Глава сорок первая

— Ты теперь понимаешь? — Голос Рива звучит странно отстраненно. — Ты уже связана с другим.

Я отступаю от него, шаря рукой в поисках хоть какой-то надежной опоры. Мой бедра сталкиваются с его письменным столом, дрожащая ладонь несколько раз соскальзывает, прежде чем мне наконец удается ухватиться за край.

— О-он… мертв, — заикаюсь я, прижимая подбородок к груди и зажмуриваясь, чтобы справиться с плывущей перед глазами комнатой и подступающей тошнотой. — Так что это не имеет значения.

— Боюсь, что имеет, Ароуин.

Когда желудок наконец перестает делать кульбиты, я поднимаю голову и смотрю на него. Он не сдвинулся с места у гардероба. На его лице отражается борьба; он делает движение вперед, но тут же замирает — словно не уверен, сократит ли это расстояние между нами или только все испортит.

Я, впрочем, тоже не уверена.

Я перевожу взгляд на письмо, разворачиваю его и пробегаю глазами первые строки:

Благодарю за то, что сохранили в безопасности мою связанную. Я сочту это вкладом в уплату всего долга, который Мурен имеет перед мной и моим королевством.

К сожалению, вам предстоит выплатить еще очень многое.

И в отличие от моей предшественницы, я предпочитаю улаживать долги куда более лично.

Сам смысл слов доходит до меня не сразу, но почерк, которым они выведены — безупречно аккуратные, мелкие и слегка наклоненные буквы…

Это выглядит как почерк Мала.

Боги, это чертовски похоже на его почерк.

Тот самый почерк, по которому я сходила с ума в юности и глупости, когда он каждый день писал письма и оставлял их в ящике для цветов под окном моей спальни, хотя мы жили всего лишь через дорогу друг от друга. Письма, говорил он, куда романтичнее, и он вечно вытворял подобные глупости. Засушивал лепестки между сложенными страницами, окроплял пергамент моим любимым ароматом ванили и корицы. Вся та забота, нежность и обещания, вложенные в эти послания…

Неужели все это было ложью?

Обманом?

Я касаюсь метки на своем левом запястье, проваливаясь в воспоминания о том, как он выжигал ее на моей коже. Мы сделали это тайком, в комнате при свечах над таверной на окраине Халвгейта, а единственным свидетелем был странствующий клирик, утверждавший, что имеет на это духовное право.

Я отчетливо помню, как Мал крепко держал меня за руку, пока выводил знак странным, тонким инструментом — чем-то средним между пером и клинком, кончик которого жжелся, когда скользил по моему телу.

Даже сейчас я помню то изумление, с которым смотрела на мягкое свечение, распускающееся под кожей и согревающее любую боль. Восторг, трепетавший во мне, когда точно такое же сияние озарило его кожу, его метку, пока он произносил над нами прекрасные слова. Слова, которых я не понимала, но которые, как я думала, были просто клятвами на дральском языке.

Все это было частью древней традиции его королевства, говорил он мне. Его мать и отец якобы обладали таким же доказательством преданности друг другу — и я поверила ему, потому что никогда не видела никого из его родни. Все они погибли от рук солдат Мейры, когда бежали с севера.

Неужели они бежали по политическим причинам?

Действительно ли Малахи имел права на Дральский трон?

Насколько же огромна и запутана эта паутина лжи?

Позыв к рвоте снова скручивает меня изнутри, сильнее прежнего.

— Этого не может быть. — Мой голос звучит чужой. Словно я — кто-то другой, кто вовсе не здесь и не проживает этот момент, потому что такого просто не может быть. — Он не сделал бы этого, не сказав мне. Он не стал бы наносить эту метку на мое тело. Он не хочет меня использовать — он любил меня. Ты ошибаешься.

Рив ничего на это не отвечает. Он просто медленно поворачивается обратно к шкафу и продолжает одеваться, совершая привычные механические движения. Пытаясь сохранить спокойствие, удержать свой обычный стоический и невозмутимый вид.

Я понимаю его.

