Всё болит. Я умираю.

Ладно, может, еще жива, но, честно говоря, смерть уже не кажется таким плохим вариантом.

И та забота, которую напридумывала себе прошлой ночью, давно улетучилась. Мы тренируемся уже два часа. Синнер разбудил меня, заставил поесть, и с тех пор мы только этим и занимаемся. Мне нужно укреплять мышцы и набираться сил, чтобы в следующий раз, когда трусливые охранники Директора решат меня проткнуть, — это его выражение, не мое — я могла отбиться.

— Ты даже не стараешься, — жалуется он.

Вытираю пот со лба.

— Уверяю тебя, стараюсь. Но спасибо за ценное замечание.

Поворачиваюсь к нему спиной и жадно глотаю воздух. Боже, его это вообще не пронимает. С моего прибытия Синнер только и делал, что лежал в кровати и читал свою чертову книгу, а теперь блокирует удар за ударом, будто я назойливое насекомое.

Или, может, я и правда не сильнее мухи. Нет. Я отказываюсь в это верить. Буду держаться за гордость и продолжать попытки. Но выглядит всё мягко говоря… не очень.

— Эти охранники сильны, они годами тренировали свою магию. Ты должна быть умнее, Афина.

Афина. Каждый раз, когда он произносит мое имя, по телу пробегает дрожь. Но я заталкиваю свою реакцию поглубже и поворачиваюсь к нему лицом.

— Мне вчера проткнули ногу, помнишь? Почему ты решил превратить меня в солдата именно сегодня?

— Тебя же исцелили, разве нет? Это для твоего же блага. Давай, пробуй еще.

Да, меня исцелили. Смутно помню тепло целительницы — то самое, что ощутила в первый раз. И снова было в ней что-то до жути знакомое. Когда Синнер уложил меня в постель, опять приснился тот же сон, что и после первого исцеления: будто та, кто лечит меня, — моя сестра, а не мистик из Министерства. Но стоило проснуться, и все теплые воспоминания о сестринской любви исчезли.

После этого мы с Синнером работали в тишине — если не считать его смешков над моими жалкими ударами. Часами он гонял меня. Не спрашивал о силе, а я не спрашивала о том, что случилось прошлой ночью с Директором.

Если он и правда почувствовал во мне эту чертову силу, то соврал. Но почему? Если жизнь Маргарет на кону, и он действительно что-то ощутил, разве не рвался бы выложить всё, что знает?

Я всей душой надеюсь, что Маргарет сейчас далеко-далеко от лап Министерства. Но глубоко внутри понимаю: Директор ни за что не даст ей сбежать, пока Синнер здесь. Не тогда, когда ею можно давить на него, подчиняя воле Министерства.

Поэтому отключаю разум, сосредотачиваясь на физической боли. Пусть ноют мышцы, пусть кости вопят так, что перестаю слышать собственные мысли.

Снова.

И снова.

И снова.

Время слилось в один бесконечный поток еды и сна. Директор не возвращается. Охранники больше не приходят меня мучить. Крошечный плюс в бесконечном аду.

Синнер почти не разговаривает со мной вне тренировок. Через несколько дней мышцы начинают привыкать к его тактике.

Но этого всё равно никогда не будет достаточно. Время не на нашей стороне.

У меня три дня. Три дня до церемонии Притязания. Три дня, чтобы решить, действительно ли пройду через это. Тянущее чувство в животе отвечает за меня. Я слишком глубоко увязла. Это случится.

Сижу на краю кровати и ем ужин, который Синнер любезно мне принес. Сначала я спорила, но он, как и в каждый раз после того, как меня ранили, напомнил, что мне нужны все силы, какие только можно собрать. Никогда не знаешь, что Министерство выкинет в следующий раз. Вернутся с ножами? Опять закачают в темницу приворотное зелье? Да уж, тарелка странной еды точно спасет в такой ситуации. Ага, конечно.

По неясной причине воздух в темнице стал гуще, напряженнее обычного. Все на взводе. Будто мы очень, очень хорошо слышим тиканье часов.

Синнер не исключение.

