Марша

Бабушкин звонок поймал меня в тот момент, когда я пыталась максимально далеко выглянуть из окна то влево, то вправо, чтобы понять: как же мне сегодня одеваться? А главное — как обуваться.

Вот этот вот снег, пушистым одеялом лежащий от края до края обозримого поля зрения, это надолго или так, поморочить голову приличной девушке и бесследно растаять?

Опознав бабулю по рингтону, я бездумно и не прерывая своего важного занятия приняла звонок, и немедленно об этом пожалела, потому что первый же ее вопрос заставил меня потерять равновесия и клюнуть стекло:

— Дорогая, а что это за молодой человек, которого ты подвозила на машине?

К… ка-а-ак?!

Потирая ушибленный лоб (надеюсь, шишки не будет, не так уж и сильно я ударилась!), я растерянно переспросила:

— Какой молодой человек?

Мой жалкий лепет вместе с попыткой потянуть время пропали втуне: бабушка в телефонной трубке не смутилась ни на миг:

— Смуглый, темноволосый. Мексиканские корни, м?

— Ит… и ты думаешь, я поведусь на такую дешевую провокацию? — возмутилась я, хотя чуть было действительно на нее не повелась. — Бабушка, кто тебе такое сказал?!!

Ну вот действительно — кто, ну кто ей мог такое сказать? Зак в моей машине все эти дни ездил, лежа на заднем сиденье, и если его в таком подозрительном виде кто-то всё же обнаружил, то почему позвонил не в полицию, а моей бабушке?

— Дорогая, у меня свои источники. Вполне, прошу заметить, надежные. Не морочь мне голову, милая. Итак, что за молодой человек?

— Ну да, подвозила я из Эверджейла до трассы какого-то автостопщика… И что, теперь он сразу мой молодой человек?

— Дорогая, тебя видели с букетом!

— Ну, денег у него все равно не было, так почему было не взять розы? — Независимо отперлась я и, решив, что лучшая защита — это нападение, перешла в атаку: — И вообще, ты огнеупорную простынь достала? Нет? Так какие вопросы?

— Та-а-ак…

— Никакой информации!

— Марша!

— Бабуля!

— Как ты разговариваешь со старшей родственницей?!

Смешок, который я не удержала, боюсь, стал сам по себе ответом: непочтительно.

Впрочем, она и сама прекрасно понимала, что грубо нарушает мои границы, и если ей сразу не удалось застать меня врасплох и получить ответ с наскока, то дальше я в своем праве упереться и отмалчиваться дальше.

— Вот значит как?! — показательно оскорбилась бабуля и явно приготовилась разорвать соединение

— Ба, стой! — спохватилась я. — Ты на улице сегодня была? Как погода? Как мне одеваться?

— Самостоятельно! Не прибегая к скомпрометированным источникам информации! — фыркнула, как норовистая лошадь, уважаемая профессорша и всё же бросила трубку.

Вот же… кар…э-э-э… ст… э-э-э… своенравная моя бабушка!

Я развернулась к Заку, который, стоя за моим плечом, беззастенчиво грел уши и, скорчив гримаску, развела руками:

— Бабуля!

Морелли, счастливый обладатель такой же родственницы с активной жизненной позицией, ухмыльнулся:

— А неплохо быть единственной внучкой в семье, а? Меня за такие выкрутасы уже отлучили бы от лазаньи! И это не считая того, что прабабушка бы пожурила меня в разговоре с бабушкой, бабушка прополоскала бы меня в ближайшей беседе с мамой — и мама вынесла бы мне мозг за то, что я, свинья, неблагодарный внук, чудовище, почти убил своей грубостью старушку, а ведь она всегда была на моей стороне и всегда меня поддерживала!

— Как ты выносишь это давление? — искренне ужаснулась я.

Зак с достоинством пожал плечами:

— Не выношу — я же с этого и начал: я-то не могу позволить себе вот так говорить с матриархом клана Морелли!

Я хмыкнула и погладила крепкие мужские руки, которые за время разговора как-то сами собой обосновались у меня на талии, потом сползли на спину, потом… ой, это уже не талия и не спина!

