«ОТЩЕПЕНЕЦ»

Войдя в зал и окинув взглядом всю тусу, Макс весело улыбнулся. В театральном прикиде все парни и герлы смотрелись хипово, даже Савчук с размалеванным марсианским хлебалом был похож не на пуговицу с ментовского мундира, а на Элиса Купера.

Пришла в голову нелажовая идея, а это для мыслящего индивида всегда событие.

Так и должно выглядеть нормальное человеческое общество. Чтоб на людей было нескучно смотреть. Ну окей, пусть кто-то если охота одевается по-обыкновенному — для фона. Как Серега Клычов, сын трудового народа, или Морозенкова, сонная муха. Но чтоб остальные восемьдесят процентов радовали или по крайней мере зацепляли взгляд. Как в Сан-Франциско, куда приезжают и украшают хаер цветами.

Идешь по советскому стриту — и скучно, и грустно, и некому руку подать. Серая толпа, мужики стриженные как солдаты, тетки с халами и химзавивками, а одеты все так, словно у художника, нарисовавшего тоскливую картинку, не было цветных карандашей, только простой. Улицы не лучше. Единственный яркий цвет красный — транспаранты с чушью типа «мир-труд-май» и «партия-наш-рулевой».

Живут все, как мыши. Шмыг — подхватить крошку, шмыг — обратно в норку. Не дай бог обратить на себя внимание. Вдруг хозяин тапком кинет. Так всю жизнь и мельтешат от роддома до собеса.

Нынешнее поколение советских людей ни хрена не будет жить при коммунизме, но так, как предыдущие мышиные поколения, вы нас жить тоже не заставите. У группы «Ху» есть классная песня «My generation»:

Жить надо так, чтобы на тебя обращали внимание. И чтоб ты сам чувствовал: вот он я, не такой как все.

На Макса внимание обращали. Когда он топал по тротуару или ехал в метро — пялились. Большинство неодобрительно. Бабки с дедами иногда плевались, раз в день какой-нибудь жлоб обязательно спрашивал, парень ты или девка. Макс только ухмылялся, встряхивал волосней. «This is my generation! This is my generation, baby!»

В Америке или Европе хаер — просто объява окружающим, что ты слушаешь «Роллингов» и «Дорз», а не Тома Джонса с Хампердинком, что ты в гробу видал пиджаки-галстуки. Ну и окей, ноу проблем. Никто тебя не тронет. А у нас хаер — как боевой флаг, развевающийся на ветру. Лупят шрапнелью со всех сторон, но врагу не сдается наш гордый «Варяг». И вечный бой, покой нам только снится.

Макс и в театр этот долбаный записался, только чтоб не обстригли. Притаранил завучу бумажечку с подписью режиссера, с печатью от клуба Автозавода имени Ленинского Комсомола: так мол и так, прическа сценическая, требуется для роли. Владимир Григорьевич выдал, ему не жалко.

Один во всей школе расхаживал Джоном Ленноном. Правда, в мышиной форме, тут уж никуда не денешься. Но это теперь гудбай. Вчера, как только вернулся с «последнего звонка», устроил хеппенинг: на пустыре сжег старую школьную шкуру, сплясал над костром шейк.

Заветная справочка у Макса всегда лежала в кармане. Остановят козлы-дружинники или какой-нибудь особо гнойный мусор — опля, хрен в грызло. Я актер Ленинского Комсомола.

Суперский отмаз, лучше, чем у Криса с его прической «афро». Крис таскает с собой вырезку из газеты «Правда». Там фотография коммунистки Анджелы Дэвис, которую сейчас судят в Америке. Он типа демонстрирует солидарность.

На этой неделе стало совсем стремно. Ментам из-за визита Никсона приказано навести порядок на улицах. Чтоб иностранные корреспонденты не нафоткали молодежь несоветского вида. Типа наше подрастающее поколение не заражено гнилым влиянием Запада.

Останавливают прямо на улице. Кто отказывается идти в парикмахерскую — грозят пятнадцатью сутками, а там, в кутузке, могут обкорнать насильно, вообще под ноль.

Крис побился с Джорджем Светловым на новый сингл «Слейда», что выйдет со своим «афро» на Садовое — и ничего ему не будет. Свидетелями пошли две герлы, Танька и Молли.

Крис встал внаглую перед американским посольством с плакатом «Свободу Анджеле Дэвис!». Думал, хрен его тронут. Свинтили в одну секунду. Сидит. Наверно выйдет уже без кудрей.

После этого нормальный пипл в центр вообще ездить перестал. Макс на всякий случай тоже. Гулял только по родным Текстильщикам-Кузьминкам. Глядел в оба. И все-таки запопал.

