Катя, Екатерина Сергеевна, никогда никуда не опаздывала, не имела такой привычки, обычно даже приходила раньше назначенного времени. Что за учитель, который опаздывает? Но так уж сегодня сложилось.

С утра, как всегда в последнюю субботу месяца, встали позже обычного, позавтракали всей семьей, потом разъехались по кладбищам. Коля — на Востряковское, где у него первая жена и Жора. Катя — на Николо-Архангельское, к маме и брату. Поухаживала за могилкой, погоревала. Под бетонной плитой лежит только мама, от брата одна надпись «В.С. Морозенков (1969–1993)». Это называется «кенотаф», от греческих корней кенос, «пустой», и тафос, «могила». Вовка поехал в очередной раз в Германию за машиной и на обратном пути сгинул, не нашли. Наверно милиция не очень-то и искала, такое было время. Иногда Кате мечталось, что Вова не погиб, живет в Германии или еще где-нибудь, просто пока почему-то не дает о себе вестей, но такого, конечно, быть не может. Убили Вову лихие люди из-за иностранной машины и где-то закопали или бросили в болото. Недавно по телевизору девяностые годы назвали «лихими» — очень верное определение.

Муж, тоже как обычно, вернулся с Востряковского нетрезвый. Катя всегда давала ему с собой четвертинку водки. Пусть помянет своих, ему облегчение. В тот же проклятый год, когда пропал Вова, умер и Жора, Колин сын. Следовательница сказала, от передозировки. Еще и попрекнула: как это вы, родители, упустили парня, неужто ничего не замечали? А как было заметить? Откуда они могли знать, что дневная сонливость и резкие перепады настроения — симптомы героинщика? Но Коля себя не простил. С кладбища каждый раз приезжает с мокрым, несчастным лицом. Катя кормит его горячим обедом, дает выпить еще одну рюмку. Он ложится поспать и к вечеру просыпается уже нормальный.

Она закончила домашние дела к без четверти шесть, как планировала. Начала собираться на встречу со старыми знакомыми. Волосы сделала еще с утра — красиво, аккуратно. Очки решила не надевать — очень уж хорошо сегодня выглядела, потому что выспалась. В ресторане ведь не тетрадки проверять. Обновила белое в черный горошек платье, которое подарил Коля с пасхальной премии. У них в АО «Святая вода» (очень хорошая минералка, с архиерейским благословением) бонусы выдают не на новый год, как в других фирмах, а к Святому Воскресенью.

Попал Коля на эту работу истинно по милости Господней. Духовник отец Кирилл сообщил, что солидная православная компания ищет хорошего бухгалтера в замы финансовому директору. Он-де человек превосходный, но в работе больше на Бога уповает, а дебет-кредит сводит криво. Батюшка любит пошутить, в этом он похож на Колю. Они дружат, вот отец Кирилл и устроил мужа на должность с приличной зарплатой. Коле работа не очень нравится, он ругается на тамошние порядки, недоволен, что всех каждое утро гоняют на молебен, что сотрудниц заставляют носить платок, но ведь пятнадцать тысяч в месяц плюс квартальные и пасхальная премия. На таких деньгах семья зажила совсем по-другому. Катя перестала покупать продукты на самых дешевых распродажах, а одежду детям на вещевом рынке. Старший сын Миша уже сам по себе, живет отдельно, себя обеспечивает — в двадцать четыре года это сейчас нечасто бывает. После армии он домой не вернулся, да и куда? Ведь пока его не было, появился Богданчик. Миша устроился продавцом в электротовары, на процент от продаж. Мальчик он старательный, толковый. Очень неплохо зарабатывает. Снял квартиру, еще и сестренку к себе забрал — взял на обеспечение, пока она не доучится в институте. Золото, а не парень. Им, молодым, вдвоем веселей, да и дочке Тане в ее двадцать лет что была бы за жизнь с родителями в однушке? Соседняя квартира, бывшая мамина, осталась брату Коле, у него семья — жена Люся и Зиночка, племянница. Пускай живут по-человечески. А мы жилищный вопрос решим, думала Катя, расчесывая волосы в ванной. Коля после обеда спал, тринадцатилетний Валя ушел на шахматы, Богданчик на кухне мирно сопел в коляске. Настроение было очень хорошее, и мысли немного тревожные, но приятные.

Новое слово — «ипотека». Похоже на прежний ЖСК, но за кооператив таких деньжищ не брали, а при задержке платы никто семью с детьми бы не выселил. С ума сойти — сколько придется отдавать каждый месяц! Но Коля говорит, он всё рассчитал. Первый взнос внесет компания — под вычеты из зарплаты, без права ухода в течение пятнадцати лет. Это значит, что они Колю ценят, не хотят потерять. И потом еще банку надо будет пятнадцать лет выплачивать за ссуду под 24 процента годовых.

Квартира правда на другом конце Москвы, в Жулебине. Придется место работы поменять, оттуда в Бескудниково не наездишься. Зато три комнаты! Семьдесят четыре метра! У Вали будет собственная спальня. А еще там лоджия девять метров — можно застеклить, поставить радиатор, горшки с растениями и получится зимний сад, Богданчику свежий воздух очень полезен.

