По дороге в ресторан, если попадалась пробка, автомобиль включал спецсигнал и, порыкивая, объезжал по встречке. Все пялились, милиционер на перекрестке козырнул. Нетрудно было представить, как несешься на бешеной скорости по пустому Кутузовскому в окружении машин сопровождения и мотоциклистов, как мечталось в юности. А в ранней молодости уже не просто мечталось — мысленно высчитывал, сколько осталось лет до пересадки с «волги» на «членовоз». Каждый новый год, под звон кремлевских курантов, шептал тост: «За однажды в членовозе!» Как евреи со своим «Следующий год в Иерусалиме!» И стал бы членом Политбюро к нынешнему возрасту, обязательно стал бы. Если бы всё не покатилось в тартарары.

Ныне, во второй половине жизни, Ростислав Марленович постиг главный закон мудрости: надо осознавать пределы возможного. И не пытаться за них продраться — только зря расцарапаешься, а то и упадешь, расшибешься. И еще вот что. Если делаешь заявки Судьбе, будь предельно точен в формулировках. Судьба туповата, она понимает желания буквально.

Выпивал за однажды в членовозе — вот однажды в нем и оказался, на длинном вице-спикерском «мерседесе» с мигалкой. Попросил вчера у Любови Константиновны — не отказала, она всё равно улетала в поездку по регионам. Отношения у них сложились очень хорошие, товарищеские. Еще с 99-го, когда она предлагала перейти в «Единство». Эх, надо было соглашаться. Сейчас был бы не среди критикующих, а среди решающих, минимум зампредом комитета. Хотя есть и свои плюсы в том, чтобы оставаться членом крупнейшей оппозиционной фракции, при этом поддерживая рабочий контакт с правящей партией. Если им что-то нужно, не приказывают, а просят и даже уговаривают. Ну и вообще прав был Геннадий Андреевич, когда, выпив на первое мая, шутливо назвал компартию «оппозицией его величества». Времена, когда можно и даже нужно было ерепениться, закончились. Великий корабль Державы, залатав пробоины и выправившись, вернулся на прежний фарватер: один капитан, дисциплинированная команда, впереди — установленный порт назначения. Вихляния и развороты закончились. Хотелось бы, конечно, находиться в рулевой рубке, но надо ведь кому-то и уголь в топку подбрасывать.

Уж во всяком случае на жизнь жаловаться не приходится. Она тоже выправилась, наладилась. За десять лет Ростислав Марленович превратился из «сбитого летчика» в сталинского сокола. В каждом пропеллере дышит спокойствие наших границ. У Савчука, когда тот позвонил насчет встречи, сразу спросил: придет ли Лида. Валера ему: «Не хочешь встречаться с бывшей?» «Почему же, наоборот», — ответил Дружинин. И решил, что пойдет, только когда Савчук уверенно подтвердил: Лида будет.

В прошлый раз он, как последний терпила, сидел «у парадного подъезда», кис в своей задрипанной «волге». Пускай Лидка, да и все они, посмотрят на Ростислава Дружинина теперь.

А тот муторный вечер не забыт. От него в душе остался шрам. Как от многого, многого другого. Дружинин все старые раны помнил, как залеченные, так и саднящие. Шрамы украшают мужчину, прятать их от самого себя не надо. Очень умно кто-то сказал: всё, что не убило, делает сильнее. У Маркса есть цитата не хуже: «Каждое поражение рабочего движения — ступенька на пути к победе». Касается отнюдь не только рабочего движения.

Сидя в вице-спикерском лимузине, в мягком кресле, Ростислав Марленович в который раз продумывал, как разговаривать с Лидой. В сериалах она по-прежнему красивая, но уже не так, как раньше. В книгах это называется «со следами былой красоты». Наверняка ей перед съемкой еще и тонну грима накладывают. Лиде ведь тоже сорок семь. Не похоже, что замужем — про это в газетах и журналах написали бы, он за публикациями следил. Короче: актриса среднего уровня в среднем возрасте.

