Глава сорок пятая

Никакого чистого пламени. Только угли.

Эти слова преследуют меня с того самого момента, как Сеска произнесла их впервые. Уже несколько недель я ношу в себе их тяжесть. В холоде и темноте этой пещеры они приобрели особое, жестокое звучание — ведь чистое пламя — это как раз то, что мне сейчас нужно, и в переносном, и в буквальном смысле.

Проходит еще один час в темноте.

Я закрываю глаза, почти бредя от истощения, но сон не идет. Я не пытаюсь долго гоняться за ним; в любом случае, лучше оставаться начеку, если получится.

Широко открыв глаза, я пытаюсь представить, будто нахожусь в самом разгар сорванного задания, и все, что мне нужно сделать, — это пересчитать все заново. Переоценить. Сосредоточиться на том, что я могу контролировать, и разложить по полочкам имеющиеся ответы, вместо того чтобы тонуть в бесконечном болоте вопросов.

Одно откровение особенно упорно крутится в моей голове.

«Я поднаторел в использовании нашей связи для управления драконами в небесах Мурена», — сказал Малахи. А это значит, что в хаотичном поведении драконов, с которым Люциндрис боролась последние недели… виновен именно он. Он подбирался все ближе к столице, ближе ко мне, используя любую силу, которую дает ему метка Пламеннорожденного, чтобы подчинить себе зверей.

Горький смешок срывается с моих губ, когда я вспоминаю начало всего этого — то, как я хотела стать величайшей угрозой, с которой когда-либо сталкивался Муренский король. Я хотела уничтожить Рива изнутри. Добраться до самого сердца его королевства и его драконов и разрушить все до основания.

Теперь эта цель опасно близка к осуществлению.

Я сама дала Малахи силу делать все это, сама того не ведая, и если я не буду сотрудничать сейчас, то рискую тем, что он использует эту силу, чтобы завершить начатое мной слепо и безрассудно дело.

Мрачное горе снова наваливается со всех сторон. Единственное, что мешает ему окончательно поглотить меня — это образ лица Рива. Его голос. Его прикосновение и мысль о том, как опустошительно будет больше никогда не почувствовать его руку в своей. О том, как долго эти руки удерживали все на весу, и как я поклялась помочь ему нести эту ношу.

Я не знаю, как исправить все, что пошло наперекосяк.

Но я должна.

Не ради себя — ради него, ради Кестрел и Арло, ради Брайар и всего того, что осталось в этом мире из того, что я хочу защитить.

Капля за каплей упрямство отступает, пока наконец я не закрываю глаза, обращаясь к Сеске, и не начинаю все сначала.

Поначалу я не говорю ничего по-настоящему важного. Я просто перестаю охранять свои мысли, чтобы она могла найти дорогу обратно, если захочет.

Спустя несколько минут я направляю ее внимание на более конкретные вещи. На мелочи. Воспоминание о нашей первой встрече. О том, каково это было — одержать победу на арене, когда ее зрение и сила подталкивали меня вперед. О том, как взмывало ввысь мое сердце, когда я летела вместе с ней, цепляясь за ее спину, пока вокруг бушевали грозовые небеса.

Затем о вещах более тяжелых. О том, чего я боюсь. О том, чего стыжусь. О том, чем, как мне казалось, я никогда ни с кем не делилась, но что теперь кажется бессмысленным держать при себе, когда все рушится.

Проходят часы без какого-либо ответа. И все же я уверена, что она слышит меня; когда-то я спрашивала ее, как далеко может простираться наша связь, и она ответила, что сможет достучаться до меня с другого края звезд, стоит мне только позвать ее.

Мой голос может быть слабым, отягощенным страхом и сожалением, но по мере того, как ночь продолжается, он становится все громче.

Она не отвечает напрямую. Но в какой-то момент начинает транслировать в мой разум образы — проблески того, что она видит и слышит. Когда я успокаиваюсь и открываюсь этим вспышкам, мне кажется, будто я нахожусь снаружи, прислонившись к ее теплому телу, дышу в унисон и наблюдаю за проходящей мимо ночью вместе с ней.

Я вижу сменяющих друг друга часовых, напряженных и настороженных. Я вижу дым, поднимающийся, судя по всему, от других лагерей вдалеке. Я слышу приглушенные разговоры со случайными крупицами полезной, ориентировочной информации и обрывки отдаваемых приказов.

Малахи навещает меня снова, как только первые бледные полосы дневного света начинают проступать сквозь затянутое тучами небо. Он уверенно шагает в пещеру с непринужденностью, которая кажется оскорблением моим сведенным судорогой, ноющим мышцам, и присаживается передо мной, протягивая помятую флягу.

Я не беру ее.

— Все такая же упрямая, — упрекает он.

— Я не могу быть уверена, что ты ее не отравил.