Я обычно поступаю точно так же, когда мир начинает крениться; шаг за шагом, до самого конца дороги, даже если эта дорога рушится и охвачена пламенем.

Но по какой-то причине эта попытка сделать вид, что всё в порядке, приводит меня в ярость.

Мне надоело притворяться, что всё хорошо, когда каждый новый час приносит с собой очередную порцию свежего кошмара.

— Ты лжешь. — Я складываю письмо снова и снова, мои руки дрожат, пока я делаю один тугой, злой сгиб за другим, словно могу сделать его таким маленьким, чтобы оно больше не могло причинить мне вред. — Ты лжец, Рив Каллахан. Ты всегда им был, и сейчас ты врешь. Это какая-то безумная схема, которую ты придумал, и я не собираюсь…

Он останавливается посреди застегивания рубашки и смотрит на меня — его взгляд ровный, терпеливый и невыносимо лишенный той озорной хитрости, которую мне так хочется в нем отыскать.

Я знаю, что он не врет.

Я все равно качаю головой, с трудом сглатывая ком.

— Я на это не куплюсь.

Я не знаю, куда иду — я до сих пор в чертовой ночной одежде, — но мне все равно; я бросаюсь к двери, внезапно почувствовав отчаянное желание оказаться где угодно, только не здесь, и делать что угодно, лишь бы не принимать ни единой частички этой новой ужасной правды.

Рив двигается быстрее, преграждая мне путь.

— Уйди с дороги, — рычу я.

Его невозмутимое выражение лица не меняется.

Гнев растет во мне, заполняя каждый дюйм, и я замахиваюсь, чтобы ударить его по лицу, прежде чем успеваю осознать это. Это истощенная, слабая попытка. Он легко перехватывает мой кулак и отводит его в сторону.

— Пусти меня!

Он лишь перехватывает мою вторую руку, полностью лишая меня возможности двигаться.

— Пусти!

— Нет. По крайней мере, пока ты не пообещаешь мне, что не убежишь творить глупости.

— Какие глупости? Что я вообще могу сделать? — Мой голос трескается, и мне кажется, что моему сердцу грозит та же участь — оно раскалывается на острые осколки, вызывая жуткую колющую боль в груди. — Что я вообще должна с этим делать?

Хватка Рива смягчается, он ослабляет ее и притягивает меня к себе, вместо того чтобы держать на расстоянии. И мне хочется остаться там. О, как сильно мне хочется просто остаться там, зарывшись лицом в его грудь и больше никогда не поднимать голову.

Но я не могу.

— Как давно ты знаешь? — спрашиваю я, и мой голос все еще срывается на кончиках слов.

— Я же говорил… до этого у меня были лишь подозрения.

— И ты не подумал, что я должна была знать об этих подозрениях?

— Ароуин…

— Никаких больше секретов, ты же сам сказал.

— Я отстраняюсь, заставляя себя посмотреть ему в глаза. — Это чертовски похоже на секрет, Рив.

Он вздыхает.

— Я хотел убедиться, прежде чем что-то говорить. Я не собирался подвергать тебя этому испытанию, если для этого не было причин.

Я делаю шаг назад, сжав кулаки, ногти впиваются в ладони — ровно настолько, чтобы боль помогала оставаться здесь и сейчас.

— Я пытался защитить тебя, — говорит он.

— Я могу позаботиться о себе сама.

— Я знаю, что можешь.

— Мне не нужна защита.

— Дело совсем не в этом.

Он выглядит так, будто собирается сказать что-то еще, но в этот момент раздается стук в дверь. Рив напрягается при этом звуке, но не отзывается, не сводя с меня глаз.

Тот, кто стоит по ту сторону двери, настроен крайне решительно.

Когда стук перерастает в неистовое громыхание, Рив тихо ругается сквозь зубы и наконец бросает, что будет на месте с минуты на минуту.

Снова переведя внимание на меня, он говорит: — У меня есть дела, которые нельзя откладывать. Но мы скоро продолжим этот разговор.

— Я не хочу разговаривать.

— Тогда я просто позволю тебе поколотить меня еще немного, если от этого тебе станет легче.

