Глава сорок четвертая

Мир словно сжимается, мое горе сворачивается в тугой узел, отрезая меня от всего, что находится за пределами моего собственного разрушенного, разбитого разума.

Я стараюсь не сводить глаз с выхода из пещеры, чтобы напомнить себе: это еще не конец. Пока нет. За пределами этого жалкого комочка, в который я свернулась, все еще есть жизнь, если я только смогу сосредоточиться на ней — на запахе сосны и холодного воздуха, просачивающихся из темноты; на намеках на шепотные разговоры; на отсветах костров и случайных искрах, подхваченных ветром и пролетающих мимо зева пещеры.

Где-то там Мал ходит, дышит, строит козни и продолжает жить так же, как, судя по всему, жил всегда.

Жив.

Я до сих пор не могу поверить, что он жив.

Проходит час. Потом еще один. Он не возвращается. Я даже не знаю, хочу ли я, чтобы он вернулся. Все эти годы я отдала бы абсолютно все — абсолютно все, — чтобы увидеть его снова, но теперь я понимаю, каким же глупцом я была, надеясь на это.

Величайшей дурой из всех живших, потому что на самом деле верила, будто он любит меня.

И пока я живу с этим осознанием, в мой разум закрадывается второе, еще более мрачное: если Малахи смог так искусно одурачить меня, то кто поручится, что весь остальной мир не делал того же самого?

По сути, это тот самый страх, с которым я боролась годами, но вдохнувший в себя новую жизнь: страх того, что каждый лишь ждет момента, чтобы бросить меня, забрав то, что ему нужно, и поняв, что остальное во мне не стоит сохранения. Страх того, что я слишком сложна, чтобы кто-то мог узнать и принять меня полностью. Что я никогда не была создана ни для чего большего, чем инструмент или оружие, и уж точно не была рождена для того, чтобы ее любили так, как любят обычных людей.

«Изуродована», — сказал Мал.

Трудно ему не верить, когда оглядываешься назад и видишь, как я принесла войну на порог Мурена. Когда я признаюсь себе, что не могу исцелить Рива, ни его брата, ни что-либо еще из того, что люблю. Я слишком опасна, слишком слаба, чтобы нести божественную силу и владеть ею во благо — нужны ли мне какие-то другие доказательства, кроме того, как я оставила Брайар лежать в луже крови, прежде чем убежать от нее?

В конце концов, я сжигаю и разрушаю все, к чему прикасаюсь.

Одинокая в темноте, не имея никакой компании, кроме тяжести всех этих мыслей, я начинаю задаваться вопросом, чего бы это стоило — стать кем-то другим. Не в первый раз, но с большим отчаянием, чем когда-либо прежде, я жажду избавиться от оков, которые ношу. Не только от метки, которая связывает меня с Малахи, но и от невидимых нитей, привязывающих меня к Сеске.

Проблема в том, что я не знаю, кем бы я была без этих связей.

Так что, возможно, было бы лучше просто найти способ стереть каждую возможную версию самой себя.

Спустя всего несколько мгновений после того, как эта мысль проносится в моей голове, во мне бушует волна яростного жара. В голове стучит, и я знаю, что это Сеска пытается пробиться внутрь. Вероятно, пытаясь сказать мне, что я дура, раз испытываю эти отчаянные человеческие чувства.

Я все равно продолжаю их испытывать.

Я отстраняюсь от ее тепла, словно закрываю дверь, плотнее сгорая в своем несчастье и закрывая глаза, пока сон окончательно не забирает меня.

— Время вставать, Оуин.

Я узнаю голос Мала, и вся боль последних часов накатывает разом.

Я жмурюсь еще сильнее.

— Вставай.

— Зачем? — шепчу я.

— Потому что твой дракон свирепствует и устраивает бардак в моем лагере. И в любом случае тебе пора доказать свою верность моим сомневающимся солдатам.

Я по-прежнему не двигаюсь.

Я слышу, как он делает шаг назад, но чувствую, что он продолжает смотреть на меня сверху вниз. Исходящее от него раздражение почти осязаемо.

— Та женщина, которую я знал, не стала бы тратить столько времени на жалость к себе.

— Я не та женщина, которую ты знал, — шиплю я.

Он словно обдумывает это в течение долгих секунд. Затем опускается рядом со мной на колени, ставит принесенный с собой фонарь, освещая цепи, которыми я скована, и начинает их распутывать — или, по крайней мере, перестраивать.

Мне хочется зарычать на него, чтобы он не смел ко мне прикасаться. Плюнуть ему в лицо. Ударить свободной ногой изо всех сил, какие только удастся собрать.

Но я слабая, глупая дура, потому что не делаю ничего из этого. Потому что все, на чем я могу сосредоточиться, — это на том, как бережно его руки возятся со мной, и на том, как невероятно все еще чувствовать его прикосновение после стольких времени.