Мне хочется спросить его о магии. Хочется подробностей о его способностях, на что он на самом деле способен. Но не могу заставить себя заговорить с ним о чем-то серьезном после той ночи в камере. Не могу смотреть на него, не видя, как его губы касались моего бедра, не чувствуя рук на своем теле. Боже, даже мысли об этом заставляют щеки краснеть. Бесконечно благодарна, что в темнице почти нет солнечного света.

Сидеть одной на кровати кажется куда лучшей идеей.

Когда не сплю и не думаю о нависшей надо мной гибели, думаю о Маргарет. Скучаю по ней. Так скучаю, что почти ненавижу себя за то, что позволила ей пробраться в мое холодное сердце.

Она должна быть в порядке. Моя сестра должна была сдержать свою часть сделки. Правда ведь? В груди все сжимается, — ставлю тарелку на пол и падаю на спину, глядя в потолок со вздохом. Когда-то верила, что могу доверять Кэтрин, но теперь сомнения медленно просачиваются в мысли. Реальность такова, что я не доверяю никому.

И не доверяла уже очень, очень давно.

Когда-то Кэтрин была мне другом. Но в юности мы не ладили. У всех нас, четверых детей, были свои проблемы, но у нас с Кэтрин… особенно. Мы ссорились. Родители предпочитали сидеть сложа руки и наблюдать, как хаос разрывает нас на части, вместо того чтобы вмешаться, но меня это устраивало.

Я боец. Всегда готова. Смеюсь конфликту в лицо.

А Кэтрин? Она действовала исподтишка. Не из тех, кто засучивает рукава и лезет в драку. Нет, она таит обиду месяцами. Годами. Однажды я случайно испортила ее любимый свитер, и она отказывалась разговаривать со мной — даже смотреть в мою сторону — целую зиму.

Когда она исчезла, я решила, что сестра мертва. Так было легче. Но увидев ее — одаренную силами, о которых я не подозревала, и работающую на Министерство, — усомнилась во всем. И теперь она тоже считает, что я скрываю тайную магию.

Права ли она? Знала ли сестра больше, чем говорила? Ушла ли, чтобы найти Министерство? Могла ли верить в то, что они делают? Могла ли знать о моей силе? Может, она видела ее, почувствовала и ушла, чтобы сдать меня?

Сердце колотится, пока смотрю в потолок, кровь вскипает от предательства.

Мой единственный живой член семьи.

Нет. Я забегаю вперед. Конечно, сестра испытывает ко мне хоть какую-то преданность. Я должна верить, что Маргарет где-то в безопасности, о ней заботятся, ее защищают. По крайней мере, подруги здесь нет.

Маргарет пока в безопасности. Скоро и Синнера здесь не будет.

И меня тоже.

В темнице стало так тихо. Почти пусто. Теперь, когда все верят, что мы с Синнером вместе, никто даже не смотрит в мою сторону. Мэгс гордилась бы. В последний раз, когда я ее видела, боялась повернуться спиной к кому-то хоть на секунду.

Будь она здесь, подруга велела бы мне, черт возьми, помыться.

Я сменила рваное бальное платье на штаны и огромную футболку в ту ночь, когда нас бросили обратно, но душ так и не приняла. Я больше не боюсь, что кто-то из этих парней нападет на меня. Нет, теперь сама мысль остаться одной слишком болезненна. Лежать в кровати — вот на что у меня хватает сил в последние дни.

Но по мере того как в темнице воцаряется тишина, понимаю: это, возможно, мой единственный шанс. Душевые пусты, так что можно покончить с этим.

Итак, сталкиваю себя со скрипучей койки и в третий раз с момента похищения направляюсь в душ.

Внутри совершенно пусто, как я и ожидала. Босиком прохожу по тускло освещенному помещению к дальней кабинке — той, что нравится мне больше всего, — и задергиваю занавеску.

На этот раз не оставляю белье. Либо мне окончательно стало плевать, либо уверенность доросла до слегка идиотского уровня. Сейчас я даже не пытаюсь себя анализировать.

Вместо этого закрываю глаза и наслаждаюсь тем, как горячая вода стекает по телу. Даже не осознавала, насколько замерзла, пока пар не заполнил легкие, а тепло не вернуло конечности к жизни.

Вот видишь, Афина? Ты жива. Дышишь. Даже принимаешь душ. Всё могло быть гораздо, гораздо хуже.