Опаздывал на репетицию, выскочил из автобуса на остановке, толком не оглядевшись — и фигак, в руки к патрулю. Фуражкин, с ним два оперотрядника, а эти суки хуже мусоров.

Он сует справку — не верят. Кирпичная морда с красной повязкой на рукаве говорит: я сам с АЗЛК, не слыхал ни про какой театр. Хипарь, говорит, печать подделал. Такое на уголовку тянет, правильно я понимаю, товарищ сержант? Фуражкин хвать Макса за лацкан. «А ну пройдем».

Хорошо кинотеатр «Молодежный» рядом, не то уволокли бы на опорный пункт, а там, чтоб не зря время пропало, для своей поганой отчетности, могли бы и оформить. Пока то, пока сё, покормил бы клопов в «обезьяннике». Еще и остригли бы.

Но Макс показал: вон он, театр, сто метров. Не верите — проверьте у нашего режиссера, заслуженного работника культуры товарища Октябрева. А сорвете спектакль, мероприятие горкома комсомола — ответите.

Доставили под конвоем. Морда кирпичом, гнида, держал за локоть, еще и подталкивал. Охренеть, конечно, сколько на свете уродов, которым в кайф продемонстрировать свою власть, хотя бы копеечную. Любую продавщицу в магазине, билетершу в кассе, даже швейцара гребаного хлебом не корми — дай показать: я при должности, а вы все — «население», знайте свое место. Я другой такой страны не знаю, где так вольно дышит человек.

Бабка на входе в кинотеатр, как увидела, что Макса привели под конвоем, тоже брови насупила, явила бдительность. Хотя знает его, сто раз видела. «Натворил чего? — спросила. Причем не Макса, а мента. — Развелось их, волосатых».

Но сходила за Немировичем-Данченко, и тот Макса отбил.

— Съел, подментовок? — шепнул Макс на прощанье оперотряднику. Но тихо, чтоб фуражкин не услыхал.

Оперотрядник только носом шмыгнул. Эти моськи наглеют, когда чуют силу, а если что — сразу поджимают хвост. Не страна победившего пролетариата, а страна победивших лакеев. «Черт догадал меня родиться в России с душою и талантом». А.С. Пушкин. Насчет таланта Макс пока еще не определился, есть он или нет. Вел поиск в разных направлениях. Но душа точно есть. То свербит, то болит, а иногда, бывает, поет. И даже танцует.

Режиссер велел всем сесть в первый ряд, и Макс тоже приземлился. Свободны оставались только два стула, по обе стороны от Савчука. Он такой обаяха, что никто с ним соседиться не хочет. Макса тоже от ядовитого тихони поташнивало, но куда денешься? Поколебался — справа или слева. Слева — окажешься рядом с героем-комсомольцем Дружининым, буэ. Сел справа, между Валеркой и портняжкой Морозенковой.

На сцену поднялся Владимир Григорьевич. Все притихли. Что за монументальное объявление? Но Станиславский начал по правилам драматургического искусства. Издалека.

— Милые мои сотрудники и соратники… («Тихо, задушевно», мысленно сыронизировал Макс). Дорогие мои вчерашние мальчики и девочки… Я говорю «вчерашние», потому что последний звонок отрочества отзвенел вчера, а сегодня вы готовы тронуться в большую дорогу, в увлекательное путешествие, название которому «взрослая жизнь».

И пустился разворачивать вокзальную метафору дальше. Последний звонок к отправлению-де уже прозвенел, но поезд еще не тронулся.

— Долго он будет ля-ля разводить? — пробурчал Макс соседу слева, потому что с Катькой разговаривать все равно что со стенкой, только таращит свои ясные глазыньки. — Чего такое стряслось?

Савчук пожал плечом, он косился в другую сторону.

Макс тоже слегка нагнулся, посмотрел.

Славка Дружинин сидел орлом, снисходительно улыбался. Всем видом показывал: я-то знаю, в чем дело. Я не такой, как вы. Я посвящен и сопричастен. Лидка к нему льнула, прислонилась головой к плечу. Ого, что-то новенькое. Раньше они только по темным углам обжимались.

— Командир экипажа товарищ Лось, похоже, в курсе великих новостей, — снова шепнул Макс. Не слушать же лабуду про путевку в жизнь и экзамены на истинную зрелость, а Станиславский-Данченко сошел с темы «последнего звонка» на тему «аттестата зрелости».

Вдруг Валерка, памятник Дзержинскому, разомкнул гранитные уста. И медленно, напевно:

— Рога бы ему обломать, Лосю этому.

Ишь ты, поразился Макс. В нашей стране даже камни поют. И между прочим неплохие песни.