В первой половине дня было заседание Оргкомитета. Всё как обычно. Бывшие вельможи, «выбравшие свободу», пытались тянуть одеяло на себя — никак не могут смириться с тем, что их время закончилось, прежние посты сейчас ничего не значат. Другой нерв, другой драйв. Еще хуже «живчики». Этих события 6 мая так ничему и не научили. Всё рвутся захватывать почту и телеграф, звать народ на баррикады. Не понимают, кретины, что власти только и нужен предлог, чтобы ввести чрезвычайное положение и перейти к массовым посадкам. Отдельная беда — розовые тупицы, «возьмемся за руки друзья». Этим кажется, что надо устроить еще сто пятьдесят маршей, походить с белыми шариками, поскандировать «Мы здесь власть!» — и режим рухнет. Ужасно раздражают и «звезды», «икорные революционеры». Путают свою личную популярность с общественно-политической значимостью. Ни черта не смыслят в борьбе, потому что всегда боролись только за собственную славу и деньги, но уверены в своем величии. И, конечно, вишенка на торте — Народный Трибун. Всё носится со своими нациками, только компрометирует демдвижение.

Когда пришла очередь Максима говорить, он предложил поменять тактику. Сказал, что «народные гуляния», прогулки писателей и прочие нестандартные акции, конечно, здорово, поскольку власть теряется, не сразу соображает, как реагировать на новые формы протеста, но залог успеха — не повторяться, а постоянно варьировать методы. Это, во-первых, сбивает режим с толку, а во-вторых, не дает ослабнуть общественному интересу.

И, волнуясь, изложил свою идею.

Закон о полоумных штрафах за «беспорядки», до полутора миллионов рублей, а также переход к жесткому подавлению обычных демонстраций можно превратить из проблемы в бонус. Не будет никаких организаторов — надо просто запустить вирусный клич по соцсетям. К черту согласования с мэрией и заранее оговоренные места, куда загодя подгонят мильон «космонавтов» и тыщу автозаков. «Зоной свободы» в определенный день и час объявляется вся Тверская улица. Участники никак себя не обнаруживают — ни плакатов, ни белых лент, ничего. Просто гуляют себе на всем протяжении от Белорусской до Манежки, никого не трогают, примус починяют. Полиция не знает, кого хватать. А в определенный час все разом достают символику, и главная улица столицы становится белой от лент. Фишка в том, что и обычные прохожие окажутся вовлечены в эту спонтанную манифестацию. Люди выходят на проезжую часть. Машины встают. Клаксонят. Блокировка центральной транспортной артерии парализует движение сначала внутри Садового кольца, потом коллапс распространяется шире. И полиция ничего не может с этим поделать.

Идея просто отличная, но эти болваны даже не дослушали. Все разом заговорили, выдвинули сто пятьдесят возражений. Людям-де нравится кампания «Оккупай», ее ресурс еще не выработан, после разгрома лагеря на Чистопрудном всё время возникают новые очаги, это народная активность, ее демотивировать нельзя.

Так ничего нового и не придумали.

Взвинченный, злой, Максим отправился в свой ежедневный «тур» — объезжать протестные лагеря. И, как обычно, настроение пошло вверх.

На Оргкомитете вечное столкновение личных амбиций, шоу «Тупой и еще тупее», а на бульварах — живые, молодые, смелые лица. «Вожди» ничего не решают, главное — подросла новая, свободная Россия. Будущее за ней.

Около «Абая» густо стояли полицейские, никого не пускали, но толпа переместилась на другой конец, к памятнику Грибоедову. Там был импровизированный концерт. Сначала пели хором «Свобода, свобода! Так много, так мало ты нам рассказала, какого мы рода». Максим тоже попел. Спели Цоя «Мы ждем перемен». Потом кто-то его узнал, зашумели: Брыкин, Брыкин.

Он встал у цоколя, произнес короткую речь. Закончил словами «Пока мы едины, мы непобедимы!». И все стали скандировать. Вдруг вспомнилось: семьдесят третий год, чилийские события, на комсомольском собрании в институте все с удовольствием орут только что вызубренный лозунг: «Эль пуэбло — унидо — хамас — сера венсидо!»

