельзя было назвать ранним. Я вытащил из кармана часы. Марша дала мне их для координации во времени и пространстве. Десять утра. Всего час с небольшим, как солнце встало. Видимо, поэтому на улицах не было ни единой души, даже у контейнера: нормальные бездомные в такую рань на холод из схронов не выползают. А я иду. У меня есть цель. Даже две! А лучше три, чтобы сменой белья проблем не было.

Но трусы — бог с ними. Можно и без них обойтись.

Особенно сегодня ночью.

А вот ботинки…

Мы должны встретиться через два часа. И два часа в ботинках Маршиного папы — ровно на два часа больше, чем мне бы хотелось. Я сдвинул тяжелую металлическую крышку, которой контейнер был закрыт на случай осадков. На меня пахнуло плесенью и затхлостью. Разве мог я пару дней назад предположить, что буду ковыряться в мусорном баке с целью приобретения обнов? Но жизнь умеет удивить.

Я стал планомерно перекладывать содержимое из одного конца в другой, перегнувшись через высокий бортик и закапываясь всё глубже в контейнер.

— Опасно, — раздался голос у меня за спиной, и я чуть не перекувыркнулся к курткам, пиджакам и брюкам. Почему никто не додумался бросить сюда простое человеческое белье? Что, бездомным оно не нужно с точки зрения более удачливых граждан?

Я резко выпрямился, потянув мышцы спины и очень натурально застонав. Передо мной стоял коллега по несчастью, лет на десять-пятнадцать постарше, с характерной землистой кожей человека, который недополучает здоровой пищи. Также одетый с чужого плеча, только более грязный. Меня словно пронзило инсайтом: не нужно было ничего стирать, я теперь слишком выделяюсь на фоне ему подобных. Но один взгляд на себя показал, что уже нет. Прогулка по слякоти и обнимашки с контейнером не прошли даром для меня и моей одежды.

— Я осторожно. — Если бы он меня не напугал своим ценным замечанием, то мне бы тем более ничего не угрожало.

— Опасно на улицах. — Взгляд мужика был немного расфокусирован. Зрачки расширены. Похоже, под кайфом. — Не ходи.

Или псих в осеннем обострении.

— Не буду, — пообещал я. С такими главное не спорить.

— Уматывай нахрен.

— Я быстро. Мне бы ботинки. Эти жмут, других нет. В летних холодно. — Я говорил короткими, простыми фразами, чтобы смысл их смог пробиться даже в затуманенное сознание.

— Ботинки вот. — Бродяга ткнул пальцем в свои, которые, кстати, выглядели довольно новыми. — Взял сегодня. Большие.

— Повезло! — искренне позавидовал я.

— Меняемся?

— А не жалко?

— Большие. А на улицах опасно. Надо валить.

— Проверим! — Я подошел к мужику и поставил ногу рядом с его. Да, действительно, его ботинки казались немного больше. — О! Ты точно хочешь их отдать? — Ещё раз уточнил я.

Ответа не услышал. Вместо него мужик уже расшнуровывал свою пару. Надеюсь, Марша не слишком привязана к этой обуви как к памяти о счастливой юности.

Я кинул на землю пиджак из контейнера, чтобы разуться. Мой компаньон встал ногами в дырявых потниках прямо на дорогу. Я почувствовал себя аристократом в своих разноцветных носках, но бедолаге до меня дела не было.

— Слышь, а где трусы можно раздобыть, не знаешь? — поинтересовался я, испытывая неземное блаженство от комфортной обуви.

— Нет. Уходи, — коротко ответил собеседник и, семеня, поспешил вглубь улицы.

Ну нет, так нет. Кто я такой, чтобы спорить с профессионалом? Я притопнул ногой, убеждаясь, что ботинки пришлись впору, забросил пиджак туда, откуда взял, и вернул на место крышку. Мало ли, что ещё понадобится? И не только мне.

