«ЗЛОДЕЙ»

Когда Октябрев, который по свидетельству о рождении наверняка какой-нибудь Рабинович, в самом начале объяснял про роль марсианского генсека Тигрануса (принцесса на красной планете царствует только по названию, типа как председатель Верховного Совета товарищ Подгорный), он сказал: «Злодей» — одно из самых выигрышных актерских амплуа, по определению это «борьба с губительными препятствиями, которые сам персонаж и создает».

Валера внутренне вздрогнул. В самую точку. Прямо под дых. Именно так всё и есть! Не то, что он — злодей, а то, что собственной волей устроил себе «губительное препятствие», преодолеть которое очень трудно, а скорее всего невозможно. До прошлого лета жил по уму. Готовился к будущему. Уже знал, каким жизненным путем пойдет. Заранее решил, что в десятом классе забьет на все предметы кроме четырех, по которым вступительные экзамены в Вышку. Там аттестатный бал вообще не учитывают, так что по всяким физикам-химиям-биологиям и прочим алгебрам хватит трояка. Отец говорит, всё решается на предварительном собеседовании, к которому абитуриента или допускает или не допускает мандатная комиссия. Но с анкетными данными порядок, пропустят. Не облажаться бы на собеседовании. Для этого что нужно? Знать назубок общественно-политическую обстановку, международное положение, постановления партии и правительства. И не ударить лицом в грязь, когда спросят про знание языков. Отец подыскал репетитора по английскому, да не абы какого — четверокурсника с контрразведывательного факультета. Тот не только грамматике научит, но и посоветует, как себя поставить, чтоб произвести хорошее впечатление. Еще важна физподготовка. Задача была — до конца учебного года сдать норматив на второй разряд по самбо. И Валера ее потом исполнил.

Короче, до 30 августа прошлого года жизнь была ясная и простая.

В тот день Валера проходил мимо соседнего подъезда. Видит — с грузовика мебель снимают. В двадцать девятую квартиру заселяются новые жильцы. И вышла из дверей девочка, каких он никогда в жизни не видывал. Лицо сияет ярче, чем новая, еще не потускневшая отцовская медаль «За отличие в охране общественного порядка», длинные вьющиеся волосы словно обсыпаны золотой пыльцой, глаза широко раскрыты, лучатся светом. Взглянула на замершего Валеру мельком и улыбнулась ему, всего на секунду. Ах, как она ему улыбнулась! Будто на всем земном шаре их только двое, и она это точно знает.

Чепуха, конечно. Просто такая у Лиды улыбка, нечего фантазировать. На Валеру ей было положить — и в тот день, и поныне. Никаких иллюзий он не строил, не любил это бессмысленное занятие.

Он потом день за днем, неделя за неделей собирал про Самотину информацию. Изучил ее привычки, расписание. Проследил все маршруты. Шел сзади, представлял себя разведчиком на задании. Засветиться было ни в коем случае нельзя.

Пару раз довел ее до 841 школы, на Волжском бульваре (сам учился в 687-й), но внутрь ведь не войдешь. Скрипел зубами, когда Лиду провожал спортивный парень со смазливой мордой. Всерьез думал, не подловить ли этого Ромео где-нибудь в тихом месте, не взять ли в залом, не повозить ли носом по асфальту. Ни для чего, чисто для разрядки.

Не сделал этого только потому, что у парня с Лидой ничего такого не было. Пару раз они прошлись под руку. А когда он попробовал обнять ее за плечо, она отодвинулась, рассмеялась, легонько стукнула его по лбу.

Еще она три раза в неделю ездила на автобусе в кинотеатр «Молодежный». Сначала было непонятно, зачем. Потом выяснил: там театральная студия от завода АЗЛК. И Валеру осенила идея. Вот где будешь видеть ее постоянно, нормально познакомишься, а если очень повезет, достанется роль, по которой у них, например, любовь.

Но Рабинович-Октябрович определил Валеру в «злодеи». В «Молодой Гвардии» он играл гестаповца, а Лида — Ульяну Громову. Он ей на допросе с размаху лупил кулаком в висок, и она падала. Так себе любовная сцена. Ужасно обрадовался, когда собрались поставить «Горе от ума» — там в одной сцене Молчалин обнимается с Софьей. Вместо этого пришлось срочно готовить инсценировку романа «Время, вперед!» к 40-летию завершения Первой пятилетки. Вредитель Саенко то вместо цемента сыплет в строительный раствор тертый мел, то клевещет на советскую власть — вот и вся роль.

