— Опусти меня!

В ночной тишине мои слова эхом разносятся от каменных стен.

Но Синнер только сильнее впивается пальцами в заднюю поверхность моих бедер — уверена, там уже появились синяки.

Он решительным шагом пересекает открытое пространство и останавливается прямо у забаррикадированной двери. Всю дорогу извиваюсь и брыкаюсь, но бесполезно — он чудовищно огромен и нечеловечески силен. Хватка ослабевает, только когда мы добираемся до самого угла темной пещеры — туда, куда не проникает даже лунный свет. Никто не спит так близко ко входу, так что Синнеру ничего не мешает притащить меня сюда и… что? Убить?

Вряд ли. Не тогда, когда я его единственный шанс выбраться из этого места.

Он грубо ставит меня на ноги, потом зажимает в угол, пригвождая к стене руками по обе стороны.

— Ты и действительно так боишься, что твоя сестра узнает правду? — давлю я.

Склонив голову набок, он нависает ближе.

— И что же это за правда, позволь спросить?

В такой темноте не различаю черт его лица, но чувствую исходящий от мужского тела жар.

Ненавижу это. Ненавижу его.

— Ты заключил с Директором сделку, чтобы защитить ее.

Ожидала, что он станет отрицать. Вместо этого пронзает меня тяжелым взглядом своих темных глаз, — грудь вздымается и опускается от глубокого дыхания, он упирается руками в стену по бокам от меня, мышцы перекатываются под кожей.

— Если ты хоть раз ляпнешь такое снова — особенно при Маргарет — я тебя убью.

Ого. Опять угрозы — какая неожиданность. Большой мальчик разозлился.

Резко выдохнув он немного выпрямляется, словно собираясь отойти. Мне бы, конечно, отпустить его. Но гордость не позволяет так себя подавлять. Особенно когда я — недостающая часть плана, который он наверняка вынашивал на протяжении нескольких месяцев.

Вскидываю подбородок, губы изгибаются в усмешке.

— Нет, не убьешь.

Он наклоняет голову так, что мы соприкасаемся носами.

— Ты права, Новенькая. Я тебя не убью, — он почти невесомо проводит пальцем по моей щеке, дыхание перехватывает, — тело предательски отзывается так, как я ему не позволяла. — Но я могу сделать твою жизнь настолько невыносимой, что ты сама захочешь сдохнуть. Я контролирую всех и всё в этой дыре. Думаешь, эти мужчины оставили тебя в покое, потому что благородные?

По позвоночнику пробегает дрожь, выдавая созданный мной образ дерзкой неприступности.

— Нет. Это потому, что они боятся меня. И правильно делают.

Его рука скользит вниз, к моей шее, — прикосновение словно бьет током. Он сжимает мое горло и в его глазах вспыхивают искры.

— Ты меня не пугаешь, — выдавливаю с остатками воздуха в легких. — Я имела дело с типами куда хуже.

Смешок щекочет щеку, но хватка не слабеет.

— А стоило бы, Новенькая. Потому что, когда придет кровавая луна, когда ты добровольно со мной совокупишься и завершишь Притязание, то увидишь, какое я на самом деле чудовище. А я наконец увижу, что за силу ты прячешь под этим невинным образом.

— Я никогда не стану добровольно спариваться с тобой.

Его пальцы сжимаются сильнее, инстинктивно я вцепляюсь обеими руками в мощное предплечье, пытаясь сопротивляться.

Он улыбается.

— Это мы еще посмотрим.

Даже в темноте отчетливо видна чистая ненависть в его глубоких карих глазах. Она исходит волнами — будто всё его существо до последней клетки оскорблено самим моим существованием.

Взаимно, приятель.

Он отпускает меня, напоследок толкнув к стене, и быстрым шагом возвращается к своей койке.

Сердце колотится как бешеное, пока Синнер исчезает во мраке. Он, конечно, может угрожать, но это я по-настоящему контролирую ситуацию.

Он не может заставить меня совокупиться с ним. Притязание работает, только если согласны оба. Спасибо господу за эту крохотную оговорку.