— Ну вот как она узнала, а? — Вместо того, чтобы возмутиться несвоевременному своеволию этих совершенно бессовестных рук, я положила голову Заку на грудь и обняла его за талию (как бы показывая кое-кому, где именно она находится). — Вот честное слово, живи эта старушка во времена Хатшепсут — точно возглавила бы какую-нибудь тайную службу!

Зак хмыкнул, я охнула — одновременно с хмыком Морелли стиснул мои ягодицы. Даже сквозь деловую юбку это ощущалось восхитительно ярко, и некоторое время я пережидала, пока кровь отхлынет от одного там места и прильет снова к головному мозгу. Но голос мой всё равно звучал несколько неровно, когда я завершила мысль:

— К счастью, в наше время уже придумали археологию — поэтому спецслужбы круто пролетели… Но бабуля всё равно умудряется как-то быть в курсе всех новостей. Даже тех, которые ее никак не касаются! Особенно — тех, которые ее не касаются…

— Ну, допустим, как она узнала про меня, вычислить несложно: меня и букет в одной локации видел кроме тебя только один человек, и этот человек по возрасту как раз годится в приятельницы твоей бабушке. Если предположить, что та пожилая дама видела не только меня, но и автомобиль, в который я садился с ее розами…

— С моими розами! — ревниво поправила я.

— Или, что еще вероятнее, из которого я выходил ранее… — проигнорировал Зак мою реплику.

— Не продолжай, ты наверняка прав. Старушка при тебе случайно кличку собаки не называла?

— Ну как же! Конечно, называла! И я её даже запомнил, потому что нужно обладать очень тонким чувством юмора, чтобы назвать это страшилище Белиссимой!

— Ну что же ты молчал! Конечно, это миссис Андерсон! И мне следовало предположить такое развитие событий раньше, еще когда ты только упомянул двух этих аферисток!

Зак со смешком потерся кончиком носа об мой нос, потом о щеку, потом скользнул за ухо и куда-то к шее… на шее же и оставил легкий, почти неощутимый поцелуй.

Зак с тяжелым вздохом сожаления отстранился.

А ощущение горячих губ на шее осталось со мной, гореть на коже.

— …И всё же я сомневаюсь, что даже твоя бабушка — несомненно, выдающихся достоинств дама! — сумела бы преодолеть средневековые предрассудки настолько… эм… настолько эффективно, чтобы занять подобную должность. — С тяжелым вздохом Зак взял с подоконника контейнер, который сам же и поставил туда, пока мы тискались, и сунул его в мою сумку. Пояснил мне: — Там твой обед. Он надежно упакован, на волнуйся.

— Я и не волнуюсь! — Точнее, волнуюсь, но о том, что контейнер с обедом, собранный Морелли, провалится в подпространство моей сумки и обнаружится там где-то через полгодика. Примерно тогда, когда в нем зародится разумная жизнь. Но говорить об этом Заку я точно не стала бы. — Кстати, а какие предрассудки ты имеешь в виду?

Задавая свой вопрос, я времени не теряла: выбирала между теми сапогами, которые потеплее, и теми, которые понепромокаемее. К сожалению, пары, сочетающей два в одном, у меня не было, в чем и состояла вся трагедия сегодняшнего утра.

— Ну, как… Эти, которые “киндер, кюхе, кирхе”...

Говорил он это с опаской, на всякий случай даже отодвинулся слегка.

И не зря отодвинулся — но это его все равно не спасло. Потому что я выпрямилась в полный рост, как была, с голенищем сапога в руке, и торжественно объявила:

— Закери Энрико Морелли! Вы пребываете во власти стереотипов!

…И сейчас я их развенчаю — сказано это не было, но подразумевалось.

После чего решила, что торжественности на одно серенькое утро, пожалуй, достаточно и села на пуфик обуваться.

— На самом деле, это как раз и есть средневековые предрассудки. А в древности с правами женщин у многих народов было получше, в том числе, и у египтян. У них, знаешь ли, большую роль играло сословное деление, а не половое. И женщины в Древнем Египте могли наследовать, работать… Та же самая Нефрура, египетская принцесса, дочь Хат, была жрицей, носила один из высших религиозных титулов. В письменных источниках сохранились упоминания женщин врачей и глав бизнеса!