В «Новой Аэлите» нехороший Тигранус по крайней мере приударяет за принцессой, хватает за руки. Валера впервые за все месяцы дотронулся до Лиды. Било, как током, и в глазах темнело. Потом ругал себя, думал: скорей бы эта хрень уже закончилась. Выпустить спектакль, и всё. Потом экзамены. Если поступлю — первый курс на казарменном положении. Лиду буду видеть только по воскресеньям, и то не факт. Начнется новая жизнь, будут новые интересы. Как в песне поется: «пройдет, отболит».

Потому что Лида — это болезнь. Причем заразная. Счастливец, которому достанется такая жар-птица, должен, как в старые времена, запереть ее от всех в терему. И чтоб в терем тот высокий нет ходу никому. Иначе уронит она огненное перо, и еще кого-нибудь заколдует.

В студии Валера не один был инфицированный. Однажды стоял за кулисами, подсматривал, как Лида накладывает грим перед зеркалом. Зрелище было — ни в каком кино не увидишь. Вдруг занавес колыхнулся, высунулась стриженая башка. Серега Клычов! Буркалы горят огнем. Вот про кого никогда не подумал бы, ведь пентюх пентюхом.

Серега тоже Валеру заметил, сощурился. Обоим всё стало понятно. Рыбак рыбака.

Выйдем-ка, поманил его Валера.

Разговор в коридоре у них получился короткий.

— Ты-то, ты-то куда? — задыхаясь от ярости, прошипел Валера. Да как Клычов, рвань болотная, смеет на Лиду так пялиться! — …С твоим свинячьим рылом… Не про тебя ягода, чмошник!

Клычов ощерился:

— А ты сын мусора и сам мусор!

Сам, первый кинулся. Валера от кулака увернулся, провел грамотный бросок через бедро. Этот бухнулся на пол. Вскочил. Руку в карман. Вынул — нож. Потоптались они полукругом, оба пригнувшись. На рожон Валера, само собой, не полез. Процедил:

— Держись от меня подальше, шпана уголовная. Отцу скажу — сядешь.

С того дня они близко друг к дружке не подходили, обменивались враждебными взглядами.

Но Серега — чепухня. Такой же дрочила из Нижнего Тагила, даже еще хуже. С Валерой Лида иногда хоть разговаривала, улыбалась, и сцены у них опять же были общие. Когда что-нибудь эдакое отмочишь — глядит с любопытством: мол, что ты за гусь, Савчук? Он только ради нее и старался. Подолгу думал, что бы такое выкинуть — не похожее на других. Улыбается же Лида ему по-особенному, значит что-то особенное в нем видит. А на Клычова она — ноль внимания, Серега для нее пустое место.

Но потом в театре появился Дружинин, и дело стало швах. Валера сразу это понял, когда режиссер представил гладкого красавчика и сказал, что тот будет играть главную мужскую роль. Лида улыбнулась новенькому так, что сердце уныло сжалось.

Они вдвоем, чего там, смотрелись рядом, как плакат «Молодым везде у нас дорога». Оставалась только надежда, что скоро премьера, студия закроется, и захомутать Лиду Дружинин не успеет. Начнутся экзамены, то-сё. Ему в университет готовиться, ей во ВГИК. У них между собой все разговоры про это, Валера подслушивал.

Ему-то все равно надеяться не на что, но хоть не выедать себе печенку, если у этих шуры-муры начнутся прямо здесь, на глазах.

А сейчас увидел, как Лида при всех, спокойно, прислоняется головой к дружининскому плечу, и понял: у них случилось. И так сделалось тошно, так тоскливо.

Прав отец. Все бабы лярвы.

Отец у Валеры был человек суровый. Не потому что служба такая — милиционер, начальник отделения. По жизни. Из-за этого Валера вырос без матери, почти ее не помнил. Только мягкую ладонь, гладящую его, маленького по голове, только запах. Отец ее выгнал. За то, что лярва. Роман у нее был с кем-то. Отец не такой человек, чтобы его про это расспрашивать. Да и не особо хотелось. Если мать согласилась никогда не показываться сыну на глаза и потом выполнила обещание, значит действительно лярва. Что о ней думать? Самое худшее из гадств — предательство, говорит отец. Кого бы ни предали: родину, закон, мужа. Или собственного сына.

Тех, кто предал закон и за это, словно дикий зверь, посажен за решетку, отец Валере показывал. Специально водил на экскурсии в сектор временного задержания, с детства. Вот, сынок, хулиган, вот алкаш нарушитель общественного порядка, это наркоман-героинщик, синяя рожа, а это вор дожидается спецтранспорта из КПЗ.

Самая лучшая школа жизни. Глядишь и говоришь себе: ни за что таким не стану.

Потом, когда подрос, много разговаривали с отцом про то, каким надо стать. И тоже отец не заставлял, а подводил к решению, постепенно. Чтобы оно в Валере созрело.

«В жизни есть сила и есть слабость. К силе тянись, слабости сторонись. Это самый главный закон, всё остальное — фантики». Такие примерно вещи говорил отец.

А дальше подрастающий Валерка уже кумекал сам.

Сила в государстве понятно где. Потому они так и зовутся: силовые органы. Достаточно посмотреть на отца — как он себя держит, как садится в служебную машину, как выходит из нее перед отделением, и милиционеры на крыльце бросают недокуренные сигареты, вытягиваются.

До девятого класса Валера планировал поступить в Высшую школу милиции. Там по отношению к ребятам из семей личсостава режим благоприятствования. Если есть рабочие или актерские династии, что плохого в «милицейских династиях»? Отец выбором, к которому сам сына и подвел, был доволен, советовал только не идти по линии угро. Оно только в кино красиво смотрится, а жизнь это собачья и перспективы так себе. По административному профилю и продвинешься дальше, и будешь к шести домой возвращаться.

Но однажды отец вошел в комнату взволнованный — у него это было почти не заметно, только помигивал чаще. Он узнал большущую новость — в городе, от знакомого из политуправления. «В городе» означало на Петровке, в ГУВД.

В Высшую Краснознаменную школу КГБ имени Дзержинского в порядке эксперимента на контрразведывательный факультет начинают принимать не только отслуживших, но и школьников с хорошим знанием иностранных языков. Проходной балл для них повышенный, нужно получить не меньше трех пятерок. «Если прорвешься через конкурс — это трамплин, с которого можно подпрыгнуть до самого неба. С Высшей школой милиции даже не сравнивай», — сказал отец.

Валера стиснул зубы: сдохну, но прорвусь. Идею насчет милицейской службы навсегда похоронил. Даже если с ходу поступить не получится (у чекистов тоже наверняка свои династии), надо будет отслужить в армии, причем обязательно в погранвойсках, которые относятся к ГБ, вступить там в партию и сделать второй заход, уже с солидной базой. Пускай не в двадцать два года, а в двадцать четыре, но все равно станешь частицей самой главной силы — той, перед которой всё гнется. И все гнутся. Включая прекрасных женщин. Это закон природы: самки тянутся не к красоте, а к силе. Звучит грубо, но факт. Доказано биологической наукой. Всю прочую романтику напридумывали писатели с киношниками, чтобы тешить иллюзиями слабаков.

Валера еще раз покосился на Лиду, льнувшую к ее красавчику, но теперь без злости. Она не лярва. Она нормальная, даже сверхнормальная женщина. Здесь, в студии альфа-самец (так это по-научному называется) безусловно Дружинин, вот она его и выбрала. Но ничего, дайте срок. Найду себе кралю не хуже Самотиной.

Мысль была правильная, бодрая, но от нее вдруг защемило сердце. Ему не хотелось какой-то там крали, ему хотелось Лиды.

А тут еще режиссер повысил голос, и его речь, которую Валера до этого момента пропускал мимо ушей, оказывается, была о том же.

— …Порог между детством и взрослостью, на котором вы сейчас находитесь, — драгоценнейший момент жизни. Запомните его. Он не вернется. Ничто никогда не возвращается. Всё бывает только один раз. Первая любовь, первое самостоятельное открытие, первая удача и первая неудача. Мы с вами готовились выпустить спектакль в ознаменование «последнего звонка», но наверху решили иначе, и решили правильно. Премьера переносится на месяц. Она состоится, когда закончатся выпускные экзамены. Будет московский фестиваль «Путевка в жизнь». Проводится на сцене Театра Ленком! Перед большим залом! В присутствии очень больших людей. Это выход на совсем иной уровень! Журналисты, телевидение, театральные критики! Но дело даже не в этом. Дело в том, что через месяц вы выйдете на сцену уже не детьми, а взрослыми. Людьми, которые выдержали первые в своей жизни экзамены. И получили официальное свидетельство своей зрелости. Сейчас мы отыграем генеральную репетицию и на месяц расстанемся. Будет еще один прогон, уже на большой сцене, перед премьерой. В следующий раз я увижу вас не мальчиками и девочками, а молодыми мужчинами и женщинами. Сегодня вы вместе, вы все еще десятиклассники, но через месяц каждый уже будет готов выйти на собственную дорогу. Куда она вас выведет? Давайте помечтаем.

