Макс подошел к устроительнице пира среди чумы, потому что надо было как-то в этом расточительстве поучаствовать. Не может, ха-ха, народный избранник кормиться за счет иностранного капитала. Внести лепту предложил шепотом, так как по остальным было видно — с деньгами у них голяк.

Лола улыбнулась чудесными американскими зубами, ответила: если хочешь, лучше купи что-нибудь из бара.

Подошел, изучил ассортимент, посмотрел в ценник. Две тысячи за бутылку шотландского виски — сумасшедше дорого. Водка «Распутин» триста, но жмотничать нам не к лицу. В результате взял ликер «Амаретто», тем более сладкоалкогольная фаза на столе представлена не была. Заплатил семьсот рублей — столько же получил за вчерашний фельетон «Люди-тигроеды», про то, как из зоопарка украли тигра и пустили на мясо. Начало там красивое: «В тропических джунглях водятся тигры-людоеды, а в наших каменных джунглях завелись люди-тигроеды». И дальше дикий частный случай развернут в широкую общественно-политическую метафору.

Переходить по ротации из народных депутатов в члены Верховного Совета Макс отказался еще и из-за этого. При нынешней жизни выкинуть семь сотен за бутылку проблема небольшая, а в парламенте, если заботишься о своей репутации, положено жить на одну депутатскую зарплату, девять минималок. Это семь тысяч в месяц, и ни в чем себе не отказывай. В редакции получаешь втрое больше, а главное — гонорары, которые обозревателю положены по высшей категории. При этом статус и права у нардепа точно такие же, как у члена ВС. Плюс сам себе хозяин и занимаешься живым делом, а не рубишься в зале заседаний с козлами из оппозиции.

Но самое главное — в газете можно сделать несравненно больше, чем на парламентской скамье. Никакой фракционной дисциплины, пиши что считаешь нужным плюс прямой выход на миллионы читателей. «Уолл-стрит джорнал» недавно опубликовал статью о роли российских СМИ в политике. В перечне журналистов, обладающих политическим влиянием, значится Maksim Brykin, columnist.

Когда Макс возвращался к столу с итальянской красотой в руке, поднялся со стула, подошел Валерка.

— Слежу. Читаю. Восхищаюсь. Между прочим голосовал за тебя в девяностом, так что считай это встреча с избирателем.

Поздоровались во второй раз. Время Савчука сильно пожевало. Но рукопожатие крепкое, улыбка ясная.

— Макс, ты куда исчез-то тогда? В восемьдесят втором. Пообещал сводить в какую-то свою компанию и не позвонил, ничего.

— Твое счастье, что я тебя туда не сводил, — засмеялся Макс. — Даже не представляешь, как тебе повезло.

Рассказывать было приятно.

— Кто-то на нашу четверговую компашку настучал. Прихожу, а там уже ждут. Приняли, обшмонали. У меня как нарочно в сумке пять свежеотпечатанных экземпляров «Ленина в Цюрихе». Всё думаю, кранты. Железные семь лет по Семидесятой — «распространение клеветнических измышлений в целях подрыва Советской власти». Спасло только то, что у гебешных уродов в их поганом хозяйстве был такой же бардак, как везде. Приводят меня на первый допрос, суют протокол задержания — не верю своим глазам: там значится один экземпляр! То ли опера растащили остальные для собственного употребления, Солженицын шел с рук по двадцатнику, то ли просто перепутали на перепечатке. И вместо семерика в лагере, который мне стопудово ломился, я получил пятерочку ссылки. А некоторые наши сели всерьез и надолго. Ты-то как, Валер? Я не помню, ты где работал?

— В ящике, который квакнулся, как всё остальное. — Савчук сделал кислую гримасу, но тут же снова залучился улыбкой. — Помнишь, как я тебя на «Аквариум» водил, на Майка Науменко?

Пропел: «Прощай, детка! Детка прощай! И на прощанье я налью тебе чай».

Вздохнул:

— Вот за кого надо выпить. Ужасно Майка жалко. Смерть на взлете. Как у Высоцкого: не долетел, не доскакал.

Сели к пустому торцу, в сторонке от остальных. Не чокаясь выпили водки.

— Слушай, у тебя же тогда девушка была, какая-то особенная. Ты фотографию показывал, — вспомнил Валерка. — Ее тоже забрали?

— Слава богу, Дарья уехала в командировку на Дальний Восток. Оттуда до места моей административки было недалеко. Она приехала и осталась. — Макс с улыбкой качнул головой. — Думаю, в Москве она меня в конце концов отшила бы. Но Дарья — классическая декабристка. Путь к ее сердцу лежал через глубину сибирских руд.