Увлекшись, я принялась энергично жестикулировать, забыв, что в одной руке у меня зажат сапог.

Спохватилась, смутилась, состроила виноватый вид:

— Я опять, да?..

— Нет. — Морелли ухмыльнулся, отобрал у меня сапог и, присев передо мной на корточки, сам натянул его мне на ногу.

Попутно облапав ногу от икр до самого… э… ну, пусть будет — “до самого бедра”, хотя там бедра уже соединяются.

— Марша, меня не напрягает, когда ты демонстрируешь свой интеллект, — я знаю, что ты умная, мне это нравится, я считаю, что это круто. Меня напрягает, когда ты начинаешь принижать мой. Так что не дергайся из-за каждого слова, ладно? Мы оба знаем, что ты свой Древний Египет обожаешь и будешь читать о нем лекции даже голубям и уличной шпане, если кто-то из них подкатит с вопросом… Кстати, ты не думала о преподавании? Серьезно, ты бы смогла!

Я закатила глаза:

— Ну да, ведь там можно поучать всех совершенно легально! Нет, спасибо, я насмотрелась на дедушку: он обожал студентов, но даже его подрастающее поколение порой утомляло. Особенно в экспедициях! — И тут я зависла на полуслове.

В голове всплыли картинки из недавнего сна о забытой экспедиции.

— В общем, спасибо, у меня есть своя работа, и я её люблю такой, какая она есть, — закончила я.

На посту охраны меня встретил, что совершенно логично, охранник.

Пока я нетерпеливо перебрасывала пальто с руки на руку, он тщательно и дотошно проверил мой пропуск — Стив Мерфи не зря ел свой хлеб, и его подчиненные работали на совесть — и только затем пропустил через турникет.

На рабочее место (два этажа вниз на лифте) я заглянула буквально на минутку: бросила сумку, убрала пальто, щелкнула чайником и включила компьютер. Отметилась, что вот она я, тружусь, и с чистой совестью поднялась на минус первый, в музейный архив.

С того момента, как я вспомнила свой сон — экспедицию дедушки, Эдварда Уайта, и свою первую в жизни поездку к нему на раскопки, — мне не давала покоя картинка, привидевшаяся во сне: высокие-высокие двери, плотно, сверху донизу, покрытые иероглифами. И, как гончая, ведомая верховым чутьем, даже не видя следа, я знала: мне туда надо! В архив, в материалы экспедиции двадцатилетней давности! Надо! Надо-надо-надо!

Не спрашивайте зачем, просто дайте!

…потому что там, во сне, я видела рядом те самые знаки, что потом оказались центральными символами пяти золотых браслетов: Апуат, Урей, Бенну, Сфинкс, Скарабей. И, черт бы их побрал (прости, папа!), я хотела знать — не игра ли это подсознания?

Металлическая дверь архива щелкнула замком и величественно приоткрылась всего через десять секунд после того, как я придавила кнопку дверного звонка. Старенькая, дряхлая, как сам архив, миссис Элизабет Мария Гибсон, кивнула, приветствуя меня как хранительница архива — хранительницу запасников:

— Мисс Сандерс? Чем могу быть полезна?

— Миссис Гибсон, мне нужна ваша помощь в одном очень важном для меня деле.

Элизабет вопросительно подняла бровь.

— Я бы не хотела, чтобы эта информация стала достоянием широкой общественности, но я решила погрузиться в научную деятельность.

Миссис Гибсон одобрительно кивнула:

— В вашем возрасте, мисс Сандерс, самое время активно строить научную карьеру, не зарываясь в рамках должностных обязанностей.

И я, воодушевленная явной поддержкой и готовностью к сотрудничеству, продолжила:

— Мне нужны материалы по одной экспедиции. Видите ли, в процессе исследования мне удалось выйти на потрясающие факты: оказывается, один из экспонатов нашего музея, тот самый наш браслет, который никак не могли привязать к конкретной эпохе, может быть связан с одной малоизвестной легендой о Хатшепсут!

Элизабет — не Зак, значимость моих слов она, с ее опытом, определила моментально и безошибочно.

— Да что вы говорите?