— Ты под моим контролем; зачем мне возиться с ядом? У меня на нас куда более грандиозные планы.

— Планы, в которых я не собираюсь участвовать.

Он смотрит на меня какое-то время, медленно и демонстративно поправляя рукава своего пальто. — Помогло бы тебе стать сговорчивее знание о том, что Муренский король, судя по всему, прямо сейчас замышляет какую-то глупость? То, что ты, вероятно, захочешь остановить, если тебе дорога его жизнь.

Я изо всех сил стараюсь сохранить бесстрастное выражение лица.

— Похоже, он намерен отправить большую часть своей армии за тобой.

Мое тело каменеет.

— Он не понимает, что уже проиграл, — говорит Малахи. — Что контроль Мурена над драконами теперь лишь достояние учебников истории — и когда я заставлю этих драконов повернуть пламя обратно против него, не будет иметь значения, сколько солдат он ко мне отправит. Конечно, он узнает об этом на собственном горьком опыте, если ты будешь настаивать на том, чтобы заставить меня встретиться с ним на поле боя.

Дыши, приказываю я себе.

— Ты можешь покончить с этим прямо сейчас. Все, что тебе нужно сделать — это добровольно согласиться продолжить с того момента, на котором мы с тобой остановились, и тогда мы сможем вернуться в Дральск с миром. Нам не обязательно сражаться.

Это звучит заманчиво, но мы оба знаем, что такой мир не продлится долго. Пройдет совсем немного времени, и он продолжит плести интриги ради мести Мурену.

Поэтому я отвожу взгляд, устремив его на струйку воды, стекающую по стене пещеры.

— Как знаешь. — Он направляется к выходу, но оставляет флягу на земле, в пределах моей досягаемости, словно давая понять, что его предложение все еще в силе.

Когда я бросаю на нее взгляд, во мне внезапно вспыхивает дерзкий порыв. — Неважно, пойду ли я с тобой.

Малахи останавливается.

— Он все равно придет за мной. С драконами или без них, он все равно начнет войну ради меня.

От того человека, которого я когда-то любила, не остается и следа, когда он поворачивается ко мне. Я вижу в его глазах лишь мрачную оценку и холодный расчет в улыбке. Или, может быть, он всегда так на меня смотрел; он не изменился, но изменилась я — достаточно, чтобы наконец увидеть все в истинном свете.

— Ты говорил, что слышал слухи о нас, верно? — Мой голос звучит тихо, но ровно. — История любви на века.

— И?

— И это правда.

Он усмехается.

— Вот как?

Честно говоря, я все еще не уверена. Я по-прежнему чувствую себя дурой, опасаясь, что могла ошибиться в Риве так же катастрофически, как ошиблась в Малахии.

Но я не беру свои слова назад.

— Это куда правдивее всего, что ты мне когда-либо давал, — говорю я, поднимая подбородок.

В его позе появляется жесткая, едва заметная и тут же исчезнувшая неуверенность — даже при том, что улыбка не сходит с его лица, а голос остается леденяще ровным. — Что ж. Не могу дождаться, чтобы увидеть, чем закончится эта история любви. К счастью, этот конец неумолимо приближается, и мне не придется долго томиться в неизвестности.

С этими словами он разворачивается и снова уходит.

Я медленно выдыхаю, как только он скрывается из виду, пытаясь вернуть пульс в норму.

Каждый нерв в моем теле звенит, натянутый до предела. Сердце успокаивается дольше, чем мне хотелось бы. Мои руки дрожат, поэтому я прижимаю их ладонями к холодному камню, пока они не перестают.

На улице поднимается ветер, унося искры от ближайшего костра через то немногое, что я могу разглядеть на темно-сером полотне утра.

— Все еще здесь, — шепотом говорю я сама себе, наблюдая за тем, как один парящий, горящий обломок сменяет другой, пока что-то не отпускает в груди — еще одна ложь, в которую я верила, распутывается. А затем приходит другое осознание, более мощное, чем любое из предыдущих, медленно занимая его место.

Только угли.

Я принимала эти слова за приговор. За доказательство того, во что верила так, так долго: что я — лишь оболочка чего-то сгоревшего, кто-то, кто пережил Эмберфолл, но лишь чудом. Все еще стою на ногах, но опустошенная, не стоящая усилий для спасения. Живая, но увядающая, тлеющая до чего-то слишком малого и рассеянного, чтобы иметь значение.

Почему-то я забыла, что угли все еще хранят тепло. Свет. Возможность. И пока я смотрю, как рассвет пробивается сквозь затянутое тучами небо, я начинаю думать… может быть, именно это Сеска увидела во мне. Не обломки и не руины. Не утрату.

Ту часть, которая не погасла — искры, продолжавшие гореть вопреки всему.

И при правильных условиях угли могут вспыхнуть вновь.

Так что именно это я и собираюсь сделать.