В позапрошлом году, когда Катя неожиданно забеременела, муж пошутил: ты яко Сарра ветхозаветная, придется назвать парня Исааком. Страшновато, конечно, было рожать в таком возрасте. Но мальчик явился на свет 14 мая, в светлый праздник «Нечаянная радость», и она поняла, что только так и нужно к этому относиться. Как к большой, нечаянной радости, а прочее как-нибудь устроится. Убедила Колю назвать сына не Виталиком, как собирались, а Богданом — его Бог дал.

Организм в сорок пять лет уже не тот, что в тридцать четыре, когда рожала предыдущего, Валю. Богданчик слабенький, все время хнычет, набирает вес медленно. Зато есть опыт. С Валей было то же самое, просто по другой причине. Тогда в магазинах было ничего не достать, купишь куриный бульон из кубиков — уже удача, ребенку элементарно не хватало витаминов и протеинов. Сейчас намного легче. Гемоглобин, свежие соки, витаминные добавки. И с продуктами, слава богу, проблем нет.

И только Катя это подумала, довольно разглядывая себя, нарядную и красивую, как услышала тихий плач. Кинулась на кухню — Богданчик синюшный, в поту, задыхается. Опять приступ анемии.

Дала лекарство, покачала на руках — все равно плачет. Сказала себе: ничего не поделаешь, ресторан отменяется. Но через полчаса проснулся Коля. Иди, говорит, иди. Отдохни немножко, мать-героиня. Погуляй, поверти подолом. Можешь вернуться на бровях, твоя очередь.

Чуть не насильно выставил за дверь. Катя потом ехала в метро — улыбалась. Какого мужа Бог дал! А каких детей!

Переживая, что задержалась, она прошла через двор быстрым шагом, но у самых дверей кто-то ее окликнул:

— Катя, ты?

Оглянулась.

Пожилой бородатый мужчина, в нечистом пиджаке, с приспущенным галстуком. В углу рта сигарета, с нее на воротник просыпался пепел. Но улыбается и лицо смутно знакомое. Без очков ей было не очень видно, все-таки минус три.

— Не узнаешь? Это же я, Гена Щипок.

Она чуть за сердце не схватилась — как же он изменился! Наверное, со здоровьем что-нибудь. Но Гена подошел, и всё стало ясно. От Коли, когда он возвращается с кладбища, тоже так пахнет.

— Геночка, какой ты… непривычный с бородой.

Чуть было не ляпнула невежливое. И, чтоб он ничего такого не подумал, не обиделся, сразу стала спрашивать про детей. У Гены, кажется, трое. Имена забыла, но старшие — девочки, уже большие, и мальчик — как Валя.

Про сына Гена сказал: с Юрой всё хорошо. Про дочек коротко: учатся.

— С Божьей помощью, — ответила Катя, когда он тоже спросил про детей. Всех перечислила, рассказала и про Богданчика, нежданную радость.

— Выглядишь счастливой, — по-доброму улыбнулся он. — Закон сохранения энергии. Где-то ее убыло, где-то прибыло.

К чему это он, Катя не поняла, но видно было, что у Гены всё не слава богу.

— Ты в церковь-то ходишь? — спросила она. — Надо.

Душевного разговора однако не получилось. Из дверей выскочила Жанна Мышкина. Засверкала большущей брошкой, белыми зубами, даже очками.

— Он это, наш Эйнштейн! — закричала Жанна про Гену. Потом кинулась обнимать Катю. — И спящая царевна с ним, краса невозможная! Дорогу моим дорогим гостям!

Схватила обоих за руки, потащила за собой.

Внутри Гена сказал, что ему надо в туалет. Жанна показала наверх, он поднялся по лестнице, а они остались вдвоем.

— Какая же ты, Катька, красавица, — всё восхищалась Жанна. — Притом натуральная. Вот я, как черепаха Тортилла, если с меня сто слоев грунта смыть да ботокс откачать.

— Что откачать?

Мышкина махнула рукой.

— Тебе ни к чему. Эх, если с твоим лицом хороший мастер поработает, мужики за тобой табунами будут ходить. А давай я тебе подарок сделаю? В честь встречи. Сеанс в косметическом салоне. Посмотришь, какою ты можешь быть.

Катя спросила:

— А зачем? Я не конюх, чтоб за мной табун ходил. — Улыбнулась — раскусила Жанкин замысел. — Снова соблазняешь? Как десять лет назад? Помнишь, звала по сцене голой ходить? Честно признаюсь, я тогда заколебалась, очень были деньги нужны. Но уберег Господь.

— Гляди, Катька, — Мышкина сделала жалеющую гримасу. — Скоро состаришься, так ни одного соблазна в жизни и не попробуешь.

Вернулся Гена, вытирая платком мокрое лицо. Освежился.

Стали спускаться по мраморным ступеням навстречу тихой музыке и голосам. Внизу было очень красиво — зелень, огоньки, журчащий фонтан.

Навстречу поднимался солидный мужчина. Наверное тоже в туалет.

На пиджаке блестит трехцветный эмалевый значок.

Дружинин!

— Слава, ты что, депутат?! — ахнула Катя. Смутилась. — Ой, тебя надо на «вы» и по имени-отчеству. Какое у тебя, то есть у вас отчество?

— Самое лучшее: Марленович. А на «вы» меня не называй. Обижусь. — Засмеялся. — Здорово, Кать. Привет, Ген.

Дружинина она двадцать лет не видела. Ох, что время с людьми делает…