— Да! Только умоляю — никому ни слова, вы же сами понимаете, что будет, если об этом кое-кто узнает…

Элизабет закивала: она прекрасно знала, кто в нашем музее самый большой гений, и кому мое потенциальное открытие будет безусловно нужнее.

И тоже недолюбливала Вудса.

Впрочем, не знаю той женщины, которая бы согласилась долюбливать его добровольно.

— Так о какой экспедиции идет речь? — деловито уточнила моя сообщница.

— Тут как раз и проблема. Я не знаю точных выходных данных. Речь идет об экспедиции профессора Уайта. Также в состав входили Дебора Уайт, Алистер Коулмен… — Я бодро перечислила основных участников, потому что раньше той экспедицией мне интересоваться не доводилось и номер дела я не знала, значит, искать придется по дате и составу. Назвала год и добавила, для облегчения идентификации: — Тогда была обнаружена мумия жреца времен Тутмоса Третьего.

— Да-да, я поняла, о чем вы!

Лицо старой хранительницы архива просветлело, и я удивилась:

— Вы помните эту экспедицию?

— Ну что вы, милочка, тогда же такой скандал вышел! — Элизабет многозначительно повела глазами.

— Скандал?

— Ну да! Тогда же Алисия... — тут миссис Гибсон поправилась: — То есть миссис Фостер знатно оконфузи... А впрочем неважно, — замяла она тему окончательно, и оставила меня медленно сгорать на огне любопытства, в то время как сама выдвинула один из ящиков каталога, и стала быстро и умело перебирать пальцами желтоватые картонные карточки.

Миссис Элизабет была страшно далека от автоматизации и прочих современных процессов и оставалась фанаткой старой доброй бумаги.

— Вот, нашла, — архивариус наконец, вынырнула из моря каталогизации. — 1980-й год, раскопки усыпальницы Хапусенеба.

При звуках этого имени меня буквально продрало морозом по коже: да быть того не может! Не бывает таких совпадений!

Хапусенеб — тот самый жрец, который фактически сделал Хатшепсут правительницей. Многочисленные исследователи, как один, утверждают, что Хат пришла к власти на плечах жречества — и его предводителем в период ее восхождения и в годы царствования был именно Хапусенеб.

Меня сбило с толку воспоминание, где дед говорил “усыпальница жреца времен фараона Тутмоса Третьего”, но это же усыпальница — времен Тутмоса, сам жрец — периода царицы Хатшепсут!

Пока я лихорадочно тасовала в голове факты, исторические и полицейские, Элизабет, ушедшая в дебри стеллажей, успела вернуться с папкой-коробом:

— Вот, пожалуйста. На руки выдать не могу — это только по запросу с визой миссис Фостер, но не вынося из архива ознакомиться можете.

Чувствую, что эту визу я от Алисии получила бы только с боем, скандалом и выкрутив ей руки… Какое счастье, что мне это и не требуется: мне нужно всего лишь взглянуть на фотографии дверей в усыпальницу жреца и убедиться, что символы, приснившиеся мне ночью, не подтасованы моим собственным подсознанием. Занятий на пять минут, архивариус дольше искала дело.

— Спасибо, миссис Гибсон! — благодарно улыбнулась я, расписалась в выдаче и подхватила увесистый архивный короб со стойки.

Рабочее место в музейном архиве было оборудовано весьма пристойно: стол, стул, индивидуальное освещение, скромный органайзер для письменных принадлежностей. Ничего лишнего — но все необходимое в наличии.

Я благоговейно опустила папку-короб на стол: поверить не могу, почти двадцать лет назад я присутствовала, когда эти люди, настоящие ученые, творили историю! Они нашли усыпальницу значимой исторической личности, восстановили огромный пласт нашей общемировой истории — и я видела это своими глазами! И по малолетству, не поняла, что стала свидетелем исторического события.

Покачав головой от масштабности свалившегося на меня осознания, бережно раскрыла папку.

Придушенный вскрик вырвался у меня сам собой, я в ужасе прикрыла ладонью губы: из архивной папки-короба, долженствующей уберечь ценные документы от пыли и выгорания, на меня смотрели чистые бумажные листы…