Ниже представлена бонус-сцена с Синнером и Афиной от лица Синнера. Это его взгляд на события третьей главы, когда Афину впервые бросают в темницу.

Массивная дверь открывается, но на этот раз всё чувствуется… иначе. Не доставка припасов и не обычная проверка охраны.

Встаю с койки, но медлю в глубине комнаты, наблюдая.

— Что происходит? — шепчет Мэгс.

— Стой за мной, — приказываю, хватая ее за руку. — Ни слова.

Она слушается, пока остальные мужчины пробираются вперед, гадая, что, блядь, такое творится.

И тут мы видим ее. Девушку.

Нет. Описание не отдает ей должного. Это яростная женщина — вся в крови и грязи, с засохшими дорожками слез на лице. Она в дерьмовом состоянии, но, когда она обводит взглядом окружившую толпу мужчин, у меня сжимается в груди.

И меня это охренительно бесит.

Остаюсь на месте, пока Картер — самый тупоголовый придурок в этой дыре — подходит к ней. Не слышу, что именно он ей говорит, но по лицу Новенькой ясно: девушке это не нравится.

Ничего удивительного.

Фантомы, зудящие под кожей, становятся беспокойными, — как никогда раньше. Я проводил время с привлекательными женщинами и никогда не реагировал так. Да, я торчу здесь уже несколько месяцев, но причина не в этом. Это… что-то другое.

Она другая.

В бездонных глазах — та искра борьбы, в которую я когда-то верил.

С каждым словом Картера лицо девушки напрягается всё сильнее. Она раздражена. Убеждаюсь, что Мэгс надежно спрятана от глаз, и только потом неторопливо направляюсь к растущей толпе.

Гнусавый голос Картера заполняет воздух.

— А теперь закрой свой хорошенький ротик и не путайся под ногами. Мы все знаем, что у такой женщины, как ты, здесь только одно применение.

Мой план был прост — не высовываться. Держаться в стороне. Но когда Картер тянется, словно хочет коснуться ее темных волос, мое тело реагирует инстинктивно. Встаю между ними, нависая над Картером. Магия вливается в чувства, умоляя выпустить наружу, драться.

— Чем это ты занимаешься, Картер? — спрашиваю, придавая голосу скучающий тон.

Он отступает на шаг, глаза расширяются, едва он видит меня.

— Ничем, Синнер, просто приветствовали новенькую в аду.

Новенькая застыла, глаза широки и полны тревоги. Не понимаю, зачем вообще полез вмешиваться. Более того, уверен, — еще пожалею об этом. Но почему-то сам факт, что Картер хотя бы смотрит на нее, выбешивает до чертиков.

— Мне нужно напомнить тебе о наших правилах? — спрашиваю я.

Он отводит взгляд и делает еще шаг назад.

— Нет. Не нужно.

Разумеется, не нужно. Правило первое: делать всё, что я, блядь, скажу. Правило второе: не быть гребаным идиотом.

— Вот и хорошо. А то уже начал думать, ты забыл, ради чего мы все здесь — выбраться из этого места. А чтобы выбраться, нужны женщины-мистики, такие, как она.

Киваю в сторону новенькой, не глядя на нее. Надеюсь, не примет это на свой счет. И надеюсь, не привыкнет к такому обращению. Блядь, вообще не понимаю, какого хрена сейчас творю.

— Я знаю, просто она…

— Оставь ее, блядь, в покое, — позволяю раздражению просочиться в слова. Может ли хоть кто-то из этих мужчин вести себя полу-блядь-нормально? Они обожают притворяться, будто им есть что доказывать, будто они вообще хоть что-то значат. Но здесь, внизу, они — ничто. — До следующей кровавой луны еще четыре недели. Может, сумеете вести себя как люди до тех пор?

Никто не произносит ни слова. На всякий случай обвожу взглядом лица остальных, но никто не встречается со мной глазами.

Меня это устраивает. Они знают, лучше меня не злить.

— А ты, — поворачиваюсь к новенькой, стараясь не морщиться от того, как ее глаза снова расширяются. — Не лезь ни к кому. Не заговаривай с ним, — кивок в сторону Картера, — и уж точно, блядь, не заговаривай со мной. Душевые и туалеты в той стороне. Кормят раз в день, если Министерство соизволит. Ты здесь сама по себе. Мы торчим тут уже чертову прорву времени, так что не думай, будто твое присутствие что-то для нас изменит. Усекла?

Кто я, блядь, гребаный комитет по встрече? Она могла бы узнать всё это и сама, как узнавали все остальные по прибытии.