Когда он заканчивает, мои руки по-прежнему связаны друг с другом — теперь уже за спиной, — но больше не прикованы к тяжелому блоку, который удерживал меня на месте. Он переходит к тому, чтобы освободить мою лодыжку от второго груза, державшего меня у земли.

Я могла бы встать и выйти в ночь на собственных ногах, если бы захотела. Он не говорит этого. Не говорит вообще ничего, лишь бросает на меня последний, многозначительный взгляд, прежде чем снова уйти.

Словно все, что будет дальше, зависит только от меня.

Но, как и все в нем — каждый выбор, который он якобы делал или предлагал в отношении меня, — это иллюзия.

Я слышу, как Сеска шипит и рычит где-то вдалеке. Чувствую ее мучения, пронзающие меня насквозь, от которых невозможно отмахнуться, как бы сильно я ни пыталась. А голосов вокруг достаточно, чтобы понять: нас удерживает в плену целая армия, так что я не могу просто ускользнуть и не оглядываться назад.

Мой единственный реальный выбор — противостоять дракону, как просил Малахи, или найти способ добраться до края обрыва и сброситься вниз.

Я очень долго колеблюсь между этими двумя вариантами.

С изнурительным усилием разгибаю свое ноющее тело, заставляю себя подняться и медленно выхожу наружу.

Я не знаю, сколько времени прошло с тех пор, как меня сюда привели, но, похоже, сейчас глубокая ночь. Шторм утих. Туч все еще хватает, звезд не видно, а каменистая почва блестит островками льда, делая каждый шаг опасным.

После того как я едва не поскальзываюсь в третий раз, я чувствую знакомое покалывание вокруг глаза — Сеска пытается поделиться со мной своим зрением.

Я останавливаюсь и отгораживаюсь от нее, мотая головой, чтобы отбиться.

Упрямая и глупая, может быть, но мне нужно это напоминание о том, что я способна идти по пути самостоятельно, каким бы скользким он ни был.

Мне не приходится идти далеко, доходя до места, где они ее держат — относительно большого углубления с гладким каменным полом, окруженного скоплениями тощих сосен. Вокруг нее стоят на страже десятки солдат, с обнаженным оружием и напряженными телами.

Хвост Сески приподнят, готовый хлестнуть по солдату, который пытается поправить одну из многочисленных цепей, сковывающих ее, но при виде меня она опускает его и замирает.

Мы смотрим друг на друга целую вечность.

Словно мы снова чужаки, и меня возвращает в тот момент, когда мы впервые по-настоящему встретились взглядами глубоко в лесу после того, как я освободила ее из Муренского лагеря, — к виду ее крови, стекающей в воду, сломанным крыльям и вздымающимся бокам. К дрожащему в моей руке мечу. К огню, пылающему у меня в груди.

Я подумываю о том, чтобы развернуться и побежать прямо сейчас, точно так же, как тогда.

Но я остаюсь на месте.

— Оставьте нас, — раздается голос. Ее голос, хотя я никогда раньше не слышала, чтобы он так звучал. Словно приказ самих небес, абсолютный и древний, и по реакции окружающих я понимаю, что она произнесла его так, чтобы услышали все присутствующие.

Некоторые солдаты бросаются в укрытие редких деревьев. Другие пятится назад, на их лицах идет борьба между благоговением и страхом. Несколько человек мешкают — то ли от шока, то ли по неведению.

От земли поднимается странный туман, клубясь вокруг нас, становясь все гуще, пока лагерь за его пределами полностью не исчезает. Это похоже на попадание в другое измерение — на божественную плоскость, наполненную бледным светом, тихую и мягкую по краям, а земля под моими ногами не твердая и не отсутствующая, а ровно настолько осязаемая, чтобы удерживать меня. Здесь только мы вдвоем, и на мгновение мне все равно, где мы находимся; я просто чувствую облегчение от того, что избавилась от груза чужих взглядов.

Затем я вспоминаю все то, что привело нас сюда, и гнев, поднимающийся во мне, оказывается настолько яростным и внезапным, что выталкивает слова наружу раньше, чем я успеваю подумать:

— Ты знала, что он жив.

Золотые глаза Сески долго смотрят на меня, не моргая. Непоколебимые. Ни о чем не жалеющие.

— Ты скрыла это от меня. Почему?

«Если бы ты знала, ты бы стала его искать».

Где-то глубоко под слоями ярости я понимаю ее невысказанный смысл: она пыталась защитить меня от него.

Но мне все равно. Я никогда не просила о защите. Я бы и не стала просить, если бы знала, что защита означает лишь ложь, манипуляции и то, что меня оставят в неведении.