Как ни странно… может быть.

— В таком случае решено. Считай это свиданием.

Я знаю, что он пытается выбить из меня улыбку, но я не могу заставить себя подарить ее ему.

Он сокращает расстояние между нами, протягивая руку, чтобы коснуться моей щеки. Его прикосновение задерживается, тяжелое и полное неопределенности, даже когда он произносит:

— Мы во всем разберемся. Клянусь.

Я понятия не имею, как мы вообще можем в этом разобраться. Но у меня также нет сил спорить, поэтому я слегка киваю и позволяю ему уйти, в каком-то оцепенении отступая в сторону, пока он заканчивает приготовления.

Он целует меня на прощание, замирая с рукой на дверной ручке лишь на секунду, чтобы оглянуться через плечо и бросить:

— Поешь. Отдохни. Я вернусь так скоро, как только смогу.

Я снова едва заметно киваю.

Когда он уходит, комната кажется пустой и неправильной.

Я быстро понимаю, что не могу здесь оставаться. Слишком тяжело находиться в окружении его запаха, его раскрытых на столе книг, его очков для чтения, все еще аккуратно сложенных рядом с подносом для завтрака. Слишком тяжело смотреть на кровать, в которой мы так мирно спали, и вспоминать, как я проснулась такой согретой, такой счастливой и такой…

Влюбленной.

Не могу придумать времени или ситуации хуже для осознания этого факта, но отрицать его я больше не в силах.

Я пришла сюда, чтобы уничтожить его, а вместо этого влюбилась.

Я поняла это в тот самый момент, когда проснулась и увидела его в лучах утреннего солнца. Это ощущение умиротворения, проникающее в каждую клеточку моего существа… это была моя окончательная капитуляция. Какая-то часть меня, кажется, знала об этом задолго до сегодняшнего утра, просто я не была готова признать, как сильно изменилась и как сильно заблуждалась на его счет. Какая-то часть меня тоже боялась, понимая, какие осложнения возникнут, если мы поддадимся растущим друг к другу чувствам.

Но даже в самых жутких видениях нашего будущего я не могла предвидеть осложнение в виде письма, которое я теперь сжимаю в руке.

Я достаю одежду из запасов, которые начала собирать в одном из шкафов Рива, быстро одеваюсь и в спешке покидаю комнату, пытаясь убежать от собственных мыслей.

Я не хочу оставаться с этими мыслями наедине, когда они все-таки настигнут меня, поэтому направляюсь к комнате Брайар. Я держу голову высоко и избегаю зрительного контакта со всеми, кто попадается на пути, твердо решив не позволить им увидеть, как близка я к тому, чтобы рассыпаться на кусочки.

Брайар в ее комнате нет. Я проверяю библиотеку, нашу любимую залитую солнцем гостиную и еще несколько мест, но все безрезультатно. Заставляя себя сохранять самообладание, я выхожу на лужайку, где практиковалась в магии, надеясь найти ее там — балующую Сеску новыми лакомствами. Сейчас я бы даже обрадовалась появлению Кестрел.

Лужайка пуста.

В голове стучит, пока я смотрю на траву, изгибающуюся и извивающуюся под порывами ветра, который с каждой секундой становится все сильнее, возвещая о приближении бури. Убирая с лица хлещущие волосы, я вглядываюсь в серое небо в поисках знакомого силуэта своего дракона.

Сески нигде не видно.

Я пытаюсь достучаться до нее через нашу связь, посылая мысль за мыслью, но…

Ничего.

Боль в голове усиливается. Вскоре она перекидывается на грудь, сжимаясь тисками вокруг моего сердца, и все мое тело охватывает лихорадочная дрожь.

Шок, говорю я себе.

Вся та череда дурных новостей, что мне пришлось пережить, наконец настигла меня. Я исчерпала предел того, что способна вынести психика, так что вполне логично, что под этим грузом начинает ломаться и тело.

