Глава сорок вторая

Лихорадочный жар снова охватывает кожу, в голове опять пульсирует боль, но мне на это наплевать.

Я не могу провести в этой постели ни секунды больше.

Мне нужно встать. Мне нужно уйти. Мне нужно найти кого-нибудь и предупредить их: Малахи, очевидно, все еще держит во дворце шпионов, мы вступили в новую фазу этой темной, ужасной игры, в которую он играет — и, судя по всему, играет уже много лет.

Мои ноги дрожат, пока я покидаю комнату, а зрение грозит расплыться по краям при каждом резком повороте головы. Метка на пальце пульсирует в такт сердцебиению. Я сжимаю кулак, пытаясь спрятать ее от самой себя, и бреду дальше.

Судьба на моей стороне: мне не приходится долго блуждать в своем паническом, растрепанном состоянии, прежде чем я замечаю Рива, идущего по коридору. Вид его вызывает лавину эмоций — такой мощный, сумбурный поток, что мне приходится опереться рукой о стену, чтобы просто устоять на ногах.

Увидев меня, он срывается на бег и подхватывает меня за мгновение до того, как ноги окончательно отказывают.

— Ароуин, что ты делаешь? Я шел к тебе — один из слуг сказал, что ты упала в обморок.

— Да, я…

— Тогда почему ты встала с постели?

Я прижимаюсь к его груди, пытаясь перевести дыхание.

— Эй. Посмотри на меня. — Он осторожно обхватывает ладонями мой подбородок и поднимает мое лицо к своему. — Что происходит?

Мой голос звучит куда увереннее, чем я себя чувствую.

— Кто-то приходил в мою комнату, пока я спала. Когда я проснулась, кольца, которое ты дал мне, уже не было.

Он держит руки на моих плечах, поддерживая, но делает шаг назад, чтобы видеть меня целиком, явно всё еще пребывая в замешательстве.

Больше слов я из себя выдавить не могу, поэтому поднимаю перед ним сжатый кулак, показывая ему. Я слежу, как его взгляд перемещается с моего лица на руку, на сухую кровь, тонкой красной линией прочертившую костяшки. Выражение его лица меняется с растерянности на нечто гораздо более мрачное, черные кольца поглощают радужку, как чернила, капнувшие в воду.

Он бережно берет меня за запястье и удерживает его, разжимая мои пальцы. Его глаза находят свежевырезанную метку, и он замирает — та самая выученная неподвижность человека, который научился скрывать свою звериную сторону, когда это необходимо.

Но даже в своем полубессознательном состоянии я чувствую ярость, рябью проходящую прямо под поверхностью его кожи, когда он произносит низким, опасным голосом: — Я убью этого ублюдка.

Его тон пугает меня почти так же сильно, как кровь на моей коже.

Мгновением позже мы уже движемся, и он не говорит, куда мы идем. Он предлагает нести меня, но я отказываюсь; я чувствую себя увереннее рядом с ним, когда его рука крепко сжимает мою, даже несмотря на то что стены давят, а каждый коридор кажется уже, чем минуту назад.

Его глаза рыщут вокруг, пока мы идем, отмечая каждый дверной проем, каждую тень, каждого слугу, бросающего взгляд в нашу сторону. Наконец он замечает того, кого, по-видимому, искал: свою сестру. Она стоит с группой придворных в дальнем конце зала, переговариваясь тихими, быстрыми фразами. Как только она видит Рива, она умолкает.

Он даже не произносит ее имени. Достаточно одного взгляда, какого-то негласного понимания, промелькнувшего между ними. Она отпускает толпу парой коротких слов и направляется к нам, ее темные глаза полны вопросов.

Рив излагает последние несколько минут отрывистыми, точными фразами, ярость все еще извивается под его кожей, словно живое существо, которое опасно близко подобралось к выходу наружу.

— Значит, очистка, которую мы проводили после Праздника Солнечного Урожая, была недостаточно тщательной, — бормочет Кестрел. — У него до сих пор есть здесь свои люди. Кто-то из младших слуг, вероятно, за хорошую цену был подкуплен выполнять его приказы.

— Когда я узнаю, кто это был… — Глаза Рива становятся абсолютно черными, проклятие поднимается вместе с его гневом, прежде чем он успевает его подавить.