Повторяю эти слова, пока мою голову, потом тело, с особым усердием растирая бедра в надежде, что воспоминания о Синнере смоются вместе с пеной в водосток. Не хочу думать о том, как его тело касалось моего.

Но как бы ни пыталась утопить эти образы, невозможно забыть, что через три дня мы должны совокупиться.

Три чертовых дня.

В Притязании должно быть что-то большее, какие-то скрытые грани, что уже проявились между мной и Синнером. Потому что с той самой ночи я чувствую его. Сначала думала, что схожу с ума, но стоило ему появиться рядом, как в груди начинало трепетать. Тело загоралось, чувства обострялись, улавливая каждое его движение.

Это всё его сила. Другого объяснения нет. То, что я ощутила тогда ночью, тоже было ею, потому что это уж точно никак не могло принадлежать мне.

У меня нет силы. Я ничто. Никто.

А эти чувства к нему? Желание, чтобы он прикасался ко мне? Жажда большего, чем просто прикосновение? Всё это тоже часть его магии.

Потому что я ненавижу его. И он ненавидит меня. Конец истории.

Раздаются шаги, за ними низкие мужские голоса. Я замираю. Наверное, они видели, как я сюда вошла. Наверняка не станут делать глупостей.

Они продолжают болтать, заходя внутрь, — по крайней мере четыре голоса, которых я не узнаю. Потом к разговору присоединяется Синнер, посылая нежеланную искру возбуждения по позвоночнику.

Одна занавеска за другой с визгом проезжают по штанге, металлические кольца скрежещут так, что меня передергивает, затем один за другим включаются краны.

Ладно, может, они не знают, что я здесь.

Не знаю, что хуже.

Почему каждый раз, когда я захожу в душ, что-то случается?

Застываю на месте, боясь того, что может сделать группа мужчин, наткнувшись на мокрую, обнаженную женщину.

Пока задерживаю дыхание, они продолжают болтать, явно не подозревая о моем присутствии.

— Семь чертовых месяцев торчу здесь, — говорит один. — Если бы знал, что здесь нет женщин, с которыми можно пройти Притязание, ни за что бы не согласился.

Другой смеется.

— Они что, заманили тебя, пообещав секс?

— Эй! Звучало куда убедительнее, ясно!

Смех эхом отражается от влажных стен и потолка.

Шум заглушает звук того, как отдергивается моя занавеска.

Сердце болезненно замирает, когда Синнер входит внутрь.

Не задержи я дыхание, закричала бы. Но прежде чем воздух вырывается из легких, Синнер задергивает занавеску и встает под поток горячей воды, одной рукой обхватывая мою шею, а другой закрывая мне рот, заглушая любой крик, который я могла бы издать.

— Закричишь — они сбегутся, захотят посмотреть. Стой тихо, наберись терпения, и они уйдут через пару минут, — говорит он мне на ухо, — слова едва различимы сквозь шум воды.

Когда страх, охвативший меня при появлении его огромной фигуры, наконец рассеивается и тело обмякает, он убирает руку с моего рта. Вместо того чтобы отступить, он упирается обеими ладонями в стену позади, загоняя в ловушку.

— У тебя серьезные проблемы с душем! И с личным пространством! — скрещиваю руки на груди и сжимаю бедра. У него что, нет уважения к границам? Ни капли такта? Я же полностью голая!

Вода стекает с густых светлых волос и катится по обнаженной груди. Он без рубашки — разумеется, — рельефный торс кажется невероятным, особенно вблизи.

Синнер опускает голову, — вода дрожит на ресницах, и его взгляд скользит вниз, вниз…

Один из парней разражается смехом. Шутит про Министерство, потом кто-то задает Синнеру вопрос.

Его глаза продолжают блуждать по моему обнаженному телу.

Впервые с появления посетителей в помещении воцаряется тишина, если не считать стука воды о каменный пол.

Легонько толкаю его в грудь.

— Ответь им! — произношу одними губами.

Словно выходя из чертова транса, Синнер моргает.

— Конечно, — он прочищает горло. — С чего бы еще мне здесь находиться?

Его слова эхом отдаются в костях. Он молчаливый человек, правда, но когда говорит, то командует всем помещением.

Душевыми, занавесками и всем прочим.