Вытащил из кармана часы. Я потерял двадцать минут, но до вокзала здесь от силы десять-пятнадцать, так что времени в избытке.

Бетонные ступени, что вели в подземный переход, казались особенно серыми и безжизненными этим сумрачным утром. Держу пари, днем распогодится, пригреет солнышко, но пока ленивые лучи едва пробивались сквозь серую муть облаков. Я поднял воротник, натянул поглубже шапку, сунул руки в карманы и с прискоком сбежал вниз.

На вокзале, судя по снующим туда-сюда людям, утро не просто наступило, а наступило им всем на хвост. Кто-то спешил оттянуться на уикенд в Чикаго и на побережье, кто-то — к родственникам на “малую родину”, кто-то встречал, кто-то провожал, кто-то грелся. Гильдия бездомных в Эверджейле постоянно обновлялась: одни ехали искать счастье в большие города, другие наоборот его там наискались до соплей и теперь хотели только одного: забиться в тихую нору, чтобы никто их не трогал. По мне так глупо ехать на север, здесь зима с морозами и снегом. С другой стороны, латиноамериканцы здесь на улицах не диктовали свои правила, так что и Эверджейл мог похвастаться своим неброским обаянием.

Я прошел к ячейке, на которую мне указывала память, и набрал код: дату рождения мамы. Замок подумал — будто специально, чтобы меня позлить, — и щелкнул, открывая железное нутро, в котором обнаружился черный непрозрачный пакет. Заглянул внутрь — там действительно лежали три тонкие коробочки с дисками.

Ура, я не псих!

А если псих, то очень глубокий. С очень правдоподобными галлюцинациями.

Я подсознательно покосился по сторонам — никого не было. Прежний Зак хорошо всё продумал и выбрал ячейку в самом дальнем углу. Я вышел с пакетом из рядов металлических дверок и поспешил в туалет. Теперь из одного тайника находку предстояло переместить в другой — в куртке. От коробочек я избавился, диски плотно завернул в мешочек и сунул в загодя сделанную прорезь в подкладке на спине. Совать за пояс я не рискнул — слишком высока вероятность нечаянно раздавить. А за подкладкой мешковатого бомбера, особенно, если его не застегивать, и не видно, и меньше шансов повредить.

Я вышел из кабинки, помыл руки, надвинул на глаза очки, которые держались задраными на шапку, и подмигнул отражению через темные линзы. С этой частью плана я справился на удивление легко. Теперь предстояла вторая часть, в которой вроде тоже ничего сложного не было, но всё, особенно ниже пояса, от одной мысли об этом поджималось. Но переживем. Если самое сложное разбить на крохотные шажки, то что угодно выходит очень просто. Для начала нужно всего лишь дойти до таксофона.

Я расслабился от этой мысли.

Непозволительно расслабился.

Поэтому едва не расплылся в приветственной улыбке, когда из-за поворота на меня вывернул Пирс. Сослуживец был сумрачен настолько, что, казалось, даже конопушки на его лице потемнели. Слава богу, он был погружен в свои мысли и не заметил дерганья мышц на моем лице, но пристальный взгляд — даже через темные очки — он поймал, и теперь Пирс в упор смотрел на меня.

Я сдернул шапку, обнажая почти лысый череп, склонил голову и вытянул руку в просительном жесте.

— Работать бы шел, дармоед! — буркнул осуждающе рыжий, но что-то кинул в шапку.

— Дай тебе бог удачи, братан! — просипел я, как прокуренный алкаш, боясь, что по голосу узнать меня будет проще, чем по внешности.

— Удача мне не повредит. — Это прозвучало так тихо, что я вообще не был уверен, говорил это Донсон или мне причудилось.

Я простоял в такой позе ещё какое-то время, боясь выпрямиться и встретить его насмешливый взгляд. И пока я так стоял, мне накидали ещё монеток — видимо, очень жалкий у меня вышел вид. Когда я всё же решился поднять голову, Пирса и след простыл, а монет в шапке хватало не только на звонок по таксофону, но и на хот-дог после.