Я что, ударился головой? У меня жар? Потому что такое поведение определенно ненормально. По крайней мере, для меня.

Она лишь смотрит огромными, как у лани, глазами, в которых поблескивает искра непокорности.

Склоняю голову набок, брови приподняты.

— Прости, ты что, гребаная немая?

Она прочищает горло, смаргивая всё, что, черт возьми, только что обдумывала в своей головке.

— Да, нет, простите. То есть да, я поняла.

Хорошо. Делаю шаг назад, готовый прекратить балаган, пока не ляпнул еще что-нибудь, о чем пожалею, но тихий голос новенькой меня останавливает.

— Можно задать один вопрос?

Нет. Она что, не слышала ту часть про «не заговаривай со мной»?

Но я не говорю «нет». И не продолжаю уходить. Потому что, видимо, идиот здесь я, а не Картер.

— Один. И это единственный раз, когда тебе позволено со мной говорить, так что давай быстро.

Она сглатывает, горло дергается, прежде чем она спрашивает:

— Что мы здесь делаем? Зачем Министерство держит мистиков взаперти, вот так?

У меня внутри всё оборвалось. Боже. Она и правда не знает? Окровавленная, грязная, явно прошедшая через ад. А я сейчас сделаю ее день во много раз хуже.

— Мы здесь, чтобы совокупляться в кровавую луну. И всё. У тебя есть месяц, и, если повезет, Министерство решит, что ты бесполезна, и убьет, когда всё закончится. Но…

— Но что? — в ее глазах тлеет надежда.

Знаю лучше всех, насколько опасной может быть надежда.

Поэтому безжалостно гашу ее.

— Но ты женщина. Явно в меньшинстве. Не думаю, что тебе так повезет.

Вместо того чтобы дожидаться реакции, разворачиваюсь и быстрым шагом иду в свой угол темницы. Блядь. Зачем вообще влез? И почему она меня так заинтересовала? Я вымотан, должно быть, дело в этом. Посплю — и смогу выкинуть ее из головы.

Ложусь на койку. Остальные мужчины — включая Картера — оставляют ее в покое. Теперь, когда напомнил им, как, блядь, всё здесь работает, ее не побеспокоят.

Беру ту же потрепанную книгу, которую листаю каждый вечер. Но краем глаза слежу, как новенькая тащится к краю холодной темницы, прижимается спиной к каменной стене и сползает на пол.

Если бы был способен проявлять участие, наверное, посочувствовал ей.

Но у всех нас есть прошлое. У всех есть свои истории. Никто не заслуживает больше сочувствия, чем другие, а у меня оно давно закончилось.

— Ну? — спрашивает Мэгс из-под одеяла на соседней койке. — Что это всё было? Кто она?

— Тш-ш. Ты должна сидеть тихо и не высовываться.

— Ой, да ладно тебе, — она садится в постели. — Тут темно, а эта девушка, похоже, сейчас вырубится от полного истощения. Что ты узнал?

Что я узнал?

Оказалось, что я полный кретин, и тело, судя по всему, намерено меня предать в присутствии… ну, чем бы она, черт возьми, ни была.

— Не знаю, — отвечаю, уткнувшись взглядом в строчки на странице. — Она кажется другой.

Мэгс взволнованно вдыхает.

— Другая — это хорошо, да? Можно мне с ней поговорить?

— Нет, ни в коем случае. Оставайся тут и прячься, пока мы не узнаем больше. Ты не можешь дружить с каждым, кого бросают в эту темницу, мы это уже обсуждали.

Она надувает губы.

— Ты такой властный, Элайджа. Я бы никогда не запрещала тебе общаться. Это полезно, знаешь ли.

— Не называй меня так, — напоминаю с угрозой во взгляде. — И тебе не следует общаться ни с кем из находящихся здесь.

Она переворачивается на спину и забрасывает руку на лицо.

— Ладно. Будь по-твоему. Но если мое психическое здоровье пошатнется из-за недостатка женской дружбы, это будет на твоей совести.

Заставляю себя еще несколько минут таращиться в книгу, а потом всё же бросаю еще один взгляд на новенькую. Мэгс была права. Ее голова откинута назад, к стене, глаза уже закрыты, грудь медленно вздымается и опускается в такт дыханию.

Сердце колотится сильнее обычного. Ладони становятся влажными на книге. «Другая» — это хорошо? Понятия, блядь, не имею.

Но такое чувство, что эта девушка — начало чего-то очень, очень большого и важного…