— Значит, и с семьей тебе повезло. Завидую. — Валерка вздохнул. — А я женился дуриком, жили кое-как. Налетели ветра — сдуло в разные стороны.

— Где сейчас работаешь?

— Там, откуда вот-вот попрут. Честно говоря жалеть не о чем.

Жалко его стало. Жизнь нынче мало кого щадит.

— Слушай, заезжай ко мне в редакцию. Расскажешь поподробней. Чем профессионально занимался, что умеешь, чего хотел бы. Я все-таки народный депутат, не хрен собачий. Много кого знаю. Помогу устроиться.

— Спасибо, но я тебя не за этим от избирателей увел. Просто захотелось вспомнить те деньки. Давай возвращаться к народу, коли ты народный депутат.

Валерка встал, махнул рукой: пересаживаемся.

Гордый, не хочет быть просителем. Вызывает уважение.

Макс посмотрел на часы: ровно девять.

— Надо сделать пару звонков. Где у них тут телефон?

Официант отвел в специальный закуток. Там за бархатной портьерой кресло, столик, ручка, листочки для записей. Культурно.

Сначала набрал Ксану. Она сидела на рабочем месте, как обещала. Ей было поручено собрать цифры для статьи о параличе судебно-правовой системы.

— Значит, ситуация такая, Максим Леонидыч, — затараторил звонкий голосок. — Записывайте. В Моспрокуратуре сообщили, что при штате сто девяносто четыре следователя у них в наличии только сто тридцать, причем в основном женщины. Мужчины на такой зарплате работать не хотят. При нынешнем накате преступности дела лежат нетронутыми в среднем три-четыре недели. В райсудах вообще караул. Заседателям перестали платить вознаграждение — на это нет денег. И всё. С первого числа рассмотрение гражданских дел прекращается. Как и прием новых. Это даже не забастовка. Просто реально некому работать… По пенитенциарке еще интересней. Я дозвонилась до начальника Бутырки подполковника Орешкина. Человек прямо криком кричит…

— Угу… угу… — бормотал Макс, строча в блокноте.

Ксана была умничка. Совсем девчонка, еще журфак не закончила, а очень толковая. Хочет стать стрингером. И станет.

Теперь надо было позвонить Карнаухову из «Живого кольца», обсудить идею создания группы нардепов, не состоящих в ВС, которые поддерживают фракцию «Радикальные демократы». Страну колотит лихорадка, от августовской эйфории ни черта не осталось, а парламент вместо того, чтоб гасить пожары, только и делает, что собачится. Поджавшие хвосты коммуняки обнаглели, перестали бояться, вот-вот добьются регистрации своей говнопартии. Апрельский съезд большинством голосов оценил работу гайдаровского правительства как неудовлетворительную и отказался ратифицировать Беловежский договор. Если сидеть сложа руки, скоты и дураки доведут страну до полного кризиса и развала, а потом под всеобщее одобрение повернут ее обратно в Совок.

Спасение в одном: усилить президентскую власть. Не в смысле каких-то недемократических методов, не за то боролись, а наоборот. Дать Борису Николаевичу возможность решать самые важные вопросы при помощи народа, напрямую, избавившись от саботажа вчерашних партсекретарей и «красных директоров», что засели в ВС. Идея у Карнаухова была неубойная: дать право президенту объявлять всенародные референдумы. Как известно, кто правильно формулирует вопрос, тот получает нужный ответ.

Прошлись по списку — кого звать в группу в первую очередь, а кого попозже, когда уже наберется солидный контингент. Договорились завтра встретиться в узком составе для выработки конкретного плана.

Осталось позвонить домой, спросить, как Сашка. Дочке в последние дни стало получше, температура сошла, вернулся аппетит, но Дарья сердится, если он вечером куда-то поехал и ни разу не позвонил.

Поразительно, конечно, до чего она изменилась, Дарья, после того как Сашка стала прихварывать. Превратилась в совершенно другого человека.

В восемьдесят седьмом, когда они вернулись из Анадыря — сначала на сто первый километр, под административный надзор, потом в Москву, Дарья была настоящая подруга бойца. Скорей даже это он был ее боевым другом. Пока шустрил с фотоаппаратом, она создавала дискуссионные клубы, ходила на пикеты, организовывала первые митинги. И писать его заставила тоже она. Хватит, сказала, фиксировать события, давай ты лучше будешь их инициировать. Раз у нас теперь гласность, главным оружием становится пресса, а пишешь ты, Брыкин, остро. Буду, сказала, твоей мадам Форестье, мон бель ами.

