В начале была природа. Природа, основа и главный противник наших идей Бога, остается важнейшей нравственной проблемой. Совершенно невозможно понять секс и гендер, не выяснив своего отношения к природе. Секс подчинен природе. Секс человека естествен.

Общество — искусственная конструкция, защищающая человека от силы природы. Не будь общества, буря носила бы нас по варварскому морю природы. Общество — система наследуемых культурных форм, избавляющих от унизительной покорности по отношению к природе. Мы можем изменять эти формы, сразу или постепенно, но никакое общественное преобразование не изменит природу. Люди не избранники природы. Мы лишь один из многочисленных видов живых существ, на которых природа, не церемонясь, пробует свои силы. Повестка дня определена природой, и мы можем лишь смутно догадываться, о чем идет речь.

Жизнь человека начинается с бегства и страха. Стремясь усыпить карающие стихии, религия, возникшая из ритуалов искупления, заговаривает их. По сей день считанные общества способны выживать там, где все живое сковано льдом или выжжено палящим зноем. Цивилизованный человек скрывает от самого себя степень своей зависимости от природы. Величие культуры, утешение религии отвлекают его и внушают веру. Но стоит природе слегка шевельнуться — и все создания человека обращаются в прах. Пожар, потоп, смерч, ураган, извержение вулкана, землетрясение — все, что угодно, в самое неподходящее время. Стихия не выбирает между плохим и хорошим. Цивилизованная жизнь требует иллюзии. Идея крайней благожелательности природы и Бога — один из мощнейших механизмов выживания человека. Без нее культура обернулась бы страхом и отчаянием.

Сексуальность и эротизм — причудливая точка пересечения природы и культуры. Феминистки чрезмерно упрощают проблему пола, сводя ее к общественным условностям: исправьте общество, искорените сексуальное неравенство, четко разграничьте половые роли — и счастье и гармония воцарятся на земле. В этом феминизм, подобно всем либеральным движениям двух последних столетий, следует Руссо. «Общественный договор» (1762) начинается словами: «Человек рождается свободным, но повсюду он в оковах»". Противопоставив кроткую романтическую природу испорченному обществу, Руссо стал родоначальником прогрессистского течения в культуре XIX века, считавшего преобразование общества средством построения земного рая. Катастрофы двух мировых войн разрушили эти радужные иллюзии. Но создавшее современный феминизм послевоенное поколение шестидесятников возродило руссоизм.

Руссо отвергает первородный грех, исполненное пессимизма христианское учение о нечистом от рождения, предрасположенном к злу человеке. Восходящая к Локку идея Руссо о врожденной доброте человека привела к возникновению представлений об общественной необходимости защищать окружающую среду (social environmentalism), ставших сегодня основой этики американских гуманитарных служб, уголовных кодексов, бихевиористской терапии. Такая этика считает причиной агрессии, насилия и преступности социальное неравенство: нищету, неблагополучную семью и т. п. Таким же образом и феминистки возлагают ответственность за изнасилования на порнографию и, самодовольно замкнувшись в рамках собственной аргументации, толкуют проявления садизма как ответную реакцию все на ту же порнографию. Но изнасилова-

* Перевод А. Д. Хаютина и В. С. Алексеева-Попова цит. по: Руссо Ж.-Ж. Об общественном договоре. М., 1998. С. 198. — Здесь и далее примечания переводчика, кроме особо оговоренных.

ние и садизм существовали всегда и в определенные эпохи проявлялись во всех культурах.

Моя книга встает на сторону де Сада, самого неизвестного из великих писателей западной культуры. Творчество де Сада — всесторонняя сатирическая критика Руссо, созданная через десять лет после провала Французской революции, первого руссоистского эксперимента, завершившегося не политическим раем, но адом Царства Террора. Де Сад следует Гоббсу, а не Локку. Агрессия естественна; ее-то Ницше и назовет волей-к-вла-сти. Де Сад считал, что вернуться назад, к природе (романтический императив, до сих пор пронизывающий всю нашу культуру: от консультаций сексологов до рекламы кукурузных хлопьев), — значит отдаться во власть насилию и похоти. Я с ним согласна. Общество — не преступник, но сила, удерживающая от преступления. Слабеет общественный контроль — и прорывается врожденная жестокость человека. Насильника порождают не дурные социальные влияния, но недостаток социального регулирования. Стремясь удалить властные отношения из секса, феминистки идут против природы. Секс есть власть. Идентичность — власть. В западной культуре бескорыстных отношений не существует. Все убивали, чтобы выжить. Всеобщий природный закон созидания через разрушение в сфере духа действует точно так же, как и в материальном мире. Последователь Ницше Фрейд считал идентичность конфликтом. Каждое поколение распахивает могилы своих предков.

Современный либерализм страдает неразрешимыми противоречиями. Он превозносит индивидуализм и свободу, а радикальное его крыло отвергает общественный порядок как чистой воды насилие. С другой стороны, он ожидает, что правительство обеспечит всех материально, но сделать это возможно, только расширяя полномочия власти и раздувая бюрократический аппарат. Другими словами, либерализм считает правительство отцом-тираном, но требует, чтобы оно вело себя как мать-кормилица. Феминизм унаследовал эти противоречия. Он считает любую иерархию репрессивной общественной выдумкой; все дурное в женщине — выдумка мужчин, призванная поставить женщину на место. Феминизм вышел за пределы собственной миссии добиться политического равенства для женщин и закончил отрицанием случайности, иными словами, отрицанием ограниченности человека природой или судьбой.

Сексуальная свобода, сексуальное освобождение. Обман наших дней. Мы — иерархические животные. Уничтожьте одну иерархию, и другая, быть может еще хуже первой, займет ее место. Есть природные иерархии и общественные иерархии. В природе законом становится грубая сила, выживание самого приспособленного. В обществе слабые защищены. Общество — наша хрупкая защита от природы. Когда престиж государства и религии низок, люди свободны, но они обнаруживают, что свобода невыносима, и ищут новые способы порабощения: наркотики или депрессию. Я полагаю, что сразу вслед за стремлением к сексуальной свободе и достижением сексуальной свободы наступает черед садомазохизма. Романтизм всегда перерастает в декаданс. Природа — суровый учитель. Между наковальней и молотом природы индивидуальность не в состоянии уцелеть. Силы земли, воздуха, воды и огня уничтожили бы совершенную свободу.

Секс гораздо более мрачен, чем кажется феминизму. Бихевиористская сексуальная терапия полагает, что возможен невинный секс. Но о какой бы культуре мы ни говорили, секс всегда окружен табу. Секс — это сфера, где встречаются человек и природа, где нравственность и добрые намерения поддаются первобытным побуждениям. Я называю это точкой пересечения (intersection). Это пересечение — жуткий перекресток Гекаты, где все возвращается в ночь. Эротика — область, посещаемая духами. Она находится за гранью приличий, она и проклята и притягательна.

Моя книга показывает, насколько не соответствует нашим наилучшим пожеланиям культура. Соединение духа и тела человека — глубокая проблема, и ее не решить ни раскрепощенному сексу, ни борьбе за гражданские права женщин. Воплощение, ограничение сознания материей — вот самый настоящий вызов воображению. Столь же вызывающе выглядит и гендер, который мы не выбираем, но который налагает на нас природа. Наша телесность — мучение, наше тело — древо природы, и Блейк знал, что мы на нем распяты.

