Зак

Марша на автомате договаривала предложение, но глаза её уже недобро блеснули. Я захлопнул рот сначала одной ладошкой, потом, сверху, другой, показывая, что больше ни-ни! Ни слова, ни полслова, ни даже звука.

Боже, какой я идиот! Я же самый главный знаток Древнего Египта, конкретно здесь и вообще в мире!

— Я, наверное, неправильно запомнил! Марша, я честно пытался читать про эту Хапшесут… — переврал на ходу.

— Хатшепсут! — тоном “и этот человек будет указывать мне имена исторических личностей!” поправила она и разве только в растопыренную ладонь лицом не ткнулась.

— О, точно! — поспешил я обрадоваться, чтобы отвлечь от своей оплошности. — Я вот только не понял, какие отношения у неё были с… как его… Тутмосом! — наконец всплыло из сна. Спасибо, дорогая память, что без нарциссических и фаллических эпитетов вроде “Могучего Быка”!

— С которым? — деловито уточнила Марша.

— Любым!

— Зак, они же пронумерованы!

Так я про всех не понял! Кроме первого. Но поскольку источник сведений был весьма ненадежный, было бы полезно хотя бы по папаше пристреляться.

Судя по выражению лица, в глазах Марши мой интеллект только что рухнул куда-то на уровень между полом и табуретом. Зато она не стала расспрашивать, откуда в моей голове взялся этот “Нехши”, чернокожий шкаф в доспехах и просто мастер глубокого массажа.

А толку расспрашивать, если я сам не знаю?

— Марша, не злись! Бог с ними, с этими Тутмосами, вместе взятыми.

— Боги. Их там много было, на все случаи жизни.

— Тем более! Я всего лишь коп, к тому же не в себе. Вот ты — специалист. Объясни, откуда такой ажиотаж вокруг этих браслетов?

Марша жизнерадостно фыркнула в кружку:

— Прогиб зафиксирован!

И пока я соображал, какой прогиб она имеет в виду, хихикнула еще раз.

— Я не это имел в виду!

— А поздно, я уже поверила!

— Ладно, сдаюсь, буду тупым полицейским. А ты — умным. Еще пирога хочешь?

— Хочу. Но не буду.

Марша голодным взглядом проследила, как я беру себе еще один кусок, завистливо вздохнула и вернулась к разговору:

— Тебе повезло, Морелли. Когда я обнаружила похищение века, я была здорово потрясена, не знала, что делать. Потому первым делом обратилась за помощью к бабушке.

Я снова чуть не поперхнулся своим пряным напитком.

— Да не бойся, я ей не рассказывала об убийствах! Я пока на свободе жить хочу, а не под домашним арестом в родовом гнезде! — пфыкнула Марша. — Мы с ней обсуждали только, как облажалась бабушкина внучка. Ну то есть подмену нашего музейного браслета. Бабушка у меня, кстати, профессор, египтолог, преподаватель и тролль, — но это другая мифология, так что бабушка не соглашается с определением. Ладно, не важно, не в этом суть… Ба высказала ненаучную, но весьма любопытную версию.

Когда Марша говорила о работе, она вся словно начинала светиться изнутри от бьющего через край энтузиазма.

— Тебе вообще интересно? — Она вдруг словно вынырнула с глубины океана.

Мисс Сандерс, я подозреваю, что вы даже читай вы вслух телефонный справочник, мне было бы интересно. А если, как сейчас, обсуждать вопросы, связанные, хоть и вскользь, с моим расследованием…

— Очень! Мне очень интересно! Правда.

— Тот браслет, что хранился у нас, имел проблемы с датировкой. И по сути единственным критерием отнесения его к эпохе царствования Хатшепсут является некая легенда. Вообще, чтобы ты понимал: в Древнем Египте принадлежность к династии определялась по материнской линии, — начала она издалека. — То есть правами на престол обладали дети, рожденные чистокровными царицами. Но общество было патриархальным, как и везде. Так вот. Хат была единственной носительницей чистой крови в своем поколении. Чтобы узаконить права на престол, после смерти папаши её старший сводный брат Тутмос II быстро женился на совсем юной сестренке.

— Да, я читал сегодня в той книге, что ты оставила. Ребенок у них родился один — дочь. Это означало, что после смерти мужа Хат придется отказаться от власти в пользу побочного сына. И тогда она решила устроить небольшой дворцовый переворот.

Я проговаривал это и будто другими глазами — глазами Нехши, — смотрел на скупые строки из монографии.

— Верно! — одобрила Марша. — Но чтобы удержаться на троне, ей нужна была поддержка духовенства, контроль над казной, силовыми структурами и интеллектуальной элитой. И вот тут заканчивается реальность и начинается легенда, которая буквально выбита в камне. — Она оживленно качала раскрытой ладонью. — Предание, что власть Хатшепсут получила от самого Амона. Именно он благословил правление любимой дочери своей, которое совпало с периодом процветания Египта. Кстати, есть мнение, что именно Хат или её дочь Нефрура нашли и спасли библейского Моисея. Но это неточно. И вообще это другая история. А вот что с климатом ей реально повезло, что добавляло достоверности легенде. Так вот, участники переворота получили от Амона магические браслеты с силами тотемных животных: шакала, львицы, орла, скарабея и змеи. И вот тут, Зак, начинается самое интересное!

— Да?

По мне так интересным было всё, жаль только, что ничерта не понятно.

— Смотри: на твоем браслете…

— Он не мой!

— Если не твой, то отдай! — Марша протянула ко мне руку. — Не можешь? Значит, твой. На нем центральный знак — Бенну, египетский феникс, божественная птица: не то цапля, не то трясогузка, не то — внимание! — орел! А на браслете, который пропал из музея, центральным символом был Урей — знак божественной кобры, которая охраняет фараона.

— То есть змея.

— Да! А на третьем браслете, который похитили у МакФерсона, был символ Хепера, то есть скарабея. Остались лев и шакал. Лев — сто процентов Сфинкс. И остается шакал. Тут я не могу быть уверена, но как вариант — символ самого Амона.

— Ты намекаешь, что браслеты связаны с легендой?

— Нет, это и так понятно. До меня дошло, как они связаны с реальностью! Смотри, людям, чтобы они поверили в божественное вмешательство, нужны какие-то материальные знаки. То, что они могут посмотреть, потрогать, убедиться: да, я видел это собственными глазами. И тогда Хатшепсут придумала эти браслеты! Скарабей, символом богатства, достался казначею. Урей, символ фараонской власти — самой Хат. Свирепый, вспыльчивый до состояния берсерка Сфинкс — военачальнику.

— Нет, Нехси получил браслет с Бенну, — опять влез я со своим очень экспертным мнением и уже собирался хлопать по рту, но Марша посмотрела на меня так, будто впервые увидела.

— Да! Точно! Чернокожий военачальник! — ткнула в меня пальцем, и я поежился.

Неужели она всё поняла про мои сны?

— Да! Всё верно. Значит, сфинкс достался Сенмуту, ученому и архитектору, воспитателю Нефруры и советнику самой Хат. — Она закивала головой, глядя куда-то в сторону. — И любовнику, кстати.

— Да нет!.. — вновь прорвало меня, и желание отвесить пинка себе самому стало просто непреодолимым.

Но, к счастью, прежде чем я успел опозориться со своим инсайдерским мнением по поводу сексуальных связей царицы, меня заткнула Марша.

— Да-да! — горячо возразила она, к счастью, не поняв, что я имел в виду. — Сфинкс точно ему! Зуб даю!

— А почему ты думаешь, что они были любовниками?

— Ой, да там много свидетельств! В одном храме, который возводил Сенмут, даже осталась комнатка для тайных встреч, где они запечатлены! А что тебя смущает?

— Меня? Ничего, — быстро сдал я. — А кому достался шакал?

— Не знаю. Правда, не знаю. Всё зависит от того, что было выбрано в качестве символа на браслете…

Марша примерилась и “внезапным” броском атаковала вилкой пирог на моей тарелке. Я сделал вид, что бросок с атакой были действительно внезапными — сложно мне, что ли, девушку порадовать?

— Вот ты мне пирог среди ночи подсовываешь, — упрекнула меня она, — а мне, между прочим, с утра на тренировку ехать!

— Тренировка — это замечательно! — оживился я.

