Глава тридцать седьмая

Сначала меня захлестывает шок — холодный, дезориентирующий прилив, который накатывает после того, как наконец решаешься нырнуть. Ощущение падения на свое место, кувырка, полной потери ориентации в пространстве.

Это проходит быстро.

Я обвиваю руками его шею и затягиваю его в поцелуй еще глубже. Он стонет мне в губы и подхватывает меня, обхватывая моими ногами его талию и втискивая в ближайшую стену, прижимая к ней с головокружительной силой. Жар и желание переполняют меня, мне кажется, что я лечу и никогда, вообще никогда не хочу возвращаться с этой высоты.

Я оглушена, когда он с очевидным усилием отрывает свои губы от моих.

— Я больше не хочу притворяться с тобой, — хрипит он. — Не могу. Если ты не хочешь…

— Я не притворяюсь, — отвечаю я так же сбивчиво.

Я не осознаю этого, пока не произношу вслух, но это чистая правда. Я устала пытаться себя обмануть. Я все еще не до конца доверяю этому чувству, растущему между нами, но мне хочется доверять.

Отчаянно хочется.

Он изучает меня какое-то мгновение, словно пытаясь убедиться, что я не лгу. Что бы он ни увидел, это его убеждает, потому что он не теряет ни секунды и переносит меня к кровати, укладывая на гору подушек у изголовья.

Он забирается следом, заключая меня в ловушку своим телом и опуская губы на мои.

Сначала поцелуи получаются медленными. Дразнящие легкие прикосновения, каждое мягкое касание посылает новую волну электричества, пронизывающую меня насквозь. Но это быстро перерастает в ненасытное поглощение — в хаотичное сплетение языков, пока я зарываю пальцы в его волосы и прижимаю ноги к его бедрам, удерживая его так же крепко, как он удерживает меня внизу, пока мы не превращаемся в единое, задыхающееся существо без четкого начала и конца, где каждый пытается поцеловать другого сильнее.

Проходят минуты, прежде чем мы отстраняемся, чтобы вдохнуть воздуха.

Стучащее сердце бьется в груди, я опускаюсь обратно на подушки, закрывая глаза и восстанавливая дыхание.

Он наклоняется, прижимаясь ко мне так, что наши тела соприкасаются почти во всех точках. Мое бедро лежит между его ногами, чувствуя его твердую, плотную плоть, которая пульсирует; каждое подергивание отзывается внутри меня новой упоительной дрожью. Он не ложится на меня всем весом, но это всё равно создает пьянящее ощущение плена — одновременно опасного, но безопасного и теплого под его тяжестью.

Легкая улыбка касается моих губ.

— Это определенно похоже на попытку завоевать меня и заявить на меня права.

Он зарывается лицом мне в изгиб шеи, на мгновение вдыхая мой запах, прежде чем ответить.

— Оказывается, у моего самообладания есть предел. Но поверь мне, когда я говорю, что сейчас задействую все запасы, которые у меня есть.

— Я тоже, — произношу я.

Это скорее тихое признание самой себе, чем ему, но его губы в ответ прижимаются к пульсирующей жилке на моей горле. Трепещущий вдох вырывается у меня помимо воли.

Он снова поднимает взгляд на мое лицо. Он не сводит с меня глаз даже тогда, когда его рот опускается на округлость моих грудей, дразня затвердевшие бугорки сквозь ткань поданной им рубашки; даже когда его поцелуи спускаются ниже, замирая чуть ниже пупка, в то время как его руки скользят по моим бедрам, с властным, собственническим нажимом сжимая заднюю сторону моих ног.

Каждое прикосновение, каждый вкус, каждое его движение… он следит за моей реакцией на все это с такой интенсивностью, которая лишь усиливает эти реакции.

Я извиваюсь и трепещу от желания, от предвкушения, от потребности, а его глаза сияют смесью страсти и лукавого озорства, когда он опускает голову еще ниже, находя голый участок кожи прямо под подолом моей рубашки. Его пальцы играют с краем ткани, пока он продолжает целовать меня.

Моя спина выгибается. Одна из его рук скользит под нее, притягивая мое ноющее нутро мучительно близко к его рту — и тут он, кажется, спохватывается. Он издает еще одно тихое ругательство, но вместо того, чтобы поддаться бушующему между нами голоду, на этот раз он просто приникает головой ко мне и замирает.

— Это… пожалуй, не лучшая идея, — произносит он.

— Еще одно утверждение, в котором мы расходимся во мнениях, — выдыхаю я.