Однако к тому моменту, когда я возвращаюсь внутрь замка, я уже едва могу держаться на ногах — и начинаю бояться, что со мной происходит что-то еще. Что-то выходящее за рамки шока и истощения. Я не могу этого объяснить. Я знаю лишь то, что дышать становится все труднее и труднее.

Я спотыкаюсь, преодолевая сколько хватает сил коридоры дворца, часто останавливаясь, чтобы поймать равновесие. Стены и проходы искривляются и уходят вдаль, и каждая точка, к которой я пытаюсь добраться, при моем приближении отодвигается еще дальше. Когда зрение начинает отказывать, в самом конце коридора я замечаю какую-то фигуру. Разглядеть, кто это, я не могу, но все равно пытаюсь окликнуть незнакомца.

Помогите.

Вряд ли это слово действительно слетело с моих губ. Но я чувствую, как медленно оседаю на пол, и это привлекает ее внимание.

— Леди Ароуин!

Я на полу. Холодный мрамор под щекой. Шаги, грохочущие все ближе. Руки, лихорадочно шарящие по моему телу в поисках травм.

Еще шаги.

Еще голоса.

Множество рук, и вот меня уже поднимают в воздух.

Я моргаю, и каким-то образом оказываюсь в своей комнате, а над моим ложем склонились расплывчатые силуэты, переговариваясь приглушенными, торопливыми голосами.

— Сообщите королю, — слышу я чей-то голос.

«Не надо», — пытаюсь ответить я. У него и без того хватает забот.

Но, опять же, мне кажется, что мои слова так и не срываются с губ. И сколько бы раз я ни пыталась сказать им, что со мной все в порядке, толку от этого нет. Я заперта в теле, которое становится все больше похоже на склеп — безмолвное, холодное и неподвижное, — и вскоре саван темноты накрывает меня с пугающей, неотвратимой окончательностью.

Я не знаю, сколько времени я пролежала в этом гробу из темноты, прежде чем мне снова удается открыть глаза и увидеть бледный, водянистый свет, просачивающийся сквозь занавески. Это длится всего пару секунд, прежде чем тьма вновь наступает и поглощает меня.

Снова и снова я пытаюсь пробиться обратно к свету.

«Я все еще здесь», — шепчу я каждый раз, когда мне удается заставить губы сложить эти слова. Упрямое приветствие Ожога возвращается ко мне именно тогда, когда оно нужнее всего, напоминая: пока я могу сделать еще один вдох, пока могу открыть глаза еще хоть раз, я еще не мертва, а значит, могу продолжать путь.

Все еще здесь, все еще здесь, все еще здесь.

И в конце концов я остаюсь здесь по-настоящему.

Сознание просачивается капля за каплей. Глаза открываются и остаются открытыми. Мое тело кажется чужим и далеким, но я хотя бы чувствую его. И первое, что привлекает мое внимание — острая, колющая боль на одном из пальцев. На том самом, что носил кольцо, подаренное Ривом в мое первое утро во дворце.

Я поднимаю руку, моргая до тех пор, пока взгляд не фокусируется.

Кольца нет.

По пальцу и ладони вьется запекшаяся струйка крови, а на шелковых простынях рассыпались мелкие капли. А вместо рубинового камня короля красуется свежо вырезанная метка: круг с шестью заостренными лучами, расходящимися наружу.

Я резко сажусь на постели, едва не потеряв равновесие и не свалившись на пол. Ужас перехватывает дыхание и на мгновение останавливает сердце, по мере того как до моего разума доходит истинный смысл этого нового знака.

Кто-то сделал это со мной, пока я спала.

Что еще они со мной сделали?

Как я могла сквозь это проспать?

Мне хочется закричать. Содрать эту метку и всю кожу вокруг нее, пока не останется ничего, на что кто-либо мог бы заявить свои права. Но мне удается сохранить самообладание, сделать один глубокий вдох, а затем второй, прижимая ладони к глазам, пока этот порыв не отступает.

И тут я замечаю то, что стоит на прикроватной тумбочке.

Букет цветов, по большей части состоящий из синей вербены.

Тех самых цветов, которыми я планировала украсить все вокруг в день своей свадьбы.