Если он и правда делает это ради спасения сестры, то его намерения благородны. Но Мэгс способна позаботиться о себе и здесь. Она бы не поддержала этот план, знай, что затевает ее брат. А последствия были бы катастрофическими. Разве нет?

Потираю кожу на горле там, где была его рука. Синнер только что возглавил мой список врагов.

— Ты в порядке?

Резко оборачиваюсь на тихий голос, прижимая ладонь к бешено заходящемуся сердцу.

Леон — кажется так его зовут — стоит в нескольких футах.

— Боже, — выдыхаю. — Я не заметила тебя.

— Не хотел пугать. Просто проверяю, всё ли с тобой хорошо. Как ни крути, никак не пойму: ты самая везучая здесь или наоборот.

Что-то из этого определенно верно.

— С чего ты так решил?

Пожав плечами, он подходит ближе. Последние дни я наблюдала за ним — как и за остальными мужчинами, запертыми здесь вместе со мной. Леон тихий. Наблюдательный. Он не лезет в случайные потасовки с другими парнями, но его всегда можно найти где-то рядом.

Никогда не вмешивается.

Не знаю, можно ли ему доверять, но в этом месте безопаснее не доверять никому, чем рисковать.

Леон пожимает плечами. Он по-своему привлекателен — сдержанной красотой. Короткая стрижка, и, хотя рубашка мешковатая, она не может скрыть поджарые мышцы.

— Ты здесь недавно, но выйдешь раньше всех нас.

— А было бы лучше остаться с вами здесь? — неужели, было бы лучше?

Его мягкие зеленые глаза встречаются с моими.

— Зависит от того, на что ты готова ради выживания.

Несколько секунд обдумываю его слова в голове, прежде чем ответить.

— Думаю, все мы готовы на многое ради выживания. Вопрос в том — какая судьба хуже?

Опустив губы в задумчивой гримасе, он изучает меня.

— Ты умная. Неудивительно, что так нравишься Директору.

— Ну спасибо, — закатив глаза, поворачиваюсь к своей койке.

Не успеваю сделать и пары шагов, как Леон преграждает мне путь.

— Будь осторожна, ладно? Синнер, может, и на твоей стороне, но он опасен. Как ты и сказала, мы все готовы на многое ради выживания.

Киваю и протискиваюсь мимо него, стараясь не замечать нарастающую тяжесть в животе. А когда я осмеливаюсь посмотреть на Синнера, его мрачный взгляд прикован к Леону.

— Прошло уже несколько дней, — ноет Маргарет. — Обещаю, не пущу Синнера. Прими душ, всего один раз, и тебе сразу станет гораздо легче! — она тянет меня за руку, будто способна физически затащить в душевую. Я, может, и не высокая, и силачкой меня не назовешь, но она-то совсем кроха.

Мы успешно избегали мужчин целый день. Маргарет развлекала меня выдуманными историями или болтала сама с собой, пока я не засыпала. Чертовски рада, что она здесь, — как бы жестоко и извращенно это ни звучало.

С ней всё становится чуть менее невыносимым.

— Не очень-то хочется, чтобы мне снова угрожали, пока я голая, — стону я. — Это испортило бы настроение.

— Этого не случится, — клянется она. — Синнер в тот день просто был не в духе.

Закатываю глаза.

— Ну да. Потому что сегодня у него настроение куда лучше, — синхронно поворачиваемся и смотрим на ее брата, который сидит к нам спиной. Он и еще несколько парней сгруппировались вместе и обсуждают бог знает что. Мысль о том, что он валяется и болтает о жизни или погоде, вызывает омерзение. Это кажется таким… нормальным, а парни вроде Синнера нормальными не бывают.

— Слушай, — начинает она, — не хочу говорить, что спать рядом с тобой — пытка… Кто-то другой мог бы так сказать. Но не я, — она поднимает руки ладонями вперед, глаза широко распахнуты. — Я твоя подруга, стала бы такое говорить?

Ох уж эта девушка.

— Ладно, — сдерживаю усмешку и тычу в нее пальцем. — Но на этот раз ты правда ждешь снаружи. И никого не пускаешь.