Обругал себя: сейчас совсем другое. А лозунг сам по себе правильный.

Пробыл на Чистопрудном довольно долго. Потом двинул на Арбат. Оттуда позвонила дочь: начались задержания. Поэтому не перекусил по дороге, как собирался. Остался голодным. И все равно опоздал, менты уже убрались.

Около памятника Окуджаве не пели, а стояли кучками, горячо обсуждали, отказаться от плакатов, как потребовала полиция, или нет. Оказывается, забрали только тех, кто стоял с плакатами. Остальных, кто просто хором цитировал 31 статью: «Граждане Российской Федерации имеют право собираться мирно, без оружия», не трогали. Но гражданин начальник предупредил в микрофон, что вечером, с двадцати трех ноль ноль акция будет пресечена, поскольку поступило коллективное заявление от местных жителей, недовольных шумом.

Кто-то предлагал: вечером все завяжем платками рты и будем мычать — получится красиво. Кто-то кричал, что пусть забирают, чем больше задержаний, тем лучше, ночь не будет томной.

Подошла Сашка. Максим ее обнял. Хотел спросить — ты-то хоть поела? Но увидел, что Лана тоже здесь — и внутренне сжался. Дочь была какая-то странная. Щеку не подставила, лицо каменное. На вопрос не ответила.

Он сказал, что отсюда заглянет на Кудринскую. «Ты со мной?» Нарочно спросил в единственном числе, на Лану не смотрел.

Сашка помотала головой.

— Полиция вернется, а я слилась? Нет, я остаюсь.

Лана же сразу сказала:

— Я пойду.

Сашка хмыкнула, резко повернулась. Отошла.

— Она что… в курсе? — шепотом, с ужасом спросил Максим.

Лана кивнула.

— Я ей рассказала. Только что. Надоело скрывать. Мы же подруги.

Посмотрела на его застывшую физиономию, положила руку на локоть.

— Да всё норм. Сашка, конечно, немножко офигела. Пусть попроцессирует. Но ничего. Всё правда норм.

— Какой «норм»?! — задохнулся Максим. — Что тут может быть «норм»? Шуры-муры с подругой дочери! Что ты натворила? Как я теперь покажусь дома?

И пошел прочь, подальше от Сашки. Лана — за ним.

— В смысле «шуры-муры»? У нас же любовь, — обиженно говорила она.

Максим только пыхтел.

Зря он наехал на девочку. Сам во всем виноват, старый дурак, практически педофил.

Главное — в прошлом году только-только выцарапался из долгих, мутных отношений с Ксаной. Выпер человека с любимой работы, из Москвы — уговорил перевестись в питерскую редакцию. Во время последнего разговора Ксана плакала, говорила: «Хорошо, я уеду. Если тебе так лучше, если тебе так спокойнее…» Основной его аргумент был — почти двадцатилетняя разница в возрасте, через несколько лет он будет стариком.

Но Лана младше на все тридцать пять…

Как это вышло, как?! Снежный декабрьский дурман, всё дело в нем. Начались невероятные, фантастические события, на которые уже перестал надеяться. Казалось, это волшебный сон. Пробудившаяся Москва, ощущение, что задвигалась История. Все ошалевшие, возбужденные, счастливые.

В тот вечер менты запихнули его в автозак. Там было тесно, весело. Прелестная девушка, похожая на юную Глаголеву, звонко пела «Je veux d’l’amour, d’la joie, de la bonne humeur!», и ей подпевали, тоже на французском. Максим шутливо говорил соседу, доценту РГГУ: «Хорошее мы вырастили поколение, товарищи». Потом, когда высаживали около отделения и менты куда-то отлучились, Максим заорал: «Полундра!» Все кинулись врассыпную, в темноту. Он схватил замешкавшуюся певунью за руку, потащил за собой. Они бежали через темный сквер, хохотали. Он споткнулся, бухнулся в снег. Она — на него. Стали жадно целоваться, всё еще не досмеявшись.

И девушка сказала: «А я вас знаю. Вы Сашин отец, мы с ней в одной группе учимся». Тогда еще можно было, необходимо было остановиться. Но не остановился. Потому что всё казалось сном. И потому что подлец.