Я склоняю голову, делая один долгий выдох и втягивая новый вдох, и начинаю выстраивать план. С большей решимостью, чем я ощущала за последние часы, я снова сосредотачиваю свои мысли на Сеске.

«Малахи сказал мне, что ты понимаешь магию метки Пламеннорожденного».

Никакого ответа, но я чувствую сдвиг в нашей связи — внезапную тяжесть, оседающую в груди, словно ее древний, тяжелый взгляд устремлен прямо мне в сердце.

Я продолжаю.

«Есть ли способ избавиться от нее?» — спрашиваю я.

Ее молчание длится еще несколько ударов сердца, пока наконец не следует: «Что-то горит ярче, глубже и истиннее под этой меткой, и хотя он может попытаться приглушить это, погасить он не в силах».

Не самый точный ответ, вполне в духе драконов.

Но по крайней мере, она со мной разговаривает.

Я перехожу к следующему вопросу: «Какую силу он действительно может проявить через эту связь?»

«Он может разделить твой контроль над магией и меньшими драконами», — произносит она после задумчивой паузы. — «Он может чувствовать тебя, читать тебя способами, выходящими за рамки обычного. Черпать из тебя силу, пожалуй. Но он не может управлять тобой».

Эти последние слова — именно то, в чем я нуждалась больше всего: крошечная надежда, которую можно сжать в руках, маленькая и хрупкая, но все еще достаточно яркая, чтобы при ней видеть дорогу.

Ранее я чувствовала боль в этой метке, но боль — это не контроль. Я могу преодолеть боль и не позволить ей властвовать надо мной; я занималась этим всю свою жизнь. Единственный вопрос заключается в том, смогу ли я раскрыть свою истинную силу, пока он вмешивается. Смогу ли я гореть достаточно ярко, чтобы преодолеть его паразитическую хватку.

Это будет означать полное принятие того, во что суждено превратиться моим тлеющим углям. Страх перед этим все еще живет глубоко в моей груди, но страх не заставит меня изменить свое решение. Никогда не заставлял.

Что-то похожее на умиротворение опускается на меня, когда я представляю лицо Сески и говорю: «Помнишь, когда ты сказала мне, что сможешь разорвать свои цепи, если только я смогу разорвать свои?»

Колющее внимание — почти нетерпение — проходит сквозь связь, призывая меня продолжать.

«Это правда и на этот раз?»

Тепло заливает меня, яркое и мгновенное. «Да».

«Хорошо». — Я делаю медленный выдох. — «Потому что для этого мне понадобится твоя помощь».

Ее ответ приходит в виде всплеска эмоций, большинство из которых я не могу назвать, но одно слово, одна мысль в конце концов всплывают над всеми запутанными вещами, которые я все еще не могу осмыслить: «Вместе».

В какую бы заварушку мы ни собирались ввязаться, по крайней мере, мы встретим ее вместе.

Я провожу еще час, обдумывая свои планы, перебирая их в голове и стараясь не думать обо всех путях, какими они могут провалиться.

Малахи возвращается не один. Солдаты окружают его с обеих сторон, но они ждут у входа в пещеру, пока он проходит внутрь и останавливается прямо передо мной. На этот раз он не утруждает себя тем, чтобы опуститься до моего уровня. Он лишь молча смотрит на меня какое-то время, словно ожидая, пока я заговорю. Склоню голову в знак капитуляции.

Я не делаю ни того, ни другого.

— Все закончится тем, что ты окажешься в моем королевстве, так или иначе, — говорит он.

— Тебе придется привезти меня туда в цепях.

— Я боялся, что ты это скажешь.

Где-то вдалеке раздается драконий рев — достаточно близкий, чтобы я невольно шумно втянула воздух.

Малахи не вздрагивает от этого звука, лишь понижает голос до жестокой интимности, обращаясь только ко мне:

— Надеюсь, у тебя был шанс попрощаться с ним.

Я выдерживаю его взгляд и не произношу ни слова.

Без лишних переговоров он возвращается к своим солдатам. — Свяжите ее крепче, — приказывает он. — Пока она останется здесь и не путается у меня под ногами.

Солдаты приближаются, пока он отходит. Они не теряют времени, выполняя приказ, их движения быстры и безличны — так двигаются люди, которые научились слишком не задумываться над приказами.

Я позволяю им делать свое дело. Я не сопротивляюсь, удерживая взгляд на светлеющей полоске неба. Пока нет. Я вижу, что моя неподвижность заставляет их нервничать; они не знают, чего ожидать от пленницы, которая не дает отпора.

И им действительно стоит нервничать.

Их король верит, что тугие цепи смогут удержать меня.

Он ошибается.

Пусть я прогорела до самых последних своих углей, но я не погасла.

И очень скоро он пожалеет, что не нашел способа потушить мой огонь до конца.