Я переплетаю свои пальцы с его еще крепче и даю твердое, заземляющее сжатие.

— Мы узнаем, — говорит Кестрел, понизив голос. Ее взгляд скользит вдоль коридора, высматривая любого, кто мог бы подслушать. — А пока я заберу ее в свои покои — туда, где я могу ручаться за каждого человека, имеющего доступ. И я выставлю собственных, самых доверенных стражей.

Он хмурится, сомневаясь.

— Я позабочусь об этом, — говорит ему сестра. — К тому же в твоем кабинете тебя ждут другие проблемы.

Рив все еще выглядит разрываемым противоречиями, когда поворачивается ко мне. Его рука поднимается к моему лицу, большой палец проводит по щеке так же, как перед тем, как он попрощался со мной в своей комнате. Медленно. Запоминая. Словно он опасается, что это может быть последний раз, когда ему удастся прикоснуться ко мне вот так.

— С Кестрел со мной все будет в порядке, — пытаюсь заверить я его. — Только не опаздывай на свидание, которое обещал. Мне действительно нужно кого-нибудь ударить после этой последней катастрофы.

Уголок его рта дергается. Это еще не улыбка. Но напряжение в челюсти вскоре немного спадает, и чернота в глазах отступает.

Отстранившись, он говорит сестре что-то на древнем языке их королевства — что-то мягкое и выверенное, от чего глаза Кестрел слегка расширяются, прежде чем она берет себя в руки и возвращает на место свою обычную маску. Она ничего не отвечает. Только кивает.

Он быстро, крепко целует меня, затем отпускает и уходит, не сказав больше ни слова.

Мне любопытно, что он сказал сестре, но я слишком рассеяна, чтобы спрашивать; метка на пальце снова горит, пульсируя глупо и неотступно. То же самое происходит и с той, старой, на моем запястье. Кожа вокруг нее становится неприятно горячей, и я не хочу даже пытаться осмыслить это сейчас.

Я жду, пока Рив исчезнет из виду, прежде чем позволить себе выдохнуть переполняющее меня отчаяние; все мое тело дрожит от усилий держаться. На глазах выступают слезы. Я быстро моргаю, прогоняя их.

Кестрел касается моего локтя, побуждая идти. Мы быстро идем по дворцу, минуя окна, через которые видны всполохи бури, чье приближение я чувствовала по ветру еще раньше. Теперь она в самом разгаре: потоки дождя хлещут по стеклу, небо цвета старого олова, молнии время от времени прорезают набухшие тучи белыми швами.

— Это не твоя вина, знаешь ли, — говорит Кестрел после долгого молчания.

Я не отвечаю.

— И сколько бы отметин ни было вырезано на твоей коже, ты не принадлежишь никому, кроме себя самой. Не забывай об этом.

Она ведет меня дальше, не убирая руки с моего локтя и оставаясь настороженной. Ее прикосновение легкое, подчеркнуто практичное, почти холодное — как и многие другие ее жесты. Но я чувствую благодарность за эту опору. Особенно когда гром за окном становится громче, а пульсация в голове старается вторить ему.

Мы почти дошли до цели, когда из-за угла вылетает фигура, двигаясь так быстро, что Кестрел в испуге заслоняет меня собой. Она быстро расслабляется, тихо чертыхаясь, когда мы обе понимаем, что это Брайар.

— Оуин. Вот ты где. — Брайар проталкивается мимо Кестрел ко мне, ее волосы растрепаны, глаза покраснели от слез, а облегчение столь очевидно и огромно, что у меня сжимается сердце. — Благодарение богам, — выдыхает она. — Я повсюду искала твою глупую задницу — услышала, что ты упала в обморок, но тебя не было ни в твоей комнате, ни у короля, я не знала, куда тебя унесли, и Сеска…

Я замираю.

— Что с Сеской?

Брайар медлит, оглядывая мое состояние. У меня такое чувство, будто она пытается решить, в состоянии ли я вынести еще порцию плохих новостей.

Я не в состоянии.

Но это не имеет значения.

— Брайар. Скажи мне. Сейчас же.

— Я… я ходила к ней сегодня утром, и она вела себя странно. Будто заболела или типа того.

Заболела.

Неужели именно поэтому я чувствовала себя так раньше?