Теперь взять Ростислава Дружинина. Депутат Государственной Думы — это высокий статус. Консультирование оборонпрома — крепкая материальная база. Про это распространяться незачем, да Лида и не поймет, но хороший костюм, туфли страусиной кожи, часы вмиг срисует — глаз на такие вещи у нее всегда был зоркий. А когда первая настороженность пройдет и начнется мирный, душевный разговор, будет совершенно естественно показать фотографию семьи, сделанную осенью в Хургаде. Там Яна, молодая и свежая, любовно прижимается к плечу и радостно скалится загорелый Толик, копия отца. Притом по Яне сразу видно, что не финтифлюшка, выскочившая за папика по расчету, а настоящая подруга жизни, верная и надежная. Не чета Лидке. Можно между делом упомянуть, что это бывшая помощница по избирательной кампании девяносто третьего, не какая-нибудь профурсетка.

Вот так берут реванш умные люди. Без агрессии, без наскоков, на доброй, человечной ноте. Чтоб винила не его, а саму себя — за то, как ошиблась в жизни.

Машина подъехала ко входу, но Ростислав Марленович еще с полминутки посидел внутри. Шофер, собака, дверцу открыть не вылез, пришлось самому, но для депутата-коммуниста оно и правильней. Дружинин еще и подошел к рабочему человеку попрощаться. Со стороны это выглядело так, будто он дает распоряжение вернуться к такому-то часу, хотя лимузин оправлялся в гараж, с концами. Неважно. Расходиться все будут по отдельности, никто не увидит.

Ресторанный швейцар большому человеку поклонился. Вышла встречать Мышкина (еле узнал ее в огромных попугайских очках) — проводила автомобиль внимательным взглядом. Расцеловались.

— Я что, первый? — испугался вдруг Ростислав Марленович. Черт, надо было приехать попозже!

— Второй. Партия СПС тебя опередила, — сказала Жанна, ведя его вниз по красивой лестнице. — Пошел к бару налить. Ты что будешь? Шампанское?

— Можно.

Она остановилась.

— Слушай, хотела тебя спросить, пока мы вдвоем. Был у меня разговор с одним башковитым коллегой. Он говорит: если собираешься развивать бизнес на региональном уровне, обзаведись корочкой, иначе будут лишние расходы и проблемы. Сам он ищет ходы, чтобы упасть в Совет Федерации. Вроде бы уже договорился.

— В ЛДПР? — усмехнулся Дружинин.

— Не сказал. Только что сумма с шестью нулями. Я тоже планирую выйти за пределы Москвы, но таких бабок у меня нет. Мне бы хватило обычного депутатства. Можешь меня свести с кем-нибудь, кто у вас работает по этому направлению?

На «обычное депутатство» Дружинин обиделся. Ответил резко:

— Мы не жириновцы, мандатами не торгуем.

Жанна вздохнула.

— Ты просто не в курсе. — И, как бы размышляя вслух: — Хотя если уж тратиться, то лучше идти через «Е.Р.». У них, правда, расценки совсем полоумные.

Снизу поднимался Брыкин, в руке высокий бокал.

— А ты в СПС попробуй, — саркастически предложил Ростислав Марленович. — В этой гиблой лавочке дорого не возьмут.

Немного поцапались с Брыкиным — как всякий раз, когда встречались. В прежние времена Макс был мелкая гнида, плесень, а когда наступили гнилые годы, вырос в большую вшу. Но их эпоха закончилась, историческая справедливость восторжествовала.

Во двор еще кто-то въехал, Мышкина пошла встречать, а Дружинину вдруг захотелось потолковать с прислужником компрадорской буржуазии без ругани, по существу. Наверное, подействовала атмосфера — все же когда-то оба были пацанами, дружить не дружили, но участвовали в общем деле.

— В чем разница между нами и вами? — сказал Ростислав Марленович серьезно, без ядовитости. В конце конца оба не мальчики, чего петушиться. — В политике есть строители и разрушители. Есть садовники и есть те, кто вытаптывает посаженное. Мы, государственные люди, всегда знали и знаем, какие деревья и цветы могут вырасти на родной почве, а какие никогда не приживутся. Это вы, дерьмократы… — Он поправился, чтобы не скатываться на брань, — так называемые демократы всё норовите вместо березок и рябин насадить у нас какие-то американские баобабы. А они здесь никогда не вырастут.

