— Нет, у меня девочка. Верней старая дева, вроде меня. И того же возраста. У собак надо умножать на семь, а ей шестой год. Ее зовут Стеша.
И поскорей спросила, как дела у Жанны. Чтоб не рассказывать про свои. Слава богу, Жанка всегда охотней болтала сама. Десять лет назад, после предыдущей встречи, они несколько раз виделись, но потом перестали, хотя вроде относились друг к другу с симпатией. Слишком разная жизнь, слишком разные интересы. Повторялось одно и то же. Сначала Жанна оживленно говорит про свои дела. Потом спохватится: а ты-то как? Начнешь рассказывать — в глазах скука.
Но увидеть ее было здорово. Она не изменилась, всё такой же сгусток энергии.
Весело сообщила:
— Я теперь тоже филолог. Ставлю на сцене классику. Вот.
Показала разноцветную бумажку с фаллическим шрифтом и игривой картинкой. Надо же, чего теперь только нет! «Эротический театр масок» — вероятно, нечто вроде изначальной Commedia del Arte, шестнадцатого-семнадцатого века, когда спектакли в основном строились на скабрезе и сексуальных иннуэндо.
— Слушай, Джамшидова! — Жаннины густо накрашенные глаза расширились. — Принеси пользу театральному искусству! Посоветуй какое-нибудь отечественное произведение — высококультурное, но чтоб про это дело.
Она сунула-вынула палец в кулак. Этот обсценный жест, иконическая метафора пенетрации, кстати говоря, широко использовался и в Commedia del Arte.
Нора немного подумала.
— Если брать самые известные вещи, сразу приходит в голову «Лолита» — не путать с моей кузиной.
— Нет, это тянет на статью за педофилию. И потом, там действующие лица мужик в возрасте да малолетка, не развернешься.
— «Яма» Куприна. Там действие происходит в публичном доме и много персонажей.
— Когда в одном бардаке изображают другой — это скучно, — поморщилась Жанна. — Хорошо бы что-нибудь сценически стильное, красивое.
— Тогда выбери что-то из Серебряного Века. Брюсовский «Огненный ангел». Арцыбашев. В конце концов можно переосмыслить и наполнить эротическими аллюзиями блоковский «Балаганчик».
— Супер! То, что надо! Декаданс! Коломбина, Пьеро, шляпы с вуалями, «дыша духами и туманами»! Джамшидова, а давай ты будешь литературным консультантом. Заплачу так, как тебе в твоем институте — как он назывался-то? — не платят. Ты ведь всё там же?
— Всё там же. Потом поговорим. Пойду поздороваюсь.
Не терпелось разглядеть всех вблизи.
Лоле, смотревшей вопросительно, она коротко кивнула: про маму после расскажу. Обнялась с Катей Морозенковой. Та была по-прежнему милая, красивая, даже еще и расцвела. Вот кому материнство к лицу — Катя сразу, в первой же фразе после «Здравствуй, Норочка», сообщила, что у нее всё хорошо, муж и трое детей. Гена Щипок улыбнулся грустно. Лица Валеры было не видно, его закрывала макаберная маска, Нора догадалась кто это только по голосу.
— Подгребла гуманитарная интеллигенция, — сказал Савчук. — Привет-привет.
Нора думала, что попадет сюда самой последней, ведь уже половина десятого, но присутствовали только шесть человек. Стол, правда, накрыт на десятерых, так что, может быть, еще придут.
Села с той стороны, где Валера и Катя с Геной. На другой в одиночестве Жанна, у торца Лола.
Положила себе салата «оливье» — жутко проголодалась. У мамы она даже чаю не попила, было не до того. На вопрос официанта «цыпленка или рыбку» ответила: рыбу, пожалуйста.
С удовольствием послушала, как все говорят одновременно. Больше всех, естественно, балаболила Жанна. Лолка тоже пыталась рассказать свое, про Америку, Савчук вставлял шутливые реплики, Катя с Геной обсуждали что-то про детей.