Я не свожу с него глаз. Впрочем, смотреть больше некуда. Кроме крохотного пространства между нами и его голой груди — остались только мы.

— Еще два дня, и ты отсюда выйдешь, — говорит один из них. — Правда собираешься через это пройти?

Синнер кладет одну руку на мою обнаженную талию, позволяя пальцам коснуться кожи. Я резко втягиваю воздух. Чертово тело, зачем так реагировать. Возьми себя в руки, Афина. Он просто ждет, когда они уйдут, и свалит сам.

Синнер ведет себя так только потому, что он собственнический козел. Обязался пройти со мной Притязание. А значит, не хочет делиться. Ничего личного.

— Да, видимо, да, — отвечает он, а сам пристально смотрит мне между бедер.

В ответ его мышцы сжимаются еще сильнее. Черт.

Он точно знает, о чем я думала до их прихода. Уверена. Потому что он думал о том же. Вижу это в том, как он пожирает меня взглядом. Чувствую в крошечном импульсе ниже пупка.

Когда он берет меня за запястья, я не сопротивляюсь. Как и когда он отводит их от моей груди.

Я в его власти и даже не пытаюсь бороться. Какая же дура.

Жду, что он засмеется, отпустит грубую шутку и уйдет. В конце концов, он меня ненавидит. Это было бы в его духе. Но он не делает ни того, ни другого.

Синнер делает долгий вдох, и, клянусь богом, слышу, как дрожит его грудь.

Вода горячая, но прохладный воздух на коже заставляет соски затвердеть. Ну, и, конечно, расстояние в несколько сантиметров, что отделяет мое тело от Синнера.

Когда его огромные руки начинают ласкать мое тело, кусаю губу, чтобы не издать ни звука. Он сжимает изгиб моей талии одной рукой, а другой накрывает грудь, подушечкой большого пальца дразня сосок.

Грудь вздымается, дыхание учащается, — смотрю на его лицо, отчаянно желая увидеть реакцию. Хочу знать, насколько его опьяняет вид моего обнаженного тела.

Потому что я, черт возьми, точно пьяна от его прикосновений.

Пока он ласкает мою грудь, и горячая вода отскакивает от его тела, те парни остаются в полном неведении. Это очень неправильно.

Надо остановиться.

Я должна его остановить.

Но прежде чем нахожу в себе силы, он опускается на колени, и все разумные мысли покидают меня. Синнер достаточно высок, и в такой позе его лицо оказывается на уровне моего пупка.

Если раньше я чувствовала себя уязвимой, это ничто по сравнению с тем ощущением, что прокатывается по мне, когда он так близко к моему обнаженному телу.

Хотя его голова уже была у меня между бедер, на мне всё еще была одежда. Черт, тогда даже было белье, пусть и не совсем на нужном месте.

Но сейчас? Я полностью обнажена.

Никто никогда не видел меня такой раньше.

И он это знает.

— Тихо, — шепчет Синнер у моего живота.

Таков, черт возьми, и был план.

— Позволь мне позаботиться об этом.

Когда он закидывает мою правую ногу себе на плечо, то я едва сдерживаю крик. А когда целует низ живота, прямо под пупком, мои ноги дрожат.

Он удерживает меня, — сильные руки легли на талию, поддерживая, пока ведет губами вниз по бедру, от живота к ноге.

Боже, я полностью в его власти.

Так отвлечена его руками, что не сразу понимаю: те парни снова замолчали.

— Поверь, — бормочет он, касаясь губами моей плоти, — она будет согласна.

Самодовольный козел. Отрываю голову от стены и зло смотрю на него. Он не замечает. Слишком занят, погружаясь в мой центр. Сначала Синнер медленно облизывает меня, заставляя тело вздрогнуть.

С ладонью, прижатой к моему животу, он делает это снова. Движения остаются медленными, сдержанными. Он мучительно нежен. Пожирает меня языком, отправляя в состояние, которое можно описать только как эйфорию. Каждое движение зажигает изнутри, тело сотрясается. Слава богу, нога всё еще перекинута через его плечо. Иначе я бы рухнула на пол.

А потом он добавляет палец.

Мгновенно нарастающее давление меня возносит. Через секунды я уже готова сорваться за грань. Но меня выдергивает из ощущений звук раздвигаемых занавесок.