Пирог что? Пирог я себе ещё отрежу. А вот тренировка…

Я думал, что придется ждать понедельника, прежде чем она поедет в город. Но прямо завтра утром — это прямо подарок так подарок!

— Угу, — недовольно буркнула Марша. — Тебе-то замечательно! Тебе-то дома сидеть!

Будто её туда кто-то гнал.

— А вот и нет! Я поеду с тобой! — провозгласил я, но тут поймал такой взгляд, что весь мой энтузиазм сдулся со свистом, как развязавшийся надувной шарик, и уже другим тоном я добавил. — Если ты, конечно, меня с собой возьмешь…

— Всё уже, нагостился?

Я не смог распознать интонацию, но это точно была не радость хозяйки, которой дорогие гости уже поперек горла стали. И это согрело душу.

— Я не правильно выразился. Мне нужно съездить в город по одному важному делу. Пока ты будешь на тренировке, я всё решу, и на обратном пути ты меня захватишь. В смысле, я буду тебе очень благодарен, если ты меня заберешь обратно.

— Ты уже не прячешься? Опасность миновала, убийцы передумали? — Здесь в голосе Марши слышался сарказм, под которым пряталась не то скрытая угроза, не то не менее скрытое беспокойство.

— Прячусь. Угрожает. Поэтому я надеюсь, что меня никто не узнает. Но мне действительно очень нужно ненадолго попасть в город.

— Зачем? — Марша в роли “плохого полицейского” была неподражаема.

Я поймал себя на том, что с удовольствием бы поиграл в эту игру.

Но, боюсь, сейчас это была не прилюдия.

— Мне очень не нравится, что я сейчас живу за твой счет. Хочу попробовать решить денежный вопрос.

— Что-то украсть? Продать? Или украсть и продать?

— Хочу позвонить другу.

— Если ты обратил внимания, то на столе в кабинете стоит телефон. Звони!

Телефон я действительно не заметил. Видимо, он прятался за корпусом компьютера, а я туда не лез, поскольку это была территория Марши. Мне в кабинете выделили спальное место, а не рабочее.

— Если я позвоню, мой звонок можно будет отследить. И в итоге я подставлю не только себя, но и тебя. А мне бы этого не хотелось. Я планирую позвонить из таксофона.

— Мда?.. А на какие шиши?

Я отмахнулся:

— Милостыню выпрошу! Я уже все придумал! Мне всего лишь нужно добраться в город. Марша, ну пожалуйста! Я всё верну!

— В крайнем случае, натурой отработаешь! — сурово припечатала она.

Я поднял руки, соглашаясь:

— Хоть сейчас!

— Сейчас время уже позднее, — она зевнула и прикрыла рот ладошкой. — Я спать хочу! Завтра…

— И завтра тоже!

— …завтра начнешь: продукты я купила, кастрюли, сковороды, ножи — всё есть. Ни в чем себе не отказывай!

— Щедрость твоя, Марша, не знает границ, — фыркнул я. — А сегодня я могу посуду помыть! — предложил и подскочил с места.

— Помой!

— И до спальни тебя донесу, чтобы по дороге не заснула! — Я собрал со стола опустевшие тарелки и кружки и сложил их в раковину.

— А вот это лишнее.

— Да мне не сложно, — обернулся я и подмигнул.

Уж отрабатывать — так отрабатывать! Я намылил губку и принялся оттирать следы глазури с тарелки.

— Зак, а тебе действительно так необходимо ехать? Мы же договорились, что ты отдашь деньги потом, когда всё закончится. — Теперь Марша уже не скрывала волнение. За меня.

И это было очень приятно.

Но, к сожалению, ехать надо.

Память возвращалась ко мне не сразу. Отдельными пятнами. Вспышками. Прошлое открывалось в ретроспективе, как кино в обратной перемотке. Марша может сколько угодно выражать сарказм относительно моего глупого визита в сгоревший ныне дом, но я получил то, что хотел: зацепку!

Точнее, получил я браслет.

И знания Марши.

Но всё это заставило совершенно по-другому взглянуть на преступления, которые не давали мне покоя последнее время. Осталась ерунда: забрать материалы дел и посмотреть на них новыми глазами.

Вот для этого мне нужно выбраться в город.

А потом вернуться сюда. Разумеется, если я сумею ни во что не вляпаться в процессе.