Он тихо смеется. Этот звук лишь сильнее распаляет меня; я не помню, когда в последний раз была так близка к тому, чтобы потерять голову из-за мужчины.

— Я не хочу делать то, о чем мы потом пожалеем, — говорит он, оставляя последний затяжной поцелуй на внутренней стороне моего бедра, прежде чем отстраниться.

Я заставляю себя сделать глубокий, рациональный вдох.

— Я защищена, если тебя беспокоит именно это. Корень сильфана. Я никогда не пропускаю дозу.

— Дело не в этом. Хотя это приятно слышать. — Его взгляд на мгновение затуманивается от раздумий, прежде чем он обвивает рукой мою талию, подтягивая меня к себе и переворачиваясь на бок.

В итоге мы оказываемся лицом друг к другу, больше не соприкасаясь — за исключением руки, которую он держит у меня на талии, — но все еще слишком близко, чтобы я могла здраво мыслить.

— Это и была та пытка, которую ты изначально спланировал для меня, когда впервые притащил в свой город? — бормочу я. — Заставить меня желать тебя лишь для того, чтобы в конце концов отказать? Если так, то это была долгая и жестокая игра, и ты куда больший безумный ублюдок, чем я о тебе думала.

— Уверяю тебя, ничего из этого не планировалось. К тому же ты и так успешно разрушила все планы, которые у меня были на твой счет.

— Зачем же ты тогда меня мучаешь?

Он еще с минуту молчит.

— Ранее ты спрашивала о магии, которую почувствовала в моем кабинете. Тебе нужно знать о ней кое-что еще.

— Что именно?

— Что сильные эмоции порой могут вызывать ее помимо моей воли. И то, что произошло там… я не до конца это контролировал. После всего, что случилось сегодня ночью, а потом… это были слова Селвика о том, что наши враги откроют на тебя жестокую охоту. — Он закрывает глаза и делает глубокий вдох, словно все еще борется за самообладание даже сейчас. — Мысль о том, что кто-то сможет забрать тебя у меня, сделала со мной… кое-что. — Еще один глубокий вдох. — Ты делаешь со мной что-то. С чем мне никогда раньше по-настоящему не приходилось сталкиваться.

Мое сердце вдруг начинает стучать так яростно, что за его грохотом я не слышу собственных мыслей, из-за чего мне трудно сформулировать внятный ответ.

— И пока я не научусь держать это под лучшим контролем, — говорит он, — пожалуй, будет безопаснее, если мы не станем торопить события. По крайней мере, сегодня ночью. Потому что я не уверен, что смогу сдержать более звериные, непредсказуемые части себя.

Я пытаюсь кивнуть — показать ему, что понимаю, — но сомневаюсь, что мое движение хоть как-то заметно. Мое сердце все еще стучит слишком громко, а голова идет кругом от его недавнего признания.

Ты делаешь со мной что-то.

— Посмотри на меня, — шепчет он, и я заставляю себя подчиниться, хотя не уверена, что смотреть ему в глаза безопаснее — это точно никак не утихает желание, выжигающее мое нутро изнутри.

— В любом случае, я хочу распробовать тебя в первый раз как следует, — продолжает он. — Заслужить тебя. Будут и другие ночи, чтобы отбросить все сдерживающие рамки, если ты сама этого захочешь.

При этой мысли я с трудом сглатываю слюну.

— Какая самоуверенность — полагать, будто будут другие ночи.

— Я готов поставить на это.

Еще одна волна жара прокатывается по моему телу.

— Ты не можешь быть в этом уверен.

— Но я уверен. — Он подается ближе, позволяя своим губам коснуться моего уха при этих словах, и мне стоит невероятных усилий не забраться на него сверху и не отбросить последние остатки здравого смысла.

Так что да.

Он приводит веский аргумент.

И он прекрасно это понимает, судя по легкой усмешке, промелькнувшей на его лице.

— Невыносимый мужчина, — бормочу я.

— Невыносимая женщина, — отвечает он, а затем снова целует меня — мягче, сдержаннее, чем прежде, но я нахожусь так близко к краю, что это всё равно ощущается как пытка.

— Ты должен перестать целовать меня, если не собираешься доводить дело до конца, — жалуюсь я. — Это жестоко. Это… — я умолкаю, прикусив губу, все еще не желая признаваться — по крайней мере вслух, — как сильно я его хочу.

— Что ж, за мной действительно репутация жестокого человека, — говорит он, а его большой палец очерчивает место, которое я только что прикусила.

— Да. Это так.