Лицо Маргарет озаряется, и она тянет меня за руку.

На сей раз позволяю ей притащить меня в пустую душевую. Большинство парней заняты разговорами или тренировками и не обращают на нас никакого внимания.

Уже хоть что-то. Если они не знают, что я здесь, то и приставать не будут. По крайней мере, надеюсь на это. Один взгляд через плечо убеждает, что Синнер всё еще сидит к нам спиной, совершенно безучастный.

Идеально.

Наверное, следовало бы испытывать отвращение к тому, как я пахну после нескольких дней без душа, но мне всё равно. Запах помогает держать мужчин — включая Синнера — на приличном расстоянии.

— Давай, — Маргарет отступает в сторону и машет в сторону душевых. — Я подожду здесь.

Первым делом заглядываю за каждую шторку, убеждаясь, что душевые абсолютно пусты. Удостоверившись, что мы одни, закрываюсь в одной из кабинок и быстро раздеваюсь. Чем меньше времени проведу здесь, тем лучше.

Выкладываю одежду за пределы шторки, чтобы она осталась сухой, и включаю воду. И боже, это невероятно. Уже успела забыть, как восхитительна горячая вода, когда полностью отдаешься ей. Задеревеневшие, усталые конечности наконец расслабляются, отпуская всё напряжение. Стресс, кажется, стал моим перманентным состоянием.

Но это лучше, чем быть мертвой.

Наверное. Честно говоря, смерть начинает казаться чертовски умиротворяющей.

Поворачиваюсь, закрываю глаза и подставляю лицо под поток воды.

Моя жизнь стала неузнаваемой с тех пор, как один за другим умерли все, кого я любила. Они бы защитили меня от этого. Помогли бы разобраться, что делать. Объяснили бы этим психам, что у меня нет никаких способностей.

Грудь сжимается, когда я думаю о них. Скучаю по всем. Нелепо, но скучаю даже по тому, как Мать ругала меня за грязные сапоги в доме. По тому, как Отец притворно отчитывал за это, а за ее спиной подмигивал. По тому, как Кайлар пытался утихомирить мои вспышки гнева и по тому, как Кэтрин заплетала Жасмин косу перед сном.

Боже, я скучаю по всему. Раньше так часто ненавидела нашу жизнь, изоляцию, то, как родители нас опекали. Теперь понимаю, как сильно они нас защищали. Неужели родители всегда знали, что меня ждет такая жизнь? Знали, что случится, если Министерство придет за нами? Поэтому мы столько лет жили в уединении?

Глаза щиплет от слез, и впервые с того дня, как я похоронила Жасмин, позволяю им свободно течь. Горячая вода уносит печаль прочь.

Даже если соглашусь на Притязание — что дальше? Я не мистик, так что ритуал будет бесполезен, верно? И где я тогда окажусь? Стану мертвой, нет сомнений.

Грудь снова сжимается, делаю несколько долгих вдохов, чтобы унять боль.

Я ведь поступаю правильно? Сопротивляться Синнеру и бросать вызов приказу Министерства — благородный путь. Хотя крохотное, ноющее чувство в сердце вспыхивает всякий раз, когда думаю о Маргарет, и представляю огромного, ужасного Синнера, нависающего надо мной, внутри меня — отвратительной новенькой, — только чтобы спасти ее.

Нельзя забывать, что участием в ритуале он спасет и себя. Вся эта история с «защити сестру» может быть притворством.

Тряхнув головой, прогоняю все мысли. Затем быстро мою волосы и тело. Выключаю воду, и когда тянусь за полотенцем и одеждой — чуть не умираю.

Потому что они исчезли.

— Маргарет! — кричу я, сердце колотится о ребра. — Маргарет, моя одежда пропала!

Тишина.

Выглядываю в щель у края шторки, ища виновника, но душевая пуста.

— Маргарет! — зову снова. Обычный запас чистой одежды и полотенец тоже исчез.

Кто-то вошел сюда, пока я мылась, и забрал всё.

Ну да, в душ больше ни ногой. Никому из этих сволочей в темнице нельзя доверять.

Где, черт возьми, Маргарет?