Какой талант во мне, оказывается, пропадает! Может, ну её, эту работу дурацкую, из-за которой меня чуть не убили? Буду стоять со стаканчиком из-под кофе и жалобно рассказывать о том, как дошел до такой жизни… Я хохотнул от перспективы и двинулся к таксофону.

Я взял в руки трубку и закинул монетки пальцами в легком треморе от предстоящего разговора.

Ладно, я же не лох, я не буду висеть на проводе достаточно, чтобы мое местоположение можно было вычислить, — даже если кому-то это нужно.

Я набрал номер по памяти, и когда на том конце провода всё же ответили, я понял, что в глубине души надеялся, что Рон не ответит.

— Привет! — поздоровался я на его “алло” и сразу перешел к делу: — Мне нужны деньги.

— Всем нужны деньги! — взвился приятель, — но остальные почему-то не ввязываются ради них в грабежи с мокрухой!

— Рон, ты в себе?

— Я-то в себе! Это ты с головой не дружишь!

— Это да, — согласился я, — хотя ни в каких грабежах, не говоря об убийствах, не замешан. Но после покушения…

— На кого?.. — Судя по голосу, лейтенант потерялся.

— На меня покушение, Рон. На меня! После чего у меня появилась амнезия и желание залечь на дно.

— Какого хрена ты не заявил в полицию?

— Ты помнишь ту записку, которую я нашел на своем рабочем столе перед уходом?

— Короче, не полощи мне мозги, у меня и так голова раскалывается из-за всего этого бардака, который ты устроил!

— Хорошо. Давай короче: меня подставили. Кто-то из наших. Должны были подставить посмертно, но что-то пошло не так. Мою машину нашли?

— А где твоя машина?

— Не знаю.

— А где она была?

— Хорошая попытка, Рон. В общем, если вы ещё не запустили розыск транспортного средства, запускай. Угнали его в тот же вечер. И как друга прошу: одолжи мне денег. Как только я разберусь с этим дерьмом, отдам.

— Сколько тебе?

— Слушай, я сейчас в таком положении, что даже сто баксов скрасят мое существование.

— Где мы можем встретиться?

— Нет, Рон. Мы не можем встретиться, прости, братан. Я понимаю: дружба дружбой, а служба службой. Давай ты оставишь их мне в тайнике. Да вот хоть в камере хранения на вокзале, к примеру. А я потом позвоню тебе, и ты мне скажешь, где и как забрать. И обменяемся новостями. Идет?

— Подожди…

— Не могу.

— К нам вчера в отдел приходила девушка. К тебе.

— Да? — На ладонях выступил липкий пот.

— Марша, — Рон сделал паузу, то ли вспоминая, то ли куда-то заглядывая. — Сандерс. Знаешь такую?

— Марша? Кудрявая такая красотка? И что она хотела? — Я изобразил живейший интерес, хотя внутри тикал таймер. Разговор нужно было сворачивать, но не сейчас. Нельзя ставить Маршу под подозрение.

— Она приходила по поводу браслетов. Она же египтолог.

— Что, правда?! Она реально египтолог?! — Господи, скажу честно: если бы я никогда не узнал о своих лицедейских талантах, я бы на тебя не обиделся.

— Ты не знал?

— Она говорила что-то такое, но боюсь, я очень мало запомнил из того, что она говорила. Зато шикарную задницу и ноги я запомнил! Так что: она заходила, и что?..

— Оставила тебе номер телефона. И я думаю: отдавать тебе или нет?

— Ты так говоришь, будто обладать им может только один! Отдавать, конечно! И пусть победит сильнейший! Всё, Рон, пока! Я позвоню на днях!

Я дернул рычажок таксофона и на всякий случай поспешил прочь: вокзальные часы показывали, что до встречи оставалось не так много времени, а мне ещё нужно добраться до места.

По возможности, без неприятностей.