Так и шли до самой Смоленской: Максим впереди, широкими яростными шагами, Лана не поспевала за ним, всё больше отставала.

— Прости меня, но так больше продолжаться не может, — говорил он голосом, в котором не было просьбы о прощении, только отвращение. — Ты в возрасте, когда можно ни о чем не задумываться. Ни о последствиях, ни об окружающем мире. Но я старый, и не просто старый. У меня газета, я участвую в большом важном деле. А это… То, что у нас с тобой… Просто за пределами. Всё, Лана, этому конец. Ты прекрасная, ты сказочная, ты принесешь кому-то огромное счастье. Но не мне. Я выпущенный пар, отработанный материал. Давай расстанемся. Пойми: я тебя не бросаю. Я от тебя без ума. В этом и проблема. Я не могу быть «без ума». Я хочу вернуться к нему, к уму обратно…

Он произносил отрывистые, с трудом дававшиеся фразы еще долго. Лана не отвечала.

Перед площадью Максим оглянулся и увидел, что он один. Когда она остановилась, или повернула назад, или куда-нибудь свернула — непонятно.

В горле встал ком. Максим откашлялся. Дернул головой. Вспомнил японское трехстишье.

Вот он и улетел. Сердцу больно, но оно свободно.

Теперь предстояло объяснение с Сашей. Стыдное и мучительное.

Вдруг пришла в голову спасительная мысль. Как сказала Лана? «Процессирует»? Это что-то из жаргона, принятого у них на психологическом факультете.

Надо дать дочери время разложить всё по полочкам, даром что ли она будущий специалист по устройству человеческой психики.

Сегодня дома не показываться. Переночевать у кого-нибудь из друзей, Сашке сообщить СМСкой, что будет совещание или аврал в редакции. А к завтрашнему дню у девочки шок пройдет, включится профессионализм. Синдроматика «страха старения», «возрастная либидозная компенсация», что-то в этом роде. Классифицирует, деэмоционализирует. Сумела же Сашка свои поездки к вконец окуклившейся матери превратить из стресса в материал для магистерской диссертации. «Паттерны позднего аутизма», что-то такое. А тут уже докторская намечается, угрюмо пошутил сам с собой Брыкин. «Бес в ребро как паттерн седины в бороду».

Он уже приближался к Площади Восстания. Теперь она стала Кудринской, но прежнее название опять сделалось актуальным. В сквере уже который день шумел и бурлил протестный лагерь.

На встречу в Сити, к семи, Максим не успевал, но ничего, придет попозже. Здесь, на площади, происходили вещи более важные.

Организовано всё было лучше, чем на бульваре и на Арбате. На скамейке около клумбы совещались трое координаторов. Всех их Максим знал. В отличие от говорунов из Оргкомитета эти были «от земли», из уличных активистов.

Ребята рассказали, что здесь тоже недавно побывали менты — и тоже якобы по жалобе местных жителей. Велели к одиннадцати вечера освободить территорию, иначе будут приняты меры.

Максим сообщил, что на Арбате та же фигня.

— Хорошо бы понять, чей это креатив — ментов, мэрии или приказ с самого верха, — сказал Кирилл, парень из ПАРНАСа. — Кого ждать — обычный патруль, ОМОН или внутренние войска? Будет совсем жесткач или мочилово-лайт?

— Попробую выяснить. Есть один канал. Скоро позвоню, — пообещал Максим и, раз такое дело, не стал задерживаться. Двинул в Сити.

Он думал, что в деловом смысле там будет только разговор с Щипком. Гена здорово помогает. И деньгами, и в техническом смысле. Его ребята построили отлично работающий закрытый канал для общения внутри Оргкомитета. Сегодня Максим планировал проконсультироваться по поводу полного перевода газеты в электронику: обеспечение трафика, защищенность и прочее. На случай, если отберут помещение и оставят без типографии.

Максим, собственно, и на сегодняшнее мероприятие согласился пойти только из-за Гены. Иначе в вечере памяти Клычова участвовать бы не стал. Серега, как раскопали после его гибели журналисты, был перец мутный. И похоже, не просто бандит, а с гебешными связями. Но Генка к Клычову относится трепетно. Обижать хорошего человека не хотелось.