Серьезно. Воровать одежду? Нам что, по двенадцать лет? Я бы еще поняла, если б темница, полная развратных мужчин, пыталась увидеть меня голой, если бы…

Тут меня осеняет.

Эти мужчины ничего не сделают.

Не при Синнере, который одним своим присутствием внушает ужас.

Даже если войду в общую комнату абсолютно голая.

Мокрая до нитки, в ярости и в полном разочаровании своей дружбой с Мэгс, вылетаю из-за шторки.

И из душевой.

И вхожу в темницу.

Никогда не стыдилась своей фигуры. Почти нет пышных форм, но тело сильное. Оно вытащило меня из такого дерьма, какое ни одному человеку не под силу вынести.

Я горжусь своей силой.

Поэтому держу голову высоко, стоя посреди открытого пространства и обводя взглядом мрачное подземелье в поисках так называемой подруги, которая меня бросила.

— Какого черта ты творишь? — Маргарет бросается ко мне, ее глаза расширены. Девушка оглядывает тело так, будто беспокоится о моем психическом здоровье. — Не знаю, в курсе ли ты, но ты, типа, сейчас абсолютно голая.

Справедливо.

— Где ты была? — упираю руки в бока и сверлю ее взглядом. — Кто-то вошел туда и забрал мою одежду, Маргарет! Всю одежду, все полотенца.

Она бросает взгляд через мое плечо в душевую, выставив перед собой руки, словно это и правда способно меня успокоить.

— Я стояла здесь всё время. Никто не входил и не выходил. Клянусь.

Пара мужчин справа от меня хихикают.

Во мне вспыхивает ярость, — разворачиваюсь и делаю шаг вперед, готовая убить следующего, кто засмеется.

— Что? — рявкаю я. Да, я определенно теряю рассудок. — Вас это забавляет? Вы все думаете, это смешно? — вода капает с тела, и, если бы не гнев, бурлящий во мне, я бы, наверное, дрожала.

Парни продолжают обступать меня, притягиваемые моим видом, словно они голой женщины годами не видели. Черт, может, так и есть.

Синнер продирается сквозь толпу, расталкивая мужчин налево и направо.

— Какого хрена ты творишь? — рявкает он, останавливаясь прямо передо мной. Его темные глаза скользят по моему телу — один раз, — и готова поклясться: он становится еще злее, глядя на меня.

Ого. Я что, вызываю у него такое сильное отвращение?

— Кто-то украл мою одежду, пока я была в душе, — развожу руки в стороны. — Видимо, так отчаянно хотели увидеть голую женщину, — упираю руку в бедро и вскидываю подбородок. — Сногсшибательно, знаю.

Еще несколько мужчин смеются. Кто-то в заднем ряду даже свистит, вызывая новую волну хохота.

От Синнера исходит мощный гнев, каждая новая волна накатывает сильнее предыдущей.

— Прикройся. Сейчас же.

Ну вот. Собственнический, заносчивый козел, который думает, что может контролировать каждого человека здесь, любую ситуацию.

— Зачем? — делаю шаг ближе. — Тебе не нравится то, что ты видишь? Если так, у меня для тебя плохие новости. Не думаю, что ты будешь счастлив, когда наступит время Притязания.

Снова смех.

Но не от Синнера.

Проходит несколько мучительно долгих секунд. С каждой из них всё острее осознаю, что я — обнаженная женщина, стоящая перед группой развратных мужчин.

Выругавшись, Синнер делает шаг вперед и стягивает с себя рубашку.

— Что ты…

Он затыкает меня, грубо натягивая рубашку через голову.

Когда подол опускается до середины бедер, я застываю. Не могу пошевелиться, даже если бы захотела. Не тогда, когда его руки на мне. Он отпускает ткань, но не отступает — по крайней мере, не сразу. Стоит в нескольких дюймах от меня — полуголый — и дышит так тяжело, что его грудь почти касается моей.

— Ты чертовски близка к тому, чтобы разозлить меня. А видеть меня в гневе тебе не захочется.

Ага, конечно. С моего первого дня здесь он вел себя как душка.