— Я буду очень осторожен! — Чистая посуда поместилась на сушилку для тарелок, после чего я вытер её подпаленным кухонным полотенцем. — И, честное слово, меня никто не узнает. Даже родная мама, хотя как раз ей я бы на глаза появиться не рискнул.

Она опять будет ругать за то, что никак не могу взяться за ум и подарить ей внуков. Но я уже встал на путь исправления. Осталась сущая малость: уговорить их будущую маму!

Марша снова зевнула за моей спиной.

— Идем спать! — Я повернулся к ней и протянул руку, чтобы помочь подняться.

— Идем, — согласилась она, поднимаясь. — Но знай: мне твоя затея с поездкой в город не нравится! Это слишком опасно!

— Уж кто бы говорил! Девушка, которая оставляет в доме незнакомца, не имея элементарной защелки на двери! — Я потянул её в сторону холла.

— Ладно! — Она снова зевнула и пошоркала сапожками по дощатому полу. — Если тебя это успокоит, поставлю!

Я щелкнул выключателем, выключая свет, и поспешил её нагнать в темноте:

— Да не в том дело! А если бы на моем месте оказался какой-то маньяк?

— А клюшки для гольфа в этом доме для чего? В гольф играть, что ли? Ты, может, и бейсбольные биты покупаешь, чтобы в бейсбол играть?

И я едва успел придержать ее, когда она чуть не врезалась в старый и громоздкий комод в столовой — я его рассмотрел днем, он был весь в резных завитушках и трещинах. Об завитушки, кстати, очень больно биться. А трещины, возможно, появились в результате встреч с Маршей. Потом я чудом поймал, когда на подходе к лестнице она запнулась о дорожку (пробабку комода, не иначе) в том месте, где она порвалась и обмахрила края дыры. После этого я плюнул и взял контроль на себя, просто придерживая Маршу за талию, страхуя и направляя.

Хорошо, что мы не стали включать свет.

Возле моей спальни (и по совместительству кабинета хозяйки) мы остановились: здесь мне предстояло свернуть в сторону одних дверей, а Марше пройти чуть дальше в сторону других дверей.

— Проводить? — вкрадчиво предложил я шепотом, не убирая руку с поясницы.

— Щедрость твоя, Зак, не знает границ! — тоже шепотом фыркнула Марша, возвращая мне кухонную подачу.

Но руку, кстати, не стряхнула

И я воодушевился:

— А то! Я, кстати, массаж могу сделать! — прошептал я, сокращая пространство между нашими телами до полного мизера, но не позволяя себе контакта. — Еще раз…

— Зак Морелли! — Марша захлебнулась негодованием, и я бы даже ему поверил, если бы она хотя бы в полный голос негодовала, а не продолжила шептать. — За кого вы меня принимаете! Я не такая!

— Честное слово, я ничего не имел…

А Марша перебила меня фырканьем:

— Ну, вообще-то, такая. Просто сегодня не хочу!

Я тихонько засмеялся: то есть меня не отшивают, а просят не напирать, да?

И, не удержавшись, провел ладонью по кудрявой макушке. Темная грива оказалась удивительно жесткой под руками и вместе с тем удивительно приятной.

— Не гони лошадей, Морелли… — шепнула Марша куда-то мне в подбородок.

Она по-прежнему не делала попыток отодвинуться. И интонации у нее были не осаживающие, а скорее мягкие, утешающие… Хоть и снисходительные.

И я пфыкнул ей в волосы, шепнул, чувствуя, как сел голос:

— Я не гоню, я даю прекрасной даме знать, что экипаж подан и ожидает ее распоряжений!

Она беззвучно рассмеялась, и этот смех, ощущаемый всем телом, делал меня чертовски счастливым человеком. Самым счастливым! Заставлял поверить, что если понадобится, я горы сверну.

И только поэтому я предложил:

— И, кстати, массаж может быть просто массажем…

Полный негодования и возмущения шепот Марши прорезал тишину коридора ножом:

— Закери Морелли, не святотатствуй! Не может!

Теперь уже беззвучно смеялись мы оба — и я, кажется, в кои-то веки испытывал к убившим меня ублюдкам не гнев, а что-то, похожее на благодарность.