Вдруг подумалось: в этом разделении по сторонам стола есть нечто символическое. Рассказ «Толстый и тонкий». Лолка с Жанкой — «толстые», благоухают «хересом и флер д’оранжем». Мы четверо — «тонкие», от нас несет кофейной гущей. От Савчука, хоть он и в маске, тоже исходит безошибочный запах бедности. Дело даже не в бедности. Это как… как на «Титанике». Кто-то уплывает на шлюпке и спасется, кто-то остался на палубе и утонет.
Это у Норы прошло возбуждение от встречи и снова накатил хтонический ужас — после разговора с Татьяной Прокофьевной. Ощущение действительно такое, будто тонешь. Нет, хуже — если продолжить метафору с «Титаником». Будто ты — шлюпка, в которой только одно свободное место и надо выбрать, кого спасать, а кого обречь на ужасную гибель.
Лола поманила — пересядь ко мне. Тихо спросила:
— Что стряслось? На тебе лица нет. Тете Злате хуже?
— У мамы всё так же. Лежит лицом к стене. Я пришла — головы не повернула. «А, говорит, явилась». И всё. В общем, как обычно. Но у меня был очень тяжелый разговор с сиделкой.
— Хочет больше денег? Не проблема. Прибавим.
Когда у мамы в октябре случился инсульт и ее выписали из больницы полностью обездвиженной, Лола просто спасла. Без ее помощи, без ее американского практицизма ситуация была бы безвыходной. Но, послушав, как Нора рыдает и воет в трубку, Лола сказала: «То, что можно решить деньгами, это не беда, а всего лишь расход. Найми хорошую сиделку. Оплату я обеспечу». И прислала огромную сумму, целых пятьсот долларов. Нора, правда, сдуру сразу их поменяла на рубли, а курс с тех пор упал в несколько раз. Эх, надо было менять постепенно, по двадцатке. Зато нашла фантастически удачную сиделку. Татьяна Прокофьевна — врач на пенсии, всё знает и умеет, а главное очень порядочный, ответственный человек. За эти месяцы она превратилась в члена — нет, даже в главу семьи. Только благодаря Татьяне Прокофьевне удалось хоть как-то склеить осколки жизни, которая теперь состояла из двух половинок. В одной любимая работа, милое коньковское существование вдвоем со Стешей, в другой — поездки в Люблино, где всё очень-очень плохо.
А пять лет, целых пять лет жизнь была настоящим раем. Лишь теперь в полной мере это сознаешь.
После того, как в 86-м наконец переехала от мамы в кооператив и исполнила давнюю мечту — поселилась одна, завела щенка, да еще в науке подули теплые ветры, утвердили диссертацию по Свечиной, — Нора чувствовала себя совершенно счастливой. И вокруг тоже становилось всё светлей, всё интересней. Открывались архивы и спецхраны, в институтскую библиотеку стала поступать из-за границы новейшая научная периодика, статьи пиши на любую тему, без обязательных ссылок на классиков марксизма-ленинизма.
Пиком, конечно, была августовская революция. 19 августа, в утро путча, они вдвоем вышли на Садовое. Стеша лаяла на бронетранспортеры, Нора кричала «Позор!». В ночь на двадцать первое были у Белого Дома: у Норы на голове платок с надписью «No pasaran!», на Стеше трехцветная жилетка.
А сколько было радости, сколько надежд, когда победила Свобода!
Но осенью всё посыпалось, одно за другим.
Кошмар с мамой. Распад всего и вся. В институте половина помещений сданы в аренду каким-то странным фирмам. Лучшие специалисты или уехали, или ищут, куда бы уехать. Научные журналы или закрылись, или выходят с опозданием на месяцы. Издательство «Наука» сидит без бумаги, и книга о Владимире Печерине, в которую вложено столько труда и любви, видимо опубликована не будет.
Тормасов пишет из Сорбонны, зовет. Говорит, есть возможность получить исследовательский грант. Обещает даже решить самую трудную проблему — как устроить проживание с собакой. Но это и раньше было hors question, надо же минимум трижды в неделю ездить в Люблино. Мама в депрессии, разговаривать отказывается, но попробуй пропусти. Зимой Нора ездила даже в тяжелой простуде, с высокой температурой. А теперь и подавно — какая Сорбонна? И Коньково-то под угрозой.