— С чего тебе волноваться, голая я или нет? Это не твое дело.

— Это исключительно мое дело.

Фыркаю, скрестив руки под грудью.

— Потому что кто-то наконец осмелился ослушаться твоих приказов?

Лицо Синнера приобретает яростно-красный оттенок, он опускает подбородок, резкие черты тонут в тени. Не будь я так зла, то наверное бы испугалась. Судя по тишине вокруг, остальным страшно.

Вечно они трясутся перед большим и страшным Синнером.

Даже Маргарет, моя до нелепости болтливая подруга — бывшая подруга — молчит.

Невозможно сосредоточиться на ком-либо из них дольше одного удара сердца. Особенно, когда его мужской запах заполняет мои чувства, заставляя пульс скакать.

— Ты моя, Новенькая, — говорит он. От мужчины волнами исходит жар, проникая глубоко мне под кожу. — Я согласился пройти Притязание, и как бы ни хотел это изменить, но мы застряли в этой ситуации.

— И что же это за ситуация?

Он выдыхает, наконец поднимая подбородок, будто только сейчас осознал, насколько мы близки. Поворачивается через плечо к толпе подслушивающих мужчин и орет:

— Все убрались отсюда нахрен.

Толпа немедленно рассеивается, только кто-то сзади недовольно улюлюкает.

— Ты проходишь Притязание со мной, — говорит он, поворачиваясь обратно. — Это значит, что наша магия будет связана навсегда. Только ты и я, Новенькая. Ты не имеешь права расхаживать здесь и показывать всем этим мужчинам то, что по праву принадлежит мне.

Я отшатываюсь. Он шутит? Он ведь шутит?

— И ты считаешь, что мое тело — твое?

Он цепляет пальцем край моей — его — рубашки, — что-то в его лице меняется, сдвигается.

— Именно так и считаю, — не сводя глаз с моего лица, он ведет палец выше, пока я не сдаюсь и не перехватываю его руку, отдергивая от обнаженной кожи.

С тихим смешком он качает головой.

— Видишь, Новенькая? Можешь устраивать спектакли сколько угодно, но я вижу тебя насквозь. Вижу каждую твою маску. Знаю, что ты что-то скрываешь. Знаю, что ты вовсе не хочешь, чтобы пятьдесят жадных глаз пялились на твое обнаженное тело. Ты так же сильно жаждешь контроля, как и я, но знаешь, в чем разница? — его ладонь все еще сжата в моей, он наклоняется так близко, что я чувствую дыхание на своем лице. — Я по-прежнему здесь главный.

Синнер вырывает руку и отворачивается.

— Оставь рубашку себе, — бросает он через плечо.

Так я и застыла, как полная дура, глядя, как он удаляется в дальний конец темницы. Синнер ясно выразил свою ненависть ко мне с того самого момента, как я вошла в эту дыру, и при этом у него есть эта дикая, собственническая потребность контролировать меня. Меня.

Ловлю себя на том, что тяну подол рубашки ниже, прикрывая все важные места. Как бы ни хотелось сорвать ее и швырнуть ему в лицо, но ума хватает этого не делать. И я знаю, что Синнер не станет сидеть и смотреть, как я раздеваюсь в темнице, полной мужчин.

Но что все это значит? Что ему не всё равно? Он и правда считает, что мое тело теперь его, раз нас поставили в пару для Притязания? То есть — раз он думает, что мы будем участвовать в этом дурацком ритуале.

Моя позиция не изменилась. По-прежнему не собираюсь проводить с ним ритуал. Никому не позволю собой управлять. Ни Директору, ни Синнеру, никому.

— Ты в порядке? — спрашивает Маргарет, отвлекая меня от созерцания придурковатого полуголого мужчины.

— В порядке, — вздыхаю я.

— Точно? — она склоняет голову, темные волосы соскальзывают через плечо. — Потому что несколько секунд назад ты была совершенно голая и устроила конфронтацию со всей темницей.

— Ну да, наверное, я сумасшедшая. Кто знает.

С улыбкой она обнимает меня за плечи.

— Вот и хорошо. Сумасшествие — это хорошо.