— Я до чертиков устала от богов, их драконов и их игр, — говорю я, напряженным голосом, который вот-вот сорвется. — Я никогда не хотела во всем этом участвовать.

Я знаю.

— Так зачем ты пришла ко мне?

Потому что ты позвала.

Я качаю головой.

— Нет. Я не звала.

Образ Эмберфолла снова всплывает в моей памяти. Все горит. Рушится. Мое тело лежит в пламени, корчась от боли — но не физической.

Потому что что-то защитило меня.

— Ты спасла меня в ту ночь, верно? — Этот вопрос звучит как обвинение, мягкий и горький.

Она склоняет свою огромную голову, медленно и осознанно.

— Что ж, ты пришла слишком поздно, — тихо говорю я. — Ты спасла меня, но позволила погибнуть тысячам других. — Я бесполезно борюсь с цепями за спиной. — Тебе следовало дать мне умереть вместе с ними!

Она надолго замирает.

Воздух темнеет, туман сгущается, цепляясь за мое тело мокрым одеялом. Веки тяжелеют, заставляя меня моргнуть. Один, два, три раза, и вот я снова в Халвгейте, наблюдая, как пламя поднимается все выше и выше.

Но на этот раз я не лежу на земле.

Вместо этого я наблюдаю за пожаром откуда-то сверху, в то время как горе и беспомощность разрывают меня изнутри. Мне хочется спуститься, поискать свое тело среди руин, но я обнаруживаю, что не могу, как бы сильно ни старалась. Я кружусь и кувыркаюсь в темноте, то невесомая, то неожиданно тяжелая в следующий момент. Ни равновесия, ни центра. Ни начала, ни конца. Это ужасающее ощущение.

Вот каково это было для меня.

Еще одно тяжелое моргание, и я возвращаюсь в настоящее, судорожно хватая ртом более чистый воздух.

Дрожа, я спрашиваю:

— Как ты меня нашла?

Ты наконец закричала, и тогда я родилась.

Я совсем не помню, чтобы кричала ей.

Но что-то в блеске ее глаз говорит мне, что она не лжет.

«Я защитила тебя от пламени», — говорит она. — «Потом я нашла тебя среди пепла. Это было все, что я могла сделать. И я осталась бы рядом с тобой, когда ты брела сквозь пепелище после — но ты прогнала меня».

Я тоже не помню, чтобы прогоняла ее.

Впрочем, я мало что помню из того, что происходило сразу после той ночи; травма умеет сама решать, чему оставаться, а чему уходить, после чего она хоронит то, с чем не может смириться.

Мое горло сжимается.

— Зачем ты меня спасла? Даже после того, как я отреклась от тебя?

«Надежда».

Я отшатываюсь от этого слова. С цепями на запястьях, с кровью на руках и обломками всего мира, давящими со всех сторон, это звучит так, будто она издевается надо мной.

— Надежда? Какая во мне может быть надежда? — Я делаю яростный шаг к ней. — Посмотри на меня. Посмотри, кто я. Точно так же, как ты смотрела на меня в ту ночь на арене, когда я спросила, что ты видишь, заглянув в мою душу — ты помнишь, как смотрела на меня тогда? Помнишь, что ты сказала?

Туман клубится и сжимается вокруг нас. Мы по-прежнему изолированы, мир погружен в жуткую тишину, но очертания лагеря начинают проступать сквозь пелену.

«Никакого чистого пламени», — произносит она, глядя на меня сверху вниз своими древними, нечитаемыми глазами. — «Только угли».

— Именно. — Я едва могу выдавить из себя слова, пульс стучит в горле. — И что-то изменилось?

Долгое молчание.

«Нет».

Я коротко и пусто смеюсь.

— Тогда все бессмысленно. Мы бессмысленны.

Она ничего не отвечает.

— Скажи мне, что это не так.

На это она тоже ничего не говорит.

— Значит, с нами покончено. Боги, божественные огни, эта связь — все до единого. Я больше не хочу иметь со всем этим ничего общего. — Мой голос срывается, и я ненавижу себя за эту демонстрацию слабости. — Больше ничего общего с тобой.

Туман рассеивается разом, словно задутая свеча. Вместе с ним открывается толпа солдат, которые напирают вперед, перешептываясь и обмениваясь неуверенными взглядами, а некоторые уже тянутся к мечам.

Сеска игнорирует их всех, ее взгляд прикован только ко мне. Она выглядит так, будто собирается заговорить, и все мое тело напрягается при воспоминании о том божественном голосе, который она использовала ранее. Кажется, весь мир напрягается вместе со мной: каждая лошадь в лагере умолкает и замирает; ветер стихает до нуля; костры приникают к земле и начинают гореть слабее противоестественным образом.

Но что бы ни хотела сказать дракон, слушать это мне больше не интересно.

Я разворачиваюсь и бреду обратно к пещере, не оглядываясь.