Сегодня Татьяна Прокофьевна прямо из прихожей, даже не дав поздороваться с мамой, увела Нору на кухню.
— Так продолжаться не может. — Взгляд из-под очков укоризненный, строгий. — Самое страшное, что может случиться с инсультниками — психологическое скукоживание. Человек превращается в кокон, отключается от внешнего мира. Долго Злата Григорьевна так не протянет. Вы единственная нитка, связывающая ее с жизнью. Это когда вы приходите, она с вами не разговаривает. Есть специальный термин: «дисфория отвержения» — обида на то, что самый дорогой человек уделяет недостаточно внимания. Но после того как вы уходите, она говорит только о вас. Хоть немного оживляется. Заканчивается это всегда безутешным плачем.
— Что же я могу сделать? — пролепетала Нора. — Я и так три раза в неделю приезжаю, полтора часа сюда, полтора часа обратно…
— Приезжать мало. Вы должны находиться с ней рядом все время. Не я, посторонний человек, а вы. Иначе Злата Григорьевна умрет. И вы никогда себе этого не простите. Я достаточно вас изучила, Нора, вы совестливая. Будете до конца дней грызть себя.
— Мы не можем съехаться, — стала объяснять Нора. — То есть съехаться-то можем, соединить квартиры. Не сможем вместе жить. У меня же Стеша, а у мамы аллергия на собачью шерсть.
Татьяна Прокофьевна посмотрела, как на полоумную.
— Господи! Так избавьтесь от собаки. Речь идет о вашей матери. И сделать это нужно как можно быстрей. Симптоматика прогрессирует.
Поэтому на встречу со студийцами Нора ехала совершенно убитая.
Не только Татьяна Прокофьевна, любой человек сказал бы — какие могут быть колебания, если выбор между собакой и матерью?
Но это если не знать Стешу. Она была подобрана около помойки, несчастный тощий, всего боявшийся щенок. Понадобилось несколько недель терпения, ласки, ухода, чтобы бедняжка прониклась доверием. Нора — весь ее мир. Представить себе, как отвозишь Стешу в питомник, к чужим людям, и оставляешь ее там, совершенно невозможно. Все равно что бросить ребенка. Милосердней уж усыпить, но от одной мысли начинает трястись подбородок.
Это какой-то «Выбор Софи». Вслух такое никому не скажешь, сочтут кощунством. Но разве важно, кого ты любишь — человека или животное. Если уж любишь, то любишь. И если честно себя спросить, кого ты любишь больше — маму или…
Нора оборвала эту мысль, но потом решила себя не жалеть, быть предельно честной.
Мать она никогда по-настоящему не любила, между ними всегда существовала дистанция, и виновата в этом не Нора. Снова жить с мамой, да еще в ее нынешнем состоянии, будет пыткой. А в сочетании с предательством по отношению к Стеше еще и нравственным адом.
Стайроновская героиня сделала свой ужасный выбор, пожертвовала одним ребенком ради спасения другого. Нора бы так не смогла. Лучше кинулась бы под автоматную очередь, только б не выбирать.
Потухшим взглядом она смотрела на остывающую рыбу в тарелке.
Ужас, ужас, ужас… Что же делать?
Не сразу заметила, что осталась за столом одна.
Услышав громкие голоса и восклицания, повернула голову.
Все кинулись встречать припозднившуюся Лиду Самотину. Она была такая же, как на экране, в смелом перестроечном фильме «Маленькая Любовь»: изящная, миниатюрная и очень красивая.
Даже когда всё разваливается и катится в тартарары, есть люди, подобные солнечному лучу, которые освещают и согревают мглу, подумала Нора. Говорят: без праведника село не стоит — и это так. Но правда и то, что без красавиц вроде Лиды жизнь была бы невыносимо серой. Лиды Самотины напоминают о том, что счастье существует. И может быть какая-то его толика однажды перепадет и тебе…