Теперь же появилась еще одна причина. На встрече будет Валерка. От него можно получить ответ на вопрос касательно «жесткача» или «лайта».

В декабре, когда всё проснулось и зашевелилось, Савчук, после стольких лет, внезапно объявился. Попросил о встрече. Сказал, что служит в мэрии, что, хоть и государев человек, но как природный москвич сочувствует народному движению. Уж ему на его работе очень хорошо известно, до какой степени всё прогнило. Будет помогать, чем может. Давать информацию, предупреждать.

Максим воспринял эту инициативу как очень хороший знак. Если такой тертый калач, как Валерка, хочет втихаря сотрудничать с оппозицией, значит у них там всё очень непрочно. Еще малость покачать лодку, и начнется массовое перебежничество.

Савчук оказался человеком очень полезным. Пару раз, когда договориться с властями об акциях никак не получалось, сумел вывести на приемлемый компромисс. И неоднократно предупреждал об опасности. У народовольцев в Третьем отделении был свой агент, Клеточников. Валера что-то в этом роде.

Деликатный разговор следовало провести без свидетелей. Потому, дойдя до места пешком — мимо Белого Дома, потом через мост, — Максим подниматься наверх не стал, а набрал савчуковский номер. Сказал: спустись в вестибюль, разговор есть.

Минут через пять выходит из лифта. Такой же как всегда: кипучий, улыбчивый.

Уяснил суть вопроса. Позвонил в департамент безопасности. Слушал, поддакивал. В конце сказал: «Ну правильно, сколько можно терпеть этот бардак».

И Максиму:

— Приказ оттуда. — Показал пальцем на потолок. — Шутки кончились. Пленных не брать, патронов не жалеть. В смысле: при малейшем неповиновении мордой в асфальт, за ноги и в автозак. Жестко. Так что предупреди своих ребят. Ни в коем случае не залупаться. А лучше всего — уносить оттуда ноги до двадцати двух тридцати. Я возвращаюсь, а ты давай на следующем лифте. Не надо нам вместе. Там Дружинин. Ты его, барбоса, знаешь.

Сел в кабину, уехал. Максим позвонил Кириллу, передал информацию.

Здесь как раз спустился соседний лифт.

Стали выходить люди, через них протиснулась Катя Морозенкова, сильно постаревшая, седая, но Максим сразу ее узнал.

— Катя! Ты что, плачешь? — спросил он.

У Морозенковой под очками глаза были мокрые.

— Максим? У меня Валю, сына, в милицию, то есть в полицию забрали! — зачастила она дрожащим голосом. — Он в чем-то таком участвовал. В демонстрации, в митинге, я не знаю! Ты депутат? Помоги, пожалуйста!

И плачет.

— Я давно уже не депутат. Меня самого не раз в кутузку забирали. Ты не реви, ничего страшного в этом нет. В какое отделение его увезли?

— Я… не знаю… Он не сказал… А телефон не отвечает.

— Куда же ты несешься?

— Не знаю…

Зарыдала, будто парня уже убили.

— А он сказал, где именно его замели?

— На каком-то «абае»…

— Понятно. Они там густо стоят. Сунулся — приняли. Значит, твой Валя скорее всего в «Басманном». Знакомое место. Новая Басманная 33. Но тебе туда ехать бессмысленно. Давай-ка я позвоню нашему адвокату.

Катя смотрела отчаянными глазами, с надеждой, как Максим ждет с телефоном у уха.

— Автоответчик.

— Максик, миленький, ради Бога-Христа, поедем со мной, а? — взмолилась Морозенкова. — Ты с дороги еще попробуешь. Ну что я там одна? Как? К кому? Мой Валя аспирант, они ему всю жизнь испортят. Ну пожалуйста!

Она была совсем потерянная. А парень свой, своих бросать нельзя.

С Савчуком поговорил. Разговор с Генкой подождет, экстренной срочности нет.

— Ладно, — вздохнул Максим. — Едем выручать борца за свободу.