Его приятели выключают воду и направляются к стопке чистых полотенец снаружи.

Синнер не останавливается. Совершенно спокойный, не обеспокоенный тем, что нас могут застукать, он скользит пальцем внутри меня и снова и снова ласкает вершину языком.

— Ты так давно не занимался сексом, что, наверное, забыл, как это делается, — говорит один из парней.

Синнер на миг замирает и улыбается, касаясь губами моего бедра, так что меня пробирает дрожь.

— Думаю, разберусь.

— Будь осторожен, — хмыкает другой. — Кто знает, сколько парней успели попробовать ее. На девственницу не очень-то похожа.

Третий фыркает.

— Эта девка ненормальная! Конечно, девственница! Кто подойдет к такой, как она?

Жар приливает к лицу, и всё желание, что копилось, утекает в водосток.

Да кто они такие?

Ожидаю, что Синнер набросится, разозлится и ударит парня за грубое замечание. Но когда смотрю на него, — на мокрые ресницы — он все еще улыбается. Улыбается. Никогда еще этот мужчина не выглядел опаснее.

— Теперь она моя, парни, — говорит он. И мое чертово сердце сжимается. — Никто другой к ней не прикоснется.

А затем он возвращается к своему пиршеству, поглощая меня, пока балансирую на краю и вот вот готова закричать его имя и позволить эху разнестись по всем каменным стенам.

Сердце грохочет в ушах, но я всё еще смутно осознаю, как парни, обмениваясь шутками, выходят.

Затем, к счастью, шаги стихают. Голоса тоже.

Пока не остаемся только мы.

И когда мое наслаждение достигает пика, изо всех сил подавляю крик, рвущийся с губ. Уверена, что безуспешно.

На этот раз Синнер не пытается заставить меня замолчать. Какой смысл? Мы единственные, кто остался в душевых, наше дыхание заполняет маленькое пространство вокруг, словно одеяло уединения.

— У тебя по-прежнему проблемы с личным пространством, — добавляю я, пытаясь вернуть хоть подобие контроля над ситуацией.

Он поднимается с колен, не отрывая от меня взгляда, — вода барабанит по телу, пока он нависает надо мной.

— Думаешь, я не чувствовал? Твоя потребность во мне буквально вопила на всю темницу.

Сердце замирает.

— Ничего подобного.

— Именно так. Иначе как бы я узнал, что ты здесь?

Открываю рот, чтобы возразить, но слова пропадают.

— Вот именно, — усмехается он. — Притязание уже меняет нас. Это началось в ту же секунду, как мы оба согласились. Когда всё закончится, я вернусь к тому, чтобы держаться от тебя настолько далеко, насколько это вообще возможно. Но прямо сейчас я вынужден справляться с такими порывами, когда они возникают, потому что моя сила буквально не дает это игнорировать.

Я мрачнею от его слов, мечтая сбежать. Это ранит. Не удивлена, что он хочет вернуться к избеганию меня, но в какой-то момент за последние дни я начала — по глупости — думать, что между нами что-то изменилось.

Боже, становлюсь мягкотелой.

— Меня устраивает, — парирую, заставляя лицо принять выражение безразличия. — И в следующий раз, когда тебе приспичит присоединиться ко мне в душе, — я наклоняюсь так близко, что губы почти касаются его, — не вздумай.

Отталкиваюсь от него и хватаю полотенце. Да, он видел меня обнаженной, но теперь, когда порыв прошел, уязвимость возвращается. Жар, растерянность и досада, доходящая до боли, мечутся в голове, вызывая головокружение. Да, всё это часть Притязания. В этом есть смысл.

Но почему мое дурацкое сердце этого не понимает? То, что происходит между нами, — не личное. Но это наш билет отсюда, так что Притязание должно свершиться.

Вытираясь, чувствую его взгляд на спине.

— Что? — бросаю я.

Когда Синнер не отвечает, поворачиваюсь к нему лицом. Он смотрит на меня, брови сдвинуты, кулаки сжаты по бокам, каждый мускул напряжен. Он качает головой и выпрямляется во весь рост.

— Ничего. Неважно.

С этими словами он вылетает из душевой, наконец оставляя меня в покое.

Если бы только я могла почувствовать покой.