— Да-да, — ощерился Брыкин. — Вы садовники. Только всегда и делали, что сажали. Ничего другого не умеете. Но ты и твои кореша-коммунисты больше не садовники. Вы садовникам-«единороссам» навоз на тачке подвозите.

И этот о том же, подумал Дружинин с раздражением. Настоящая Партия, руководящая и направляющая сила общества, теперь не коммунистическая, а государственно-капиталистическая, и ничего с этим не поделаешь. Но сути это не меняет. Главное, что они государственники.

В рамках спокойной дискуссии удержаться не получилось.

— Зато мы не бегаем за инструкциями и бабками к хозяину в Лондон, как некоторые!

Попал в точку. У Брыкина перекосилась рожа. Заткнулся.

Дружинин, довольный, отправился дальше, куда шел — на второй этаж, в туалет.

Вернулся — сжалось сердце. Приехала Лида. С нею Савчук, по виду вполне преуспевающий. И еще кто-то, с короткой седоватой стрижкой. А, Клычов. В вестибюле появились парни в костюмах, но они близко не подходили.

Ростислав Марленович впрочем смотрел только на Лиду. Готовился правильно начать беседу.

Ошибался он. В жизни она была намного красивей, чем на телеэкране. Может быть, потому что от Лиды исходило сияние — он совсем забыл, как сильно это на него действовало когда-то.

Подействовало и сейчас. Глаза, улыбка, магнетическое притяжение, особенный свет от лица — всё это никуда не делось.

Как она была женщиной всей моей жизни, так и осталась, подумалось вдруг Дружинину, и он эту мысль прогнал, испугался ее.

Внизу, около бара все чокнулись, выпили за встречу. И произошло нечто, чего Дружинин не ждал, к чему не готовился.

Он сначала не придал значения тому, что Лида встала около Клычова, мало ли. Но она вдруг дотронулась до Сереги, сняла с его пиджака соринку — таким домашним, привычным жестом, что всё стало ясно без слов. Они вместе. И уже давно.

В первый миг что-то кольнуло, и больно кольнуло. Потом Ростислав Марленович себе сказал: а что это меняет? Такая женщина одна быть не умеет. Другой или Клычов — не все ли равно.

Провел беседу на хорошем уровне, по-человечески. Было видно, что Лида тоже испытала облегчение. Разговор получился добрый, даже дружеский. Ростислав Марленович растрогался.

Ну что поделаешь, если у них не сложилось? В жизни всякое бывает. Но было ведь много такого, о чем приятно вспомнить. Надо надеяться — ей тоже, не только ему. У него сейчас всё хорошо. Дай бог, чтоб у нее тоже было неплохо. Судя по виду Клычова, он вышел в люди. Выглядит и держится солидно, в материальном смысле тоже порядок. Не депутат, конечно, но видно, что при делах. Интересно при каких?

Сели за круглый, сверкающий фарфором-серебром-хрусталем стол, середина которого была почему-то прикрыта узорчатым покрывалом. Под ним что-то топорщилось.

Дружинин продолжал смотреть в основном на Лиду. Она была напротив, между Клычовым и Савчуком. Один ей наливал вина, другой подкладывал в тарелку, а она давала за собой ухаживать, ласково улыбалась. Королева да и только.

Слева сунулся с графином Генка.

— Водочки?

Вдруг вспомнилось, как сегодня Яна, наливая из супницы борщ, заботливо так сказала: «Кушай, пока горяченькое» — и внезапно накатило, из детства. Точно так же говорила мать, а Слава, подросток, от сюсюканья морщился.

Отец, как обычно по субботам, обедал у них. И что-то такое заметил, он же наблюдательный. Потом, когда жена ушла варить кофе, отец говорит, задумчиво и печально: «Для разного возраста нужны разные женщины. Тебе повезло, не то что мне. Сначала была такая, какая требуется в молодости. Теперь — такая, с которой хорошо стариться». Отец, конечно, хотел утешить. Слава и утешился — в тот момент. Даже кивнул. А сейчас стиснул зубы.

Водку на шампанское пить неправильно, это называется «северное сияние» — бьет по мозгам. Но Ростислав Марленович подставил рюмку, чокнулся с Генкой, опрокинул.

«Северное сияние» ударило его по мозгам. Очень своевременно.