— Она не разговаривала со мной, — продолжает Брайар. — Она все время ходила кругами по двору, улетала, а потом возвращалась. Я пыталась следовать за ней, но в последний раз, когда она взлетела… она улетела слишком далеко. Я потеряла ее из виду, а она до сих пор не вернулась.

Хватка Кестрел на моей руке становится крепче.

Я смотрю на ближайшее окно, залитое дождем, и снова пытаюсь дотянуться до Сески через нашу связь. На этот раз не осторожно и ощупывающе, а отчаянно, когтями, вкладывая каждый осколок концентрации в этот порыв, уходящий в темноту в надежде зацепиться хоть за что-то, хоть за какой-то знак.

На мгновение — ничего.

А потом…

Боль.

Сначала слабая. Просто колющее давление под ребрами. Затем она разливается шире, челюсть с зазубренными зубами разевается, а потом смыкается на моем сердце с такой яростью, что меня почти сгибает пополам.

— Я должна добраться до нее, — слышу я собственный голос.

Рука Кестрел превращается в стальной капкан. — Я пошлю других на поиски дракона. Сейчас нам нужно доставить тебя в безопасное место, и ты должна там оставаться.

Ответ вырывается из меня, первобытный и ощетинившийся. — Я не в безопасности, если Сеска не в безопасности. А теперь убери от меня свои руки.

Ее голос звучит так же дико.

— Не будь идиоткой.

Я вырываюсь из ее хватки с силой, которая не кажется полностью моей, даже когда где-то глубоко в моих мыслях крошечный голосок задается вопросом: а не права ли она, называя меня идиоткой?

Затем через связь накатывает паника, более разрушительная, чем сама боль.

«Она нуждается во мне», — шепчу я, и в голове не остается ничего, кроме этой мысли, и все прочие чувства разлетаются, уступая место отчаянному порыву бежать.

Кестрел снова пытается схватить меня.

Я ныряю под ее руку, разворачиваюсь и перехожу на спринт.

Дворец проносится мимо размытым пятном. Я двигаюсь со скоростью, которой не должна, не могла бы обладать сама по себе, — отчаянной, божественной и едва управляемой. Я замедляюсь лишь потому, что плохо знаю это крыло и не уверена, где ближайший выход.

На миг мелькает мысль: просто выбить окно и вылететь сквозь разбитое стекло, падая вниз, не сбавляя шага. Мне плевать, будет ли больно.

Мне плевать на все, кроме желания добраться туда, где сейчас Сеска.

Но какой-то последний осколок человеческого разума останавливает меня. Вместо этого я нахожу лестницу, преодолевая ее по несколько ступеней за раз, и врываюсь в широкий, величественный вестибюль внизу.

— Остановите ее! — слышу я крик Кестрел откуда-то далеко позади и сверху.

Стражники, выстроившиеся в зале, выглядят растерянными, но подчиняются приказу, сходясь ко мне с обеих сторон.

Первый, кто добирается до меня, принимает на себя всю мощь той первобытной твари, в которую я превратилась, — я успеваю ударить его с такой силой, что он отлетает в дальнюю стену, прежде чем у меня появляется шанс взять себя в руки.

Как только я перевожу взгляд с него, двое других уже тянутся ко мне.

Первый промахивается, когда я резко ухожу вправо. Пробегая мимо, я вонзаю кулак ему в живот и отшвыриваю, оставляя на полу, куда он падает, тонкую трещину. Второй начинает медлить, передумывая, его глаза расширены — но его рука все еще вытянута, все еще пытается преградить мне путь.

Моя рука действует без мысли, хватая и ломая кость, словно это не больше, чем сухая ветка.

Агонизирующий крик, вырвавшийся из груди стражника, вызывает у меня тошноту, но я не останавливаюсь.

Потому что двери прямо передо мной.

А Сеска где-то за ними.

— Оуин! Остановись! — голос Брайар звучит надорванно и едва узнаваемо из-за гула в моих ушах.

Я не оборачиваюсь.

Не знаю, как ей удается оказаться передо мной. Но она стоит в дверях с поднятой рукой, и все ее тело дрожит.

— Ты не можешь уйти. — Ее взгляд на мгновение падает на стонущих от боли стражников, а затем снова возвращается к моему лицу. — Ты не можешь. Ты мыслишь неясно. С тобой что-то не так.