Его пальцы отрываются от моих губ и скользят ниже, сжимая мое горло. Хватка легкая, но я чувствую напряжение, затаившееся в его мышцах, то желание, с которым он борется, чтобы взять надо мной более властный, собственнический контроль, будь прокляты все последствия.

Я понимаю его нерешительность.

Его доводы.

Но от этого я не хочу его меньше.

Он, должно быть, видит это пламя желания на моем лице, потому что качает головой, словно пытаясь убедиться, что не поддастся ему.

— И тем не менее, я никак не могу заставить себя быть жестоким с тобой, — бормочет он. — Никогда с тобой.

— Одно твое прикосновение — уже жестокость, — сообщаю я между прерывистыми попытками вдохнуть.

— Сомневаюсь, что ты так подумаешь, когда я с тобой закончу.

— Закончишь?

— М-м.

— Но ты же сказал…

— Что не доверяю себе. Так что нам придется сосредоточиться исключительно на тебе.

Прежде чем я успеваю вымолвить хотя бы слог в ответ, он меняет наше положение: садится, прислоняясь спиной к изголовью и прижимая мою спину к своей груди.

Его рука снова охватывает мое горло, наклоняя мое ухо ближе к его губам, когда он шепчет:

— Раздвинь ноги для меня.

Эти слова поначалу приводят меня в такое замешательство, что я не могу сдвинуться с места.

— Делай, что тебе говорят, — произносит он. — Хотя бы этот один раз. — Он подкрепляет приказ легким покусыванием мочки моего уха, и моя реакция оказывается автоматической — мои бедра раздвигаются, каждый дюйм моего тела распахивается, внезапно готовый впустить его.

— Вот умница, — хвалит он. — А теперь расслабься.

«Расслабься» — это далеко не первое слово, которое приходит на ум, когда его другая рука скользит между моими ногами.

Как я могу расслабиться, когда его прикосновение настолько трепетно, безупречно и совершенно не похоже ни на что из того, чего я когда-либо от него ожидала?

Я не думала, что он не торопясь обследует каждый дюйм чувствительной кожи, что будет так полностью поглощен моим телом и тем, что он с ним вытворяет. Невозможно унять дрожь под этим очевидным, неоспоримым безумием, с которым он сейчас сосредоточен на мне.

Я все равно закрываю глаза и изо всех сил пытаюсь это сделать.

Расслабиться мне не удается, но вскоре я действительно таю в его объятиях, доверяя его руке дирижировать нарастающей симфонией наслаждения, концентрируясь лишь на его прикосновении, которое проскальзывает под тонкое белье — последнюю преграду между его кончиками пальцев и моим явным, всеобъемлющим возбуждением.

Это более интимное касание вышибает у меня воздух из легких. Рука с моего горла перемещается к челюсти, поворачивая мое лицо так, чтобы он мог прижаться губами к моим, словно возмещая потерянное дыхание своим собственным. Углубляя поцелуй, его вторая рука становится смелее, охватывая пульсирующую нужду между ног — прохлада его широкой ладони служит божественным контрастом моему жару.

Он отрывает свои губы от моих, оставляя медленный, смакующий поцелуй на пути обратно к моему уху.

— Такая чертовски мокрая… было бы жестоко оставлять тебя в таком виде, верно?

Мой ответ тонет в сдавленном стоне, когда его пальцы снова начинают двигаться.

— К твоему счастью, даже у меня есть пределы той жестокости, которую я готов причинить.

— Что-то мне слабо верится.

Он смеется. Воздух, прошептавший по моей коже от этого звука — в сочетании с тем, как один из его пальцев теперь проникает внутрь меня, дразняще, дюйм за дюймом, — заставляет меня желать разрядки сильнее, чем когда-либо.

Я выгибаю бедра навстречу ему, подталкивая глубже; требуется совсем немного уговоров, чтобы он полностью погрузил палец внутрь, изогнув его с дьявольской, выверенной точностью, а затем добавил второй. Большой палец принимается тереть мой клитор, в то время как его вторая рука проникает под мою позаимствованную рубашку, лаская и сжимая грудь.

Он прижимается губами к боку моей шеи, заглушая стон прежде, чем тот успевает сорваться с его уст. Давление быстро сменяется поцелуями и покусываниями. Я чувствую, как что-то острое царапает мою кожу, и в памяти вспыхивает первая ночь нашей встречи — проблеск клыков во тьме.