Открыли газету — стала ответсекретарем, всё держалось на ней. Сашку рожала, как крестьянки в старые времена — не отходя от покоса. Через месяц снова была в строю. Во время путча у Белого Дома, ночью, таскалась с ребенком за спиной, как альпинист с рюкзаком. Погибнем, сказала, так вместе. Все равно если эти мрази победят, Сашке в их стране не жизнь.

Но полгода назад, когда Сашку первый раз увезла «скорая» и началось всё это, Дарья переключилась только на ребенка. С работы ушла. Если Сашка в больнице — сидела в палате. Если дома — около постели. Цельные натуры — они такие, на два жизненных интереса не делятся.

— Как вы там? — спросил Макс. — Я тут недолго побуду, и домой.

В ответ крик, яростный:

— Ты почему раньше не позвонил, гад?! Я тут на стены лезу!

— Что… что случилось? — переполошился он. — Сашке плохо?

— Позвонил Гурвич. Сам. Не дожидаясь среды.

На консультацию к профессору Гурвичу из института детской гематологии их устроил главред, там очередь на месяцы вперед. В субботу взяли какие-то сложные анализы, консультацию назначили на среду.

— У Саши ОЛЛ. Острый лимфобластный лейкоз. Рак крови.

У Макса в руке затряслась трубка.

— Как это лечить? Где?

— Нигде. Сашка умрет, — не прорыдала, а прорычала Дарья. — И мы ничего не сможем сделать… Самое ужасное, что в Европе детский лейкоз научились вылечивать. Гурвич говорит, появились новые препараты, «меркаптопурин» и «метотрексат», обеспечивают ремиссию в 80 процентах случаев. Но к нам не завозят. Очень дорого.

Она заплакала — уже не гневно, а жалостно, безутешно. Никогда в жизни бывшая железная женщина так не плакала.

— Спокойно, — сказал Макс. — Еще не вечер. Я подниму всё и всех. Я что-нибудь придумаю. Еду домой. Жди.

Дарья ничего не ответила. Рассоединилась.

Несколько минут он сидел в ступоре, с трубкой в руке.

Потом встрепенулся, полез за телефонной книжкой. Пальцы дрожали, нужная страничка никак не открывалась.

Вот. Косым почерком инициалы «Б.Б.» и номер.

Он сказал после интервью: «Номер личный, его знают немногие. В любое время».

Хорошо, что материал еще не вышел. После публикации Б.Б. записал бы Максима Брыкина во враги.

Хоть номер и личный, ответила секретарша.

Он назвался, прибавил: «народный депутат».

— Шеф на совещании, а потом сразу улетает, но я сейчас передам. Подождете?

Минуту спустя раздался мягкий, слегка картавящий голос:

— Максим Леонидович? Очень рад, что позвонили. Какие-нибудь дополнительные вопросы по интервью?

— Нет… Вы сказали: если понадобится помощь, любая… Но у вас совещание, а сразу после этого, мне сказали…

— Что случилось? — перебил собеседник. — Слышу по интонации: что-то серьезное. Нетелефонный разговор? Я отложу все дела. Подъеду. Прямо сейчас. Скажите куда.

Всё, как предупреждали, тоскливо подумал Макс. Когда ему кто-то нужен, обволакивает, обвораживает, сворачивает горы. И потом не отлипнет.

Во время интервью акула младенческого российского капитализма заходил и с одной стороны, и с другой, делал всякие намеки, закидывал всевозможные удочки — Макс внутренне только посмеивался. Но сейчас не до смешков. И не до чистоплюйства.

— Я сам к вам приеду. Вы на Ордынке, в офисе?

— Да. Говорите адрес. Пришлю машину.

— Ничего, я возьму бомбилу. Быстрей получится.

В коридоре Макс остановился. Потемнело в глазах, закружилась голова. Пришлось опереться рукой о стену. Сон, кошмарный сон…

Вернулся в зал, попрощаться — и всколыхнулась надежда. Это действительно сон!

У сидевших вместо лиц были фантасмагорические личины: вампир с окровавленным ртом, клыкастый призрак, облепленная водорослями утопленница, змееволосая Медуза Горгона.

Перед столом, раскинув руки, стояла женщина в леопардовом брючном костюме. Она обернулась и оказалась Смертью. В круглых дырках мертвого черепа блестели глаза.

— Бры-ыкин! — радостно возопила Смерть. — Тебя-то мне и надо!