Владимир Григорьевич оглядел ряд и начал, естественно, с Самотиной.

— Ты, Лида, станешь кинозвездой. (Она просияла улыбкой — и какой!). Ты, Слава, будешь государственным человеком, имеешь для этого все задатки. (Залоснился, индюк). Гена Щипок станет выдающимся физиком-теоретиком. («Не теоретиком, а практиком», поправил Циолковский). Лола и Нора будут исследовательницами литературы. (Евреечка насупилась, чучмечка кивнула). Жанна всех нас удивит, еще не знаю чем, но предвижу чудеса. (Мартышка состроила смешную рожу). Максим… Тебя ждет судьба недюжинная. Ты будешь искать себя и обязательно найдешь. (Волосатик тряхнул гривой. Ничего, скоро его в военкомате постригут). Ты, Катя, будешь самой лучшей на свете матерью. (Клуша зарделась). Сергей с его золотыми руками всегда будет человеком уважаемым и востребованным. (Ага, востребованным в колонии строгого режима). Валера Савчук…

Нас, стало быть, напоследок оставил. Ну-ка, ну-ка?

Пауза. Великий прорицатель поблестел очками, поморгал.

— Валеру ждет непростая, но счастливая судьба. Искренне тебе этого желаю — чтоб счастливая.

Как-то очень душевно он это сказал, без театральности. Щекотнуло в носу. Валера насупился. Испугался, не замокреют ли глаза.

А ведь действительно — день особенный. Конец всей прежней жизни. Что-то будет дальше?

Все остальные тоже притихли. Театрального эффекта Станиславский добился.

— Знаете, я вам приготовил подарок.

Вынул из кармана конверт.

— Помните, перед первой костюмной репетицией я вас сфотографировал? Объяснил, что это актерская традиция. Труппа первый раз снимается, когда все еще не в сценическом образе. И потом, после премьеры, делают второй снимок, костюмный. Вот. Каждому по отпечатку. На память. Здесь вы навсегда останетесь семнадцатилетними. Но так просто я вам фотокарточки не отдам…

Владимир Григорьевич загадочно улыбнулся.

— Вы дадите торжественную клятву. Что ровно через десять лет, 25 мая 1982 года, как бы ни сложилась жизнь каждого, вы обязательно соберетесь вместе. Посмотреть друг на друга. И вспомнить наш спектакль. Кто не пообещает этого, снимка не получит, — шутливо пригрозил он.

Все, конечно, загалдели, стали обещать.

— Восемьдесят второй год — это, выходит, уже при коммунизме? — схохмил Брыкин.

Про то, что к 1980 году завершится строительство материальной базы коммунизма, в газетах писать давно перестали, спустили это дело на тормозах, поэтому шуточка попахивала. Через десять лет Брыкин скорее всего будет сидеть по соседству с уркаганом Клычовым, только по другой статье, за антисоветчину. Но их на встрече и не нужно. Пришла бы Лида. Пускай посмотрит, каким к тому времени станет Валерий Савчук. И, может быть…

— Я железно приду, — сказал Валера вслух. — Вы все тоже приходите. Давайте каждый на своей карточке, на обороте, письменное обязательство напишет.

— Превосходная идея! — поддержал режиссер. — Доставайте ручки. Так. «Торжественно обещаю, что 25 мая 1982 года приду на встречу участников спектакля «Новая Аэлита».

— Если же по злому умыслу я нарушу эту мою торжественную присягу, то пусть меня постигнет суровая кара советского закона, всеобщая ненависть и презрение трудящихся! — запаясничал Брыкин.

Но тоже написал. Все написали. И разволновались, было видно.

— Погодите, Владимир Григорьевич, а как же вы? — спросила Лида, рассматривая снимок. — Вас тут нет.

— Естественно. Я же снимал. Но режиссера и не должно быть видно. Что на него смотреть? К тому же я старый, через десять лет меня скорее всего уже не будет на свете. Зачем вам на фотографии покойник? Только настроение себе портить. Если помянете добрым словом — спасибо.

Растрогал сам себя, прослезился. Лолка сердито сказала:

— Папа, что ты несешь? И вообще. За десять лет всех раскидает. Как нас соберешь?

— Беру это на себя, — сказал Валера. — Разыщу каждого. Слово.