Эта звериная сущность, которую он так упорно пытается контролировать и скрывать, никогда не была тайной. Я подозревала скрытую тьму с самого начала, и, пожалуй, мне следовало бежать, когда я впервые столкнулась с ней. Наверное, это должно пугать меня еще сильнее теперь, когда я знаю, что лежит в основе этой мрачной тайны и насколько опасной она может стать на самом деле.

Но я не боюсь.

Не могу объяснить почему, но что-то в этом лишь заставляет меня хотеть его еще сильнее. Какое-то внутреннее побуждение заставляет меня протянуть руку назад, запустить пальцы в его волосы и прижать его рот к шее крепче, пока его самообладание не дает еще большую трещину — пока не остается никаких сомнений и отрицания в этой остроте между нами, ведь мгновением позже я чувствую, как она прорывает кожу.

Теплая струйка крови скользит по боку моей шеи. С моих губ срывается стон — смесь наслаждения и боли, от которой его сердце начинает биться чаще о мою спину, руки становятся жестче, и вот я уже извиваюсь под ним, умоляя не останавливаться, пока наконец, наконец не достигаю оргазма с тихим, жалобным всхлипом.

— Мой новый любимый звук, — говорит он, его рука все еще нежно ласкает меня, вытягивая последние волны дрожи после разрядки. — В следующий раз он будет громче.

Я всё еще парю так высоко над землей, что на этот раз забываю поспорить, подразнить его за смелые предположения насчет следующего раза. Я полностью прижимаюсь к нему и закрываю глаза, пытаясь остаться в этом умиротворенном месте как можно дольше.

Ощущение его руки на моей шее, отводящей волосы от крошечной дорожки крови, в конце концов возвращает меня в физическую реальность. Даже после того, как я сажусь и поворачиваюсь к нему лицом, его взгляд задерживается на крошечной метке, которую он оставил.

— Это не больно, — уверяю я его.

— Могло быть больно.

В этих словах, во вдумчивом, тяжелом взгляде, которым он осыпает меня, кроется что-то глубокое. Он переживает не из-за этой капли крови. Его тревожит всё, что за ней стоит — те войны, которые мы ведем как внутри себя, так и снаружи, роли, которые от нас ждут, и всё, что теперь ждет нас впереди, после того как мы разрушили стены и переступили черту.

Всё это может причинить боль.

Трудно представить себе исход, при котором не будет боли — при котором мы двое жили бы долго и счастливо без единого осложнения.

— Могло бы, — мягко повторяю я. — Но не причинило. И я тебя не боюсь, при любом исходе.

Он изучает меня с той же интенсивностью, что и раньше, когда я поклялась, что больше не притворяюсь. Будто все еще пытается поймать меня на лжи.

Но никакой лжи он в моих глазах не видит.

Он и сам это понимает, потому что его грудь вздымается и опускается в глубоком вздохе.

— Безрассудная, упрямая женщина.

— Вообще-то тебе положено спать, — напоминаю я ему. — Если уж говорить об упрямстве.

Уголок его рта медленно приподнимается.

— Я бы спал, если бы меня кое-кто не отвлек.

Прежде чем я успеваю ответить, он выскальзывает из постели — но отсутствует ровно столько, сколько нужно, чтобы принести влажную ткань, которой он, несмотря на мои протесты, протирает и осматривает укус на моей шее.

Закончив с этим, мы наконец заползаем под одеяло.

Я долго не сплю после того, как он погружается в сон, перебирая пальцами пряди его волос и размышляя обо всем услышанном. Изучая шрамы, оставленные его братом. Созданное им лекарство и вправду творит чудеса, заставляя самые свежие отметины выглядеть наполовину зажившими уже сейчас. Да и во время нашей недавней близости они, казалось, совсем не беспокоили его.

И все же образ тех кровавых, сочащихся ран до сих пор стоит перед глазами вместе со всем, что им предшествовало.

И я снова задаюсь вопросом, позволил ли бы он мне помочь ему нести хоть часть этих кошмаров.

Возможно, это максимум, на что мы пока способны — его голова покоится у меня на груди, его руки обнимают меня за талию, и мы оба служим друг для друга якорем. Его хватка настолько крепкая, что я едва могу пошевелиться. Впрочем, мне и не хочется.

— И вовсе не заявляешь на меня права, — размышляю я вслух. — Как скажешь.

Краска заливает мои щеки, когда он шевелится и бормочет ответ — оказывается, он заснул не до конца.

— Всё как раз наоборот, — бросает он.

Я смотрю на него сверху вниз, чувствуя, как замирает сердце.

— Что ты имеешь в виду?

— Это ты меня завоевала.