Не так.

«Нет. Со мной все так. Неправильность исходит не от меня, а откуда-то вдалеке. Оттуда, куда мне нужно попасть. Сейчас же».

— Уйди с ее пути, — голос Кестрел доносится из-за моей спины, тихий и острый, как лезвие. — Если не хочешь, чтобы она сделала с тобой то же, что с ними. Или хуже.

Брайар качает головой.

— Я не сдвинусь.

Боль через связь достигает пика. Зрение на мгновение ослепительно вспыхивает белым.

— Она теряет себя, — снова Кестрел, ее резкий голос теперь срывается, сквозь трещины просачивается отчаяние. — Это связь. Они сделали что-то с ее драконом, и это делает ее больной, это сводит ее с ума. Пытаясь остановить ее, вы только делаете хуже для всех — включая ее саму.

Они сделали что-то с ее драконом.

Почему я все еще стою здесь?

— Мы не можем просто позволить ей уйти! — кричит Брайар. — Это же явно ловушка!

Я слышу слово «ловушка», и мой мир сужается до него, пока все, о чем я могу думать, — это Сеска со связанными крыльями, с потускневшими золотыми глазами, с телом, закованным в тяжелые цепи.

— Брайар, — говорю я голосом, который звучит не как мой. — Отойди. Сейчас же.

Она не двигается.

В кончиках моих пальцев вспыхивает резкое, внезапное давление, тяжесть, которой нужно найти выход. Я протягиваю руку, намереваясь лишь оттолкнуть Брайар в сторону. Она издает ужасный, задавленный звук, когда я это делаю, и давление в пальцах сменяется странным покалыванием.

Я смотрю на них.

Когти.

Драконьи когти, темные, изогнутые, с которых капает кровь моего лучшего друга.

Они втягиваются, прячась под обычные ногти прямо на моих глазах, но вред уже причинен: Брайар на полу, одна рука сильно прижата к животу, алая кровь просачивается сквозь пальцы, она хватает ртом воздух, лицо белое от шока.

Все вокруг меркнет на секунду, а затем снова обрушивается с такой пугающей ясностью, что становится больно. Но эта ясность кажется не моей. Она не фокусируется на том, на чем я хотела бы; она осознает только створки дверей передо мной.

Я распахиваю их и бросаюсь в охваченный бурей день.

Я больше даже не смотрю, куда иду. Я просто бегу с той же заемной скоростью, что и раньше, подпитываемая связью; паника Сески и моя собственная сливаются в нечто, влекущее меня вперед, миля за милей.

Десять миль, двадцать, может, больше. Я теряю счет расстоянию. Дворец остается позади, затем поля за ним, затем поля сменяются темной лесополосой, и я ныряю в эту темноту, не замедляясь. Моя божественная скорость проносит меня сквозь заросли, через корни, через мелкие ручьи, бурые и пенящиеся от дождевых потоков. Я не спотыкаюсь, не устаю, я не делаю ничего, кроме как следую за натянутой до предела нитью муки между мной и моим драконом.

Она становится сильнее.

Она приближается, или я приближаюсь. Или мы сходимся вместе, направляясь к какой-то точке в серой тьме между нами, и я почти, почти…

Что-то сбивает меня сзади.

Затем удар слева.

Потом что-то прижимают к моему лицу, а руки с силой заламывают за спину.

Я сражаюсь, кричу и сопротивляюсь еще яростнее, даже когда мои колени начинают подгибаться. Но нападавших слишком много, а то, что прижали к моему лицу, пахнет холодным железом и горькими травами, и этот запах растворяет все мои мысли — даже божественные, первобытные.

Я обмякаю, щекой встречаясь с влажной землей. Ткань на лице немного сползает. Клочки штормового света просачиваются в мое поле зрения, только чтобы погаснуть, пока сознание ускользает.

Последнее, что я осознаю, — это рык Сески. Не через связь, а в реальности, где-то далеко. Я не знаю, мои ли это слова звучат у меня в голове или ее. Знаю только, что они тихие. Сломанные. Побежденные.

Прости, что я не смогла до тебя добраться.

Затем тьма возвращается, и на этот раз — навсегда.