Секс демоничен. Этот термин, широко употребляющийся в исследованиях романтизма последних двадцати пяти лет, происходит от греческого слова daimon (поэтому я читаю «даймон»), обозначающего духовное существо низшего, чем боги Олимпа, ранга. Изгнанник Эдип становится демоном в Колоне. Позднее это слово стало обозначать хранящую человека тень. Христианство превратило даймоническое в демоническое. Греческие демоны не были злом — точнее, они были одновременно и добрыми и злыми, как сама природа, в которой они жили. Бессознательное Фрейда — демоническая область. Днем мы общественные существа, но ночью мы нисходим в подвластный природе мир сновидений, где нет закона, кроме секса, жестокости и превращения. Демоническая ночь вторгается и в область дня. Вновь и вновь ночь вспыхивает в воображении, в эротике, подрывая стремления к добродетели и порядку, создавая жуткую ауру вокруг вещей и людей, открывающихся нам с точки зрения художника.

Из превосходной Фрейдовой теории «семейного романа» следует, что изобилие призраков — сама суть секса. У каждого из нас свое инцестуозное созвездие личин сексуальности, которые мы носим с детства до могилы и которые определяют, кого и- как мы любим или ненавидим. Каждой встрече с другом или врагом, каждому столкновению с властью или подчинению ей присущи извращенные черты семейного романа. Любовь — театральная массовка, ведь, как заметил Хэролд Блум, «мы никогда не принимали (в сексуальном или ином плане) одного лишь человека, но весь ее или его семейный роман»¹. Нам почти ничего не известно о тайне нагрузки, о направленности либидо на определенных людей или объекты. Элемент свободной воли в сексе или эмоции крайне незначителен. Любой поэт знает, что влюбляемся мы иррационально.

Секс, как и искусство, нагружен символами. Семейный роман означает, что взрослый секс — всегда представление, риту-алистическое проигрывание исчезнувших реальностей. Совершенно гуманная эротика, по-видимому, невозможна. В каждом семейном романе где-нибудь да присутствуют враждебность и агрессия — смертоносные желания бессознательного. Дети — чудовища безудержного эгоцентризма и своеволия, ведь они возникают прямо из природы, словно враждебные напоминания о бессмертии. Мы всегда несем в себе такую демоническую волю. Большей частью люди скрывают ее при помощи усвоенных ими этических норм и встречаются с нею только в забываемых тотчас по пробуждении сновидениях. Воля-к-власти — свойство врожденное, но сексуальные сценарии семейного романа заучены наизусть. Из всех живых существ лишь у людей животные инстинкты серьезно осложнены сознанием. В западной культуре никогда не появится чисто физический, т. е. бестревожный, сексуальный контакт. Любое влечение, любое прикосновение, любой оргазм — все имеет психическое отражение.

Поиск свободы в сексе обречен на неудачу. Сексом правят навязчивость и древняя Необходимость. Использованные в семейном романе личины сексуальности смывает приливная волна регрес-сии, движения вспять, к первобытной растворенности, которую Ференци отождествил с океаном. Оргазм — власть, капитуляция или прорыв. Природа не обращает внимания на идентичность человека. Вот почему, ощутив уничтожение демонического, многие мужчины после секса отворачиваются или сбегают. Западная любовь — замещение космических реалий. Это защитный механизм, рационализирующий неуправляемые и не поддающиеся управлению силы. И этот механизм, подобно первобытной религии, позволяет нам обуздать свой первичный страх.

Секс невозможно понять, потому что невозможно понять природу. Наука — метод логического анализа природных процессов. Она ослабляет страх человека перед космосом, показывая ему, что природные силы материальны, что их зачастую легко предсказать. Но наука берет только то, что предоставляет сама природа. Стоит природе пожелать, и она нарушит свои законы. Наука не в состоянии предотвратить ни единого удара грома. Западная наука — продукт аполлонического духа: она уповает на то, что, именуя и классифицируя, холодный свет разума изгонит и победит древнюю ночь.

Имя и личность — часть западного стремления к форме. Запад настаивает на прямом и непосредственном тождестве объектов. Называть — значит знать; знать — значит контролировать. Я покажу, что величие западной культуры — следствие этой обманчивой уверенности. Дальневосточная культура никогда не боролась против природы. Ее принцип не противостояние, а податливость. Цель буддистской медитации — гармоническое соединение с реальностью. Физика XX века, завершив полный круг, возвращается к Гераклиту, постулируя, что вся материя пребывает в движении. Иными словами, нет вещей, только энергия. Но такое восприятие мира не может быть образно осмыслено, поскольку оно игнорирует интеллектуальные и моральные постулаты Запада.

Человек Запада познает мир визуально. Чувственные отношения — в центре нашей культуры, и им-то мы и обязаны колоссальным развитием искусства. Общаясь с природой, мы видим, отождествляем, называем, узнаем. Узнавание — наш оберег, наша защита от страха. Узнавание — ритуальное познание, неизменное воспроизведение. Мы говорим, что природа прекрасна. Но это эстетическое суждение, с которым далеко не все согласны, — еще одно защитное образование, прискорбно не соответствующее окружающей нас целостности природы. Место пребывания всего прекрасного в природе — тонкая оболочка земного шара, на которой теснятся люди. Повредите эту оболочку — и демоническое безобразие природы извергнется на-ружу.

Наша увлеченность прелестным — это аполлоническая направленность. Листья и цветы, птицы и холмы — та мозаика, при помощи которой мы создаем карту всего нам известного. В своем взгляде на природу Запад не приемлет хтоническое, т. е. «земное» — глубинно-земное, а не поверхностно-земное. Джейн Харрисон использует этот термин для обозначения до-олимпийской религии греков, и я применяю его взамен дискредитированного вульгарными шутками термина «дионисийское». Дионисийское — это не шутка. Это хтонические реалии, от которых бежит Аполлон, это слепая и сокрушительная подземная сила, долгое, медленное засасывание, мрак и топь. Это дегуманизирующая грубость биологии и геологии, дарвинистская избыточность и кровопролитие, грязь и гниение, и мы, стремясь сохранить аполлоническую целостность нашей личности, вынужденно преграждаем дионисийскому доступ в сознание. Западная наука и эстетика пытаются переработать этот ужас в вымышленную форму приятного.

Демонизм хтонической природы — грязный секрет Запада. Современные гуманисты сделали «трагическое чувство жизни» критерием зрелого разума. Они назвали главными предметами литературы неизбежность гибели человека и быстротечность жизни. И в этом я опять-таки усматриваю уклонение и даже некоторую сентиментальность. Трагическое чувство жизни — частичная реакция на опыт. Это результат типичного для Запада сопротивления природе и неприятия ее, соединенный с заблуждениями либерализма, идущего в своей романтической натурфилософии от руссоиста Вордсворта, а не от демонического Кольриджа.

Трагедия — сугубо западный литературный жанр. В Японии его не существовало до конца XIX столетия. Противопоставляющая себя природе западная воля драматизировала свою неудачу, считая ее универсальной, характерной для всего человечества, каковой она не была. Ирония истории литературы заключается в том, что трагедия родилась из культа Диониса. Поражение протагониста напоминает архаичное ритуальное убийство животных и даже — в более раннюю эпоху — людей. Не случайно трагедия, какой мы ее знаем, восходит к аполлоническому

V веку величия Афин, важнейшим произведением которого стала «Орестея» Эсхила, торжествующая поражение хтонических сил. Переходя от ритуала к мимесису, т. е. от действия к представлению, драма, модус дионисийства, обращается против Диониса. «Сострадание и страх»" Аристотеля — несбывшееся обещание, мольба о лишенном ужаса видении.

Редкая греческая трагедия вполне соответствует своему гуманистическому толкованию. В греческих трагедиях остатки варварства неискоренимы. Мы увидим, что даже в V столетии сатирический ответ аполлонизированному театру дают декадентские пьесы Еврипида. Проблема точной оценки греческой трагедии связана не только с утратой трех четвертей оригинального свода произведений, но и с отсутствием хотя бы одной полностью сохранившейся Сатаровой драмы. То был непристойный комический бурлеск, завершавший классическую трилогию. В греческой трагедии последнее слово всегда оставалось за комедией. Современная литературная критика перенесла викторианскую и, как мне кажется, протестантскую суперсерьезность на языческую культуру, и такой подход до сих пор является основополагающим в преподавании гуманитарных дисциплин. Парадоксальным образом обращение к варварским хтоничес-ким реалиям вызывает не уныние, а юмор. Отсюда странный смех де Сада, его остроумие посреди самых фантастических жестокостей. Ведь жизнь — комедия, а не трагедия. Комедия рождается в столкновении Аполлона и Диониса. Природа всегда корректирует наши помпезные идеалы.

Героини в трагедии — редкость. Трагедия — мужская парадигма подъема и разрушения, график, на котором драматическая и сексуальная кульминация неотчетливо аналогичны. Кульминация — еще одно западное изобретение. Традиционные восточные истории — это живописная линейная цепь событий. В них слабо ожидание или ощущение конца. Резкий вертикальный пик западного повествования, подобный позднейшему пику оркестровой музыки, представлен «Эдипом-царем» Софокла, максимальный момент напряжения которого Аристотель назвал peripeteia, переломом. Кульминация западной драмы вызвана агоном мужской воли. Через действие — к идентичности. Действие — это способ убежать от природы, но всякое

* Средства, при помощи которых, по мнению Аристотеля, в трагедии происходит катарсис. См.: Аристотель. Поэтика. 1449Ь27 // Аристотель. Соч. Т. 4. М., 1984. С. 651.

действие возвращается вспять к истокам, к чреву-могиле природы. Пытаясь убежать от матери, Эдип устремляется прямо в ее объятия. Западное повествование — некий детектив, процесс расследования. Но поскольку разгадка невыносима, каждое открытие влечет за собой новое вытеснение.

Главные героини трагедий — Медея и Федра Еврипида, Клеопатра и леди Макбет Шекспира, Федра Расина — искажают жанр своим разрушительным отношением к мужскому действию. Женщина в трагедии не так нравственна, как мужчина. Ее воля-к-власти обнажена. Ее действия находятся под сенью хтониче-ского. Они — потайной ход, по которому в драму проникает иррациональное, они впускают варварскую силу, изгнанную из жанра с самого его возникновения. Западная трагедия — горнило испытания и очищения мужской воли. Ввести в нее женские персонажи сложно не только в силу мужских предрассудков, но и вследствие инстинктивных сексуальных направленностей. Женщина привносит в трагедию непреображенную жестокость, потому что женщина и есть та проблема, которую пытается решить этот жанр.

Трагедия представляет мужскую игру, изобретенную для того, чтобы вырвать победу у поражения. Дело не в порочном выборе, не в порочном действии и даже не в самой смерти, ведь она — всего лишь ситуация окончательного выбора. Самый серьезный вызов всем нашим надеждам и мечтам бросает беспорядочное биологическое поведение-по-привычке, совершающееся с нашим участием и помимо нас ежечасно изо дня в день. Сознание — жалкий пленник своей телесной оболочки, чьи волнения, циклы и сокровенные желания оно не может ни замедлить, ни ускорить. Это хтоническая драма, лишенная кульминации и представляющая собой бесконечное движение по кругу, цикл за циклом. Микрокосм зеркально отражает макрокосм. В красных клетках нашего тела свободная воля рождается мертвой, потому что в природе нет свободной воли. Выбор, сделанный не нами по заданной схеме, преподносится нам готовым как наш собственный.

Неприязнь трагедии к женщине происходит от неприязненного отношения природы к человеку. Для всей доисторической эпохи характерно отождествление женщины с природой. Общество зависимых от природы охотников или земледельцев почитало женское начало как имманентную сущность плодородия. По мере развития культуры ремёсла и торговля обеспечивали накопление запасов, защищающих человека от капризов погоды или неблагоприятной географии. Связанное с этим ослабление зависимости от природы ослабляло и важность женского начала.

После того как Запад отверг древний смысл женского начала, буддистские культуры еще долго хранили ему верность. Мужское и женское, китайские ян и инь, — уравновешенные и взаимопроникающие силы в человеке и природе, и этим силам подчиняется общество. Этот закон покорного принятия уходит корнями в Индию, страну неожиданных крайностей, где муссон за одну ночь может стереть с лица земли 50 ООО человек. Феминность культа плодородия всегда амбивалентна. Индийская богиня природы Кали — творец и разрушитель, она раздает блага одними руками и убивает другими. Это владычица в ожерелье из черепов. Те американские феминистки, что призывают нас вернуться к великим богиням-матерям, «забывают» в своих интересах о моральной двусмысленности этих богинь. Но, желая воспользоваться оружием природы, мы можем легко обратить его против себя.

Западная культура с самого начала своей истории уклоняется от феминности. Последним значительным западным обществом, поклонявшимся женскому началу, был минойский Крит. Примечательно, что после падения ему уже не удалось восстановиться. Непосредственная причина его крушения — землетрясение, чума, вторжение — не важна. Показательно то, что культ женского начала не может стать залогом культурной силы или жизнеспособности. А выжила, преодолела обстоятельства и запечатлела свой образ мыслей в Европе микенская культура воинов, описание которой донес до нас Гомер. Мужская воля-к-власти: микенцы с юга и дорийцы с севера смешиваются в аполлонических Афинах, с чего и начинается греко-римская линия западной истории.

И аполлоническая, и иудео-христианская традиции трансцендентальны. Иначе говоря, они стремятся преодолеть, или трансцендировать, природу. Победив свою противоположность в греческой культуре, дионисийскую стихию, о которой я еще поговорю подробно, высокая классика стала триумфом апол-лонического. Иудаизм, породивший христианство, — самый энергичный протест против природы. Ветхий Завет утверждает, что Бог Отец создал природу, что предметные и половые отличия вторичны по отношению к Его маскулинности. Иудео-христианство, подобно почитанию олимпийских богов в Греции, — это культ неба. Это более высокая стадия истории религии, которая повсюду зарождается с культа земли, с почитания плодородной природы.

Переход от культа земли к культу неба оттесняет женщину в низшую сферу. Ее таинственные производящие силы и сходство округлостей ее грудей, живота и бедер с очертаниями земли делали ее самым центром древнего символизма. Она была моделью Великой матери, чьи изображения повсеместно сопровождали рождение религии. Но культы матери не были связаны с общественной свободой женщины. Как раз наоборот, и я еще покажу, обсуждая Голливуд в одном из разделов этой книги, что культовые объекты оказываются заложниками своей символической инфляции. Каждый тотем живет в окружении табу.

Женщина была идолом магии чрева. Представлялось, что она тучнеет и рожает, следуя своему собственному закону. От начала времен женщина казалась таинственным существом. Почитая, мужчина боялся ее. Она — то темное чрево, что вытолкнуло его из себя и готово вновь поглотить. Объединенные стремлением защититься от феминной природы, мужчины изобрели культуру. Культ неба был самым мудрым шагом этого процесса, ибо соответствующий ему перенос места творения с земли на небо стал переходом от магии чрева к магии рассудка. Эта спасительная магия рассудка привела к потрясающему триумфу мужской цивилизации, возвышающей вместе с собой и женщину. Сам язык и логика, используемые современницами для нападок на патриархальную культуру, изобретены мужчинами.

И вот оба пола оказываются вовлеченными в комедию исторического долга. Мужчина, отвергнув свой долг перед физической матерью, создал гетерокосм, иную, дающую ему иллюзию свободы реальность. Готовая поначалу принять защиту мужчины, но затем возжелавшая завоевать свою собственную иллюзорную свободу, женщина вторгается в мужские системы и, присваивая их, погашает свой долг перед ним. Следуя магии рассудка, она приходит к отрицанию самого существования проблемы секса и природы. Она переняла страх влияния.

Отождествление женщины с природой — самый трудный и спорный пункт этого исторического доказательства. Было ли оно истинным когда-либо? Истинно ли оно по-прежнему? Большинство читательниц-феминисток со мной не согласятся, но я полагаю, что это отождествление — реальность, не миф. Все жанры философии, науки, высокого искусства, атлетизма и политики изобретены мужчинами. Но по прометееву закону борьбы и победы женщина имеет право завладеть желаемым и соперничать с мужчиной на равных. И все же существует предел ее изменениям и изменениям отношения к ней мужчины. Каждый человек вынужден бороться с природой. Но на плечи одного пола природа возлагает куда более тяжкое бремя. К счастью, это обстоятельство не препятствует успехам женщины, т. е. ее деятельности в социальном пространстве, созданном мужчинами. Но оно неизбежно ограничивает эротику, т. е. воображаемую жизнь в сексуальном пространстве, которое может частично совпадать с социальным пространством, но не тождественно ему.

Природные циклы — женские циклы. Биологическая фе-минность — следствие циклических ритмов, исходящих из одной точки и в нее же возвращающихся. Центральное положение женщины придает ей специфическую для идентичности устойчивость. Ей не нужно становиться, ей достаточно — быть. Ее центральное положение является для мужчины серьезным препятствием в его стремлении к идентичности. Он вынужден преображаться в независимое, т. е. свободное от нее, существо. Если ему это не удастся, он просто вновь вернется в нее. Воссоединение с матерью — терзающий воображение призыв сирен. Некогда оно было благословенным, отныне это борьба. Туманные воспоминания о дородовой жизни, предшествовавшей болезненному отделению, могут стать источником идиллических фантазий о потерянном золотом веке. Западная идея истории как поступательного движения в будущее, прогрессивного или провиденциального, достигающего кульминации в откровении второго пришествия, — мужская формула. Я полагаю, ни одна женщина не могла бы высказать подобную идею, поскольку в ней заключена стратегия ухода от циклической природы самой женщины, попасть в которую боится мужчина. Эволюционная, или апокалиптическая, история — перечень мужских желаний со счастливым завершением, с фаллической кульминацией.

Женщина не мечтает о трансцендентальном или историческом бегстве от естественного цикла, поскольку она и есть этот цикл. Ее сексуальная зрелость означает слияние с луной, приливы и отливы в соответствии с фазами луны. Луна, месяц, менструации (moon, month, menses): одно слово, один мир. Античность знала о связи женщины с природным календарем, о ее неизбежном предназначении. Греческий образец свободной

воли, трагический hybris', — мужская драма, поскольку женщину никогда не прельщал (вплоть до недавнего времени) мираж свободной воли. Она знает, что свободной воли не существует, поскольку она не свободна. У нее нет права выбирать свое предназначение. Желает она материнства или нет, природа вовлекает ее в грубый, неизменный ритм закона репродукции. Менструальный цикл — будильник, и его не отключить, пока того не захочет природа.

Женский аппарат воспроизводства намного сложнее мужского и гораздо хуже изучен. Все, что угодно, может пойти не так и вызвать сбой в нормально идущем процессе. Западная женщина борется со своим собственным телом: ведь ее биологическая нормальность — страдание, а здоровье — болезнь. Утверждают, что дисменорея — болезнь цивилизации, поскольку женщины племенных культур сталкиваются с менструальными проблемами крайне редко. Но в племенных культурах женщины обладают расширенной или коллективной идентичностью; племенная религия прославляет природу и подчиняется ей. Именно в развитом западном обществе, пытающемся преодолеть или улучшить природу и придерживающемся модели индивидуализма и самореализации, отчетливо видно истинное положение женщины. Чем больше женщина стремится к личной идентичности и независимости, чем сильнее она развивает свое воображение, тем неистовее будет ее борьба с природой — т. е. с неизменными физическими законами ее собственного тела. И тем сильнее природа накажет ее: и не надейся быть свободной — ведь твое тело тебе не принадлежит.

Женское тело — хтоническая машина, безразличная к обитающему в ней духу. С точки зрения органики у женского тела одна задача — беременность, и на предотвращение ее может уйти вся жизнь. Природе интересны только виды, а вовсе не индивиды: унизительные особенности этого биологического факта самым прямым образом выражены в женщинах; именно поэтому их реализм и мудрость намного превосходят реализм и мудрость мужчин. Тело женщины — океан, его приливы и отливы вызваны притяжением луны. Пассивные жировые ткани ее тела то переполнены влагой, то вдруг их осушает гормональный отлив. Накопление жидкости — характерный для нас, млекопитающих, возврат в мир растений. Беременность выявляет детерминистский характер сексуальности женщин. Тело и индивидуальность каждой беременной женщины охвачены неуправляемой хтонической силой. Желанная беременность — счастливая жертва. Но нежелательная беременность в результате изнасилования или неосторожности — это ужас. Несчастным женщинам открывается непосредственно само темное сердце природы. Ведь зародыш — доброкачественная опухоль, вампир, живущий за счет материнского организма. Так называемое чудо рождения в том и состоит, что природа поступает по-своему.

Каждый месяц для женщины — новое поражение воли. Некогда менструацию называли «проклятием» (curse), подразумевая грехопадение Евы и изгнание из Эдема, обрекшее женщин на мучительные роды. Подавляющее большинство культур древности окружало менструирующих женщин ритуальными табу. И поныне ортодоксальные иудейки очищаются от менструальной «нечистой» крови в ритуальной купели — мик-ве. Женщины несли символическое бремя человеческих несовершенств, бремя природной основы человека. Менструальная кровь — пятно, знак первородного греха, грязь, которую призвана смыть трансцендентальная религия. Продиктовано ли такое отождествление обыкновенной фобией, простым женоненавистничеством? Или быть может, и в самом деле в менструальной крови есть что-то жуткое, оправдывающее окружающие ее табу? Я утверждаю, что не менструальная кровь как таковая, каким бы безудержным ни был этот кровавый поток, потрясает воображение, а скорее выводимый с кровью белок, отторгаемая часть матки, плацентарные медузы женского моря. Это хтоническая матрица места нашего зарождения. Мы испытываем эволюционное отвращение к слизи, к нашему биологическому истоку. Женщина каждый месяц обречена представать перед бездной бытия и времени, и эта бездна — она сама.

Библия подвергалась критике за то, что в космической драме человека сделала виновной женщину. Называя заговорщиком, врагом Бога существо мужского пола, змия, Книга Бытия сдерживается, чтобы не зайти в своем женоненавистничестве слишком далеко. Библия опасливо уклоняется от встречи с настоящим противником Бога — с хтонической природой. Змий находится не вне Евы, змий — в ней самой. Она — рай и змий. В своем исследовании о ведьмах Энтони Сторр замечает: «На самом примитивном уровне все матери — фаллические матери»². Дьявол — женщина. Современные движения за эмансипацию, отбрасывая стереотипы, отказывающие женщинам в по-

вышении их общественного статуса, в свою очередь отказываются признать демонизм деторождения. Природа змееподобна, природа — заросли переплетенных лоз, вьющихся и ползучих растений, тянущиеся к нам немые проростки зародышевой органической жизни, которой учил наслаждаться Вордсворт. Биологи говорят о рептильном мозге человека, о древнейшей части высшей нервной системы, об убийце, уцелевшем от архаической эры. Я настаиваю на том, что раздражительность и приступы гнева женщины в предменструальный период спровоцированы сигналами рептильного мозга. В ней проявляется латентная извращенность человека. Наружу вырывается весь ад, ад хтонической природы, отвергнутый и вытесненный современным гуманизмом. Во всякой женщине, в предменструальный период борющейся со своим темпераментом, культ неба снова вступает в схватку с культом земли.

Мифологическая идентификация женщины с природой верна. Вклад мужчин в размножение кратковременен и случаен. Зачатие — миг, еще один фаллический пик соития, с которого мужчина возвращается уже ненужным. Беременная женщина демонически, дьявольски самодостаточна. Как онтологическое сущее, она не нуждается ни в чем и ни в ком. Я буду отстаивать тот взгляд, что размышляющая на протяжении девяти месяцев о своем собственном процессе творения беременная женщина — образчик солипсизма, что сложившееся представление о женском нарциссизме — еще один соответствующий действительности миф. Искать спасения в мужских объединениях и патриархате мужчину вынудил ужас перед могуществом женщины, перед ее непостижимостью, перед архетипическим союзом женщины и хтонической природы. Тело женщины — лабиринт, в котором заблудился мужчина. Это — обнесенный изгородью сад, средневековый hortus conclusus*, место демонического волшебства природы. Женщина — первобытный создатель, настоящий Перводвигатель. Она превращает выделение организма в разрастающуюся ткань чувствующего существа, плавающего на змеевидной пуповине, которой опутан каждый мужчина.

Утверждая, что женские архетипы — это политически мотивированные лживые выдумки мужчин, феминизм чересчур упрощает суть дела. У исторической антипатии к женщине есть рациональное основание: отвращение — достойный ответ

разума на величие производящей природы. Логика и разум — полная вечного беспокойства область владения Аполлона, верховного божества небесного культа. Строгое и фобическое, апол-лоническое во всей своей сверхчеловеческой чистоте хладнокровно отсекает себя от природы. Я докажу, что в основе своей западная личность и западный успех, хорошо это или плохо, — аполлонические. Великий противник Аполлона Дионис — правитель хтонической области; ее закон — фертильная женственность. Как мы еще увидим, дионисийское по природе своей жидкая среда, оно — насыщенное миазмами болото, и его прототип — тихая заводь матки.

Следует спросить, становится ли отождествление мужского и женского в символике Дальнего Востока настолько же плодотворным для культуры, как предпочтение мужского начала женскому в символике Запада? Какая из систем более благоприятна для женщин? Западная наука и промышленность освободили женщин от тяжелой работы и от опасностей. Работа по дому механизирована. Оплодотворение нейтрализовано пилюлями. Никто уже не считает роды неизбежными. А аполлоническая линия западной рациональности породила современную агрессивную женщину, способную думать по-мужски и писать предосудительные книги. Напряженность и антагонизм в западной метафизике развили до невероятной высоты способности человеческого мозга. Большая часть западной культуры — искажение реальности. Но реальность и должна быть искажена, иными словами, улучшена воображением. Буддистская покорность природе не оправдана ни по отношению к природе, ни тем более по отношению к человеческим возможностям. Апол-лоническое обращало человека к звездам.

Переполняющие мировую мифологию демонические архетипы женщины представляют неуправляемую близость к природе. Традиция этих архетипов, почти не прерываясь, проходит от доисторических идолов к литературе и искусству, а от них — к современному кино. Первичный образ —femme fatale, женщина, роковая для мужчины. Чем решительнее побеждает природу Запад, тем чаще появляется, словно возвращение вытесненного, роковая женщина. Она — призрак нечистой по отношению к природе совести Запада. Она — моральная двусмысленность природы, злая луна, все время рассеивающая туман наших оптимистических надежд.

Феминизм отвергает роковую женщину, считая ее карикатурой и ярлыком. Если бы даже она существовала, она была бы

просто жертвой общества, которая, не имея доступа к политической власти, прибегает к разрушительным женским козням. Роковая женщина — карьеристка manquee, невротически обратившая свою энергию на будуар. Демистифицируя подобным образом роковую женщину, феминизм сам себя загоняет в угол. Сексуальность — мрачная область противоречий и амбивалентности. Ее не всегда объяснишь социальными моделями, навязываемыми ей феминизмом, наследником утилитаризма XIX века. Мистификация всегда останется неуправляемым спутником любви и искусства. Эротизм есть мистика, окружающая секс аура эмоции и воображения. Его невозможно «закрепить» кодексом общественного или морального соглашения, вне зависимости от того, заключено оно левыми или правыми. Ведь фашизм природы страшнее любого общественного фашизма. Для сексуальных отношений характерна демоническая неустойчивость, и нам остается только примириться с этим.

Роковая женщина — одна из самых очаровательных личин сексуальности. Она не выдумка, а экстраполяция неизменных биологических реалий женщин. Миф североамериканских индейцев о зубастой вагине (vagina dentata) — чудовищно-зримое воплощение идеи женской власти и мужского страха. Вагина всякой женщины метафорически обладает потайными зубами, ибо выходит из нее мужчина меньшим, чем входит. Основная механика зачатия требует от мужчины действия, а от женщины — всего лишь пассивного принятия. Поэтому на самом деле секс, рассматриваемый как естественное, а не общественное взаимодействие, предстает своего рода осушением мужской энергии женской наполненностью. Физическое и духовное оскопление — вот опасность, подстерегающая мужчину при половых сношениях с женщиной. Любовь — чары, усыпляющие его страх. Латентный вампиризм женщины не социальное отклонение, но развитие материнской функции, к выполнению которой она с дотошной скрупулезностью подготовлена природой. Для мужчины каждый половой акт — возвращение к матери и капитуляция перед ней. Для мужчин секс — борьба за идентичность. В сексе мужчина поглощается и вновь выпускается на свободу породившей его хищной силой, женственным драконом природы.

Роковая женщина порождена мистической связью матери и ребенка. Сегодня считают, что сексом и воспроизводством можно «управлять» при помощи медицины, науки, интеллекта. Стоит достаточное время поработать над исправлением общественного механизма — и все проблемы будут разрешены. Тем не менее количество разводов стремительно растет. Несмотря на все свои несовершенства, традиционный брак контролировал хаос либидо. Когда престиж брака невысок, наружу вырывается во всей своей опасности демонизм сексуального влечения. Индивидуализм, не ограниченное обществом Я, влечет за собой непристойное подчинение природным инстинктам. Все, что начинается с Руссо, заканчивается де Садом. Мистика нашего рождения от смертных матерей окутана демонизмом, который не развеять ребяческими декларациями независимости. Аполлон может отклониться от природы, но не уничтожить ее. Эмоционально и сексуально мы совершаем полный круг. Старость — второе детство, время пробуждения самых ранних воспоминаний. Бросает в дрожь, когда видишь, как коматозные пациенты любого возраста автоматически возвращаются в зародышевую позу, из которой их с трудом выводят медицинские сестры. С рождением нас связывают неистребимые видения чувственной памяти.

Такие психологические школы руссоизма, как феминизм, утверждают, что в основе человеческих эмоций лежит доброта. Логика такой системы не оставляет места для роковой женщины. Я согласна с Фрейдом, Ницше и де Садом в том, что жизнь влечений аморальна. Всякая любовь — битва, борьба с призраками. Мы стоим за что-либо, только выступая против чего-то. Те, кто считает свои сексуальные контакты — с любовником, супругом или случайным знакомым — приятными, временными, легкими эпизодами, не осознают всей сложности происходящих психодинамических процессов, так же как не пропускают в сознание непримиримые противоречия своих сновидений. Семейный роман действует постоянно. Роковая женщина — утонченное воплощение женского нарциссизма, амбивалентного самолюбования, завершающегося либо рождением ребенка, либо превращением в ребенка супруга или любовника.

Мать может стать злым роком для своего сына. Именно против матери возвели мужчины вздымающееся ввысь здание политики и культа неба. Мать — это Медуза, в чертах которой Фрейд увидел кастрирующие и кастрированные женские лобки. Но вместе с тем чудовищные волосы Медузы — извивающееся прорастание природы. Отвратительная гримаса Медузы запечатлевает страх мужчины перед женским смехом. Та, что

дарует жизнь, преграждает путь к свободе. Вот почему я согласна с де Садом в том, что у нас есть право препятствовать навязчивому стремлению природы к воспроизводству через содомию или аборт. Может быть, самая доблестная попытка избежать роковой женщины и победить природу — это мужская гомосексуальность. Отворачиваясь от матери-Медузы в глубоком почтении или крайнем отвращении, мужчина-гомосексуалист становится одним из величайших фальсификаторов западной абсолютистской идентичности. Но, как всегда, побеждает, конечно же, природа, назначая свою цену неразборчивого секса — болезнь.

В незыблемом существовании сексуальной личины роковой женщины проявляется сила влияния эротики, перед которой отступают и этика и религия. Эротика — слабое место общества, открывающее доступ в него хтонической природе. Роковая женщина может быть матерью-Медузой или фригидной нимфой, исполненной аполлонического очарования. Ее холодная недоступность манит, влечет, убивает. Она — не невротик, но — если уж на то пошло — психопат. А это значит, ей свойственна аморальная безмятежность, спокойное безразличие к страданиям других, которые она вызывает и бесстрастно наблюдает, принимая их как свидетельство своей власти. Мистика роковой женщины не имеет достойного выражения в мужском аналоге. Я еще поговорю подробно об одной из самых потрясающих западных сексуальных личин — о прекрасном юноше. Но воплощенный в образе современного плейбоя homme fatal’ опасен тем, что уходит, отправляясь за другой любовью, в другие земли. Это бродяга, ковбой и моряк. Роковая женщина опасна тем, что она останется и всегда будет неподвижной, безмятежной и парализующей. Ее неизбывность — демоническое бремя, вездесущность «Моны Лизы» Уолтера Патера, преграждающей путь всякому развитию. Она — опасный символ извращенности секса. Она убьет.

Эта глава неизбежно подводит нас к теории красоты. Я считаю эстетическое чувство, как, впрочем, и все остальные чувства, отклонением от хтонического. Перемещение из одной области реальности в другую аналогично переходу от культа земли к культу неба. Ференци говорит о том, что в связи с прямохождением животная чувствительность обоняния заменяется человеческим зрением. Суждения глаза категоричны. Он избирает,

что видеть и зачем. Каждый наш взгляд исключает столь же многое, сколько и включает. Мы отбираем, редактируем, подчеркиваем. Наша идея красоты — ограниченное понятие, и, похоже, его не применишь к метаморфизму подземного мира, к катаклизмам хтонического насилия. Мы просто решили изо дня в день не видеть этого насилия. Каждое наше утверждение, что природа прекрасна, — это молитва!

Холодная красота роковой женщины — еще одно преображение хтонического уродства. Самки животных обычно не так красивы, как самцы. Блеклые перья высиживающей птенцов самки — маскировка, защищающая гнездо от хищников. И оперение, и поведение самцов — роскошное зрелище, призванное отчасти производить впечатление на самок и побеждать соперников, отчасти — отвлекать врагов от гнезда. В мире людей ритуальное мужское поведение так же демонстративно, но впервые здесь женская особь становится чрезвычайно привлекательным объектом. Почему? Женщина украшается не просто для того, чтобы повысить свою потребительную стоимость, как стали бы утверждать марксисты-демистификаторы, но для того, чтобы показать, что она желанна. Сознание сделало из нас трусов. Животные не боятся секса, потому что они неразумны. Они действуют, подчиняясь своему биологическому императиву. Разум, позволивший человеку как виду приспосабливаться и процветать, одновременно бесконечно усложнил наше функционирование как физических существ. Мы видим слишком многое и потому вынуждены строго ограничивать свое поле зрения. Желание со всех сторон окружено тревогой и сомнением. Красота, визуальный экстаз, одурманивая нас, позволяет нам действовать. Красота — аполлонический взгляд на хтоническое.

Природа—дарвиновская арена пожирающих и пожираемых. Все фазы размножения определяются аппетитом: сексуальный контакт, от поцелуя до соития, состоит из движений, вызванных едва сдерживаемой жестокостью и алчностью. Долгая беременность человеческой самки и продленное детство ее несамостоятельного в первые семь или более лет ребенка породили агон психологической зависимости, ставший тяжкой пожизненной ношей мужчины. Мужчина справедливо страшится, что его истребит женщина, ведь она — доверенное лицо природы.

Вытеснение — эволюционное приспособление, позволяющее нам существовать под гнетом развитого сознания. Не будь его, наши знания свели бы нас с ума. Грубый мужской сленг называет женские гениталии «slash» («прорезь») или «gash» («рана»). Фрейд замечает, что Медуза обращала мужчин в камень, потому что, впервые увидев женские гениталии, мальчик думает: это рана, из которой вырезан пенис. И это действительно рана, только вырезан из нее насильственным образом ребенок: пуповина — это канат, перерубаемый спасательной командой общества. Сексуальная необходимость возвращает мужчину вспять, к этой кровавой сцене, но он не может вступить в нее без дрожи опасения. И эту дрожь он прикрывает эвфемизмами любви и красоты. Но чем хуже он воспитан — т. е. чем менее он социализирован, — тем острее его чувство животной природы секса, тем вульгарнее его язык. Сквернословящий мужлан — не продукт общественного сексизма, но продукт недостатка общества. Ведь величайший сквернослов — природа.

Нынешние успехи женщин в общественной жизни — не переход от мифа к истине, но переход от одного мифа к другому. Появление рациональных, технологичных женщин может потребовать вытеснения неприятных архетипических реалий. Ференци замечает: «Периодические пульсации женской сексуальности (пубертат, менструации, беременности и роды, климактерический период) требуют от женщины вытеснения много более сильного, чем вытеснение, которое необходимо мужчинам»³. В своем споре с мужским обществом феминизм вынужден скрывать ежемесячные свидетельства господства в женщине хтонической природы. Менструация и деторождение — унижение красоты и формы. С точки зрения эстетики это ужасающе грязное зрелище. Современная жизнь с ее больницами и прокладками отдалила и дезинфицировала эти первобытные таинства, поступив с ними так же, как со смертью, которая стала собранием людей по неприятному поводу. То, что внушало благоговение, — выхолощено: нам осталось трепетать и ужасаться.

Похожий на рану разрез женских гениталий — символ неисцелимости хтонической природы. С точки зрения эстетики женские гениталии отвратительны по цвету, неустойчивы по очертаниям и негармоничны по архитектурному строению. С другой стороны, хотя мужские гениталии и могут быть смешны своей подвижной неопределенностью (примечательно, что героиня Сильвии Плат думает об «индюшачьей голове на индюшачьей же шее»¹), им присущ рациональный, математически выверенный дизайн, им присущ синтаксис. Это не безусловное достоинство, поскольку оно способно укреплять слишком часто встречающееся у мужчин неприятие реальности. Там, где начинается секс, перестают действовать законы эстетики. Дж. Уилсон Найт заявляет: «Всякая физическая любовь — в известном смысле победа над физическими тайнами и физическими антипатиями»⁴. Секс неаккуратен и неопрятен, секс — возвращение к тому, что Фрейд называл полиморфной извращенностью ребенка, секс — горячая перегонка жидкостей каждого тела. Святой Августин говорил: «Мы рождаемся между фекалиями и мочой». Такой женоненавистнический взгляд на греховное появление ребенка из родового канала приближается к хтонической истине. Выделения, которые природа не соотносит с полом, могут быть запечатлены в комедии, в чем легко убедиться, вспомнив Аристофана, Рабле, Поупа и Джойса. Экскременты находят свое место в высокой культуре. Менструация же и деторождение — явления слишком варварские для комедии. Их безобразие повлекло за собой радикальную перемену исторического статуса женщины, превращающейся в сексуальный объект, красота которого без конца обсуждается и совершенствуется. Красота женщины — компромисс с ее опасной архетипической притягательностью. Она визуально дает успокоительную иллюзию контроля интеллекта над природой.

Я объясняю неоспоримый исторический факт господства мужчин в искусстве, науке и политике, основываясь на аналогии между сексуальной физиологией и эстетикой. Я покажу, что все достижения культуры — проекция, уклонение в аполлони-ческую трансцендентность, что мужчины анатомически предназначены к проецирующей функции. Но, как показывает история Эдипа, предназначение может стать проклятием.

Теневые стороны сексуальной биографии и сексуальной географии предопределили и то, как мы познаем мир, и то, как мир познает нас. В сознание прорывается лишь то, что уже сформировано демонизмом чувств. Дух — пленник тела. Абсолютной объективности не бывает. Каждая мысль эмоционально нагружена. Каждый отдельный выбор — от цвета зубной щетки до меню завтрака, — будь у нас время или энергия исследовать его, открыл бы свое тайное значение во внутренней драме нашей жизни. Но мы, слабосильные, не допускаем перенасыщения психики. В самом начале истории западноевропейского человечества изобретено убежище от безудержной эмоциональности и агрессивной неупорядоченности женщины и природы — сфера числа, прозрачная математика, отмеченная аполлониче-ской чистотой. Достигшие выдающихся успехов в математике женщины использовали мужскую систему господства над природой. Число — самое привлекательное и самое несотворенное успокоительное средство, страстное желание человеком объективности. Именно к числу прибегает он — а сегодня и она — в стремлении бежать из хтонических трясин любви, ненависти и семейного романа.

О превосходстве логики над эмоциями даже сегодня говорят, как правило, мужчины, а не женщины. Как ни комично, им свойственно говорить об этом в минуты крайнего эмоционального хаоса, который, возможно, ими самими и вызван и перед лицом которого они совершенно беспомощны. Культурная функция мужчин — художников и артистов — охранять дорогу эмоций, ведущую из женских сфер в мужские. В каждом мужчине сокрыта внутренняя женская территория, контролируемая его матерью, освободиться от которой полностью ему не суждено никогда. Со времен романтизма искусство и искусствознание становятся кораблями, отправленными на исследование вытесненной эмоциональной жизни западного человека, хотя этого и не скажешь, исследуя наросшую на их днище мертвящую филологию. Поэзия — нить, связующая дух и тело. Любая поэтическая идея обоснована эмоцией. Каждое слово осязаемо. Множество истолкований, окружающих стихотворение, отражает бурную неуправляемость подчиняющихся только природе эмоций. Эмоция есть хаос. У любой доброй эмоции есть и негативная оборотная сторона. Так что бегство от эмоции к числу — еще одна ключевая стратегия аполлонического Запада в борьбе с Дионисом.

Эмоция — страсть, континуум эротизма и агрессии. Любовь и ненависть — не противоположности: страсти может быть больше или меньше; существуют лишь количественные различия, а не различия между видами страстей. Жить в любви и согласии — одно из крайних противоречий, навязанных христианством своим последователям, идеал невозможный и противоестественный. Со времен романтизма слышны сетования художников и интеллектуалов на церковные регламентации сексуальной жизни, но эти регламентации — лишь второстепенный маневр христианства в войне с языческой природой. Только святой может следовать христианскому кодексу любви.

А святые жестоки в своих крайностях: им приходится игнорировать огромную часть реальности — реальность сексуальных масок и реальность природы. Любовь ко всем означает холодность к чему-то или к кому-то. Вспомним: сам Иисус был неоправданно груб со своей матерью в Кане.

Хтоническое излишество эмоций — мужская проблема. Мужчина вынужден сражаться с присущей женщине и природе чудовищностью. Он может приобрести самость, только высвободившись из демонического облака, которое в противном случае поглотит его, — из материнской любви, а ее с тем же успехом можно было бы назвать и материнской ненавистью. Материнская любовь, материнская ненависть, любовь-нена-висть матери или к матери — один мощный конгломерат природной силы. Политическое равенство женщин не многое меняет в этой сумятице чувств, находящейся выше и ниже политики, вне схем общественной жизни. Борьба матери и сына закончится лишь тогда, когда дети будут появляться на свет только из пробирок. Но когда тоталитарное будущее отнимет воспроизводство у женщин, исчезнут и аффекты, и искусство. Люди станут машинами, без боли, без удовольствия. У воображения — своя цена, и платить ее приходится ежедневно. Нам не отменить ограничивающих нас биологических законов.

Что природа дала мужчине для защиты от женщины? Здесь мы подходим к самому истоку культурных достижений мужчины, прямо и непосредственно связанных с особенностями его анатомического строения. Наша физическая жизнь порождает основные метафоры представления, причем метафоры одного пола резко отличаются от метафор другого. Никакого равенства здесь просто не может быть. Половая сторона мужчины самовыделенна. Генитально ему предназначена модель линейности, фокуса, цели, направленности. Ему нужно научиться прицеливанию. Неприцельные эякуляция и мочеиспускание — инфантильные брызги, пачкающие его самого и окружающих. Эротизм женщины распределен по всему ее телу. Ее желание предварительного стимулирования остается общеизвестным источником взаимного непонимания полов. Генитальная концентрация мужчины — это не только упрощение, но и интенсификация. Мужчина — жертва неуправляемых подъемов и падений. Мужская сексуальность маниакально-депрессивна по самой своей сути. Эстроген успокаивает, андроген возбуждает. Мужчины постоянно пребывают в состоянии сексуальной неудовлетворенности, переживая приливы и отливы гормонов.

Как в сексе, так и в жизни их влечет по ту сторону — по ту сторону Я, по ту сторону тела. Это правило применимо даже по отношению к матке. Каждый зародыш становится женским, если только он не погружен в мужской гормон, выделенный по сигналу яичек. Поэтому даже до рождения мужчина уже находится по ту сторону женщины. Но быть по ту сторону — значит быть изгнанным из центра жизни. Мужчины знают, что они сексуальные изгнанники. Они странствуют по земле в поисках удовлетворения, умоляя о нем и презирая его, но никогда не получая его. Женщинам не стоит завидовать такому мучительному движению.

Сексуальная мужская метафора — концентрация и проекция. Природа помогает мужчине преодолеть страх, даруя ему концентрацию. В порывах спазматических концентраций мужчина сходится с женщиной. Что и позволяет ему тешить себя иллюзией временной власти над породившими его архетипи-ческими таинствами. Иллюзия дает ему смелость, необходимую для возвращения назад. Мужское восприятие секса метафизично, чего никак не скажешь о женском восприятии секса. Нет таких женских проблем, которые можно было бы решить при помощи секса. Физически и физиологически женщины вполне самодостаточны. Они могут добиваться своего, но не испытывают в этом нужды. Их не толкают в потустороннее капризы собственного тела. А вот мужчинам далеко до уравновешенности. Они должны искать, преследовать, ухаживать или овладевать. Голуби в парке — картина, достойная жалости: ритуальное поведение пернатых отражает всю комичность секса. Часто приходится видеть, как голубь без всякой надежды на успех, распаляя сам себя, кружит и кружит вокруг вновь и вновь отвергающей его голубки, предпочитающей заниматься собственными делами. Но концентрация и настойчивость однажды позволят ему добиться своего. Природа одарила его способностью забывать абсурдность своего поведения. Его целеустремленность — и дар, и бремя. Сексуальная концентрация человека — мужской способ контролировать отождествляемый с женщиной и с природой опасный хтонический избыток эмоции и энергии. Секс ввергает мужчину в ту самую бездну, из которой он бежал. Путешествие в небытие и обратно.

Через концентрацию — к проекции в потустороннее. Мужская проекция эрекции и эякуляции становится парадигмой любой культурной проекции и концептуализации — от искусства и философии до фантазии, галлюцинации и наваждения.

Из истории известно, что женщины менее склонны к концептуализации, — и не потому, что мужчины не позволяют им этого, но потому, что женщины способны жить и без концептуализации. Я оставляю открытым вопрос о различии в строении мозга. Концептуализацию и сексуальную манию можно связать с одним и тем же отделом головного мозга мужчины. Например, фетишизм, который, как и большинство других сексуальных извращений, приписывают исключительно мужчинам, явно представляет собой концептуализацию или символообра-зование. Аналогичным образом объясняется и широко распространенная коммерческая заинтересованность мужчин в порнографии.

Эрекция — мысль, а оргазм — действие воображения. Мужчина должен утверждать свою власть над женщиной, а она — тень его матери и всех женщин. Неудача и унижение ожидают его. Ни одна женщина не доказывает, что она — женщина, таким беспощадным способом, каким мужчина доказывает, что он — мужчина. Он должен быть на высоте, иначе представления не будет. Общественные условности не имеют отношения к делу. Провал есть провал. Ирония в том, что сексуальный успех всегда почему-то приводит к неудачной судьбе. Любая проекция мужчины неустойчива, и приходится обновлять ее — безостановочно, бесконечно. Мужчина добивается триумфа, но, побеждая, дряхлеет. Союз мужчин — сообщество самосохранения, совместное самоутверждение при помощи совместно выдуманной ценностной ориентации. Культура — мужское подкрепление всегда рискованных личных проекций.

Превосходным примером концентрации и проекции может послужить одна из самых впечатляющих особенностей мужской анатомии — процесс мочеиспускания. Фрейд полагал, что первобытный мужчина гордился своей способностью потушить костер струей мочи. Непонятно, чем тут гордиться, но женщина явно не способна на такой подвиг без риска ожечь себе ляжки. Мочеиспускание мужчин и в самом деле есть своеобразное достижение, дуга трансцендентности. Женщина просто мочит землю, на которой стоит. Мочеиспускание мужчины — своего рода комментарий. Он может быть дружественным — при совместном мочеиспускании, но часто он агрессивен, как, например, осквернение рок-звездами шестидесятых годов общественных памятников. Писать — критиковать. Джон Уэйн мочился на ботинки ворчливого режиссера на глазах других актеров и всего съемочного коллектива. Таким способом самовыражения женщинам не овладеть никогда. Кобель, метящий каждый куст в квартале, — художник-граффити, оставляющий свою грубую подпись при каждом задирании лапы. Женщины, как суки, приседают к земле. Для них не существует проекции за границы своей личности. Пространство оспаривается по праву сидящего на нем, по праву скваттера.

Обременительный солипсический характер женской психологии можно из раза в раз наблюдать в местах проведения всякого рода массовых мероприятий, когда десятков этак пять женщин томятся в очереди в туалет. Тем временем их друзья рас-стегнули-застегнули ширинку и давно уже слоняются вокруг, поглядывая на часы и делая круглые глаза. Введенное Фрейдом понятие зависти к пенису оказывается даже слишком верным, когда завсегдатай бара весело облегчается в темных аллеях к досаде его чуть не лопающейся спутницы. Выделенность, или изоляция, мужских гениталий имеет и свою темную сторону. Она может привести к разъединению секса и эмоции, к соблазну, промискуитету, болезни. Современные гомосексуалисты, к примеру, ищут экстаз в грязи общественных уборных, в самом, возможно, неэротичном, с точки зрения женщин, месте на земле.

Мужские метафоры концентрации и проекции — отзвуки и тела, и духа. Без них мужчина был бы беззащитен перед силой женщины. Без них женщина давно присвоила бы себе все творение. Не было бы ни культуры, ни системы, ни громоздящихся друг над другом иерархий. Культ неба проиграл бы в соперничестве с культом земли, если бы дух вообще сумел освободиться от материи. Какая ирония заключена в том, что чем с большей аполлонической ясностью мыслит современная женщина, тем больше она участвует в историческом отрицании своего пола! Каким бы желанным и необходимым ни было политическое равенство женщин, оно не способно устранить радикального разъединения полов, началом и концом которого оказывается тело. Мощные толчки влечения и отвращения всегда будут сотрясать и тот и другой пол.

Превращенная некоторыми феминистками в пацифистский набросок сексуальной утопии андрогинность скорее присуща созерцательной, а не активной жизни. Андрогинность — древняя привилегия священников, колдунов и художников. Феминистки политизировали ее, превратив в оружие против маскулинности. Современное осмысление андрогинности: мужчины должны быть женоподобными, а женщины могут быть такими, какими им хочется быть. Андрогинность — отмена мужской концентрации и проекции. Созданные буржуазными академиками и писателями программы будущего выражают их собственные склонности. Никакая реформа, придуманная на факультете английского языка, не будет работать за стенами университета. Агрессивная энергия улиц вполне очевидно выявляет мужскую концентрацию и проекцию. К счастью, мужчины-гомосексуалисты любого общественного положения верны культу маскулинного, позволяя ему тем самым сохранить свою эстетическую обоснованность. Высочайшие вершины западной культуры сопровождались высоким уровнем мужского гомосексуализма — классические Афины, Флоренция и Лондон эпохи Возрождения. Мужская концентрация и проекция сами собой возрастают и приводят к высочайшим достижениям апол-лонической концептуализации.

Если модель познания мира обнаруживается в физиологии пола, то какова же основная метафора женщины? Это — тайна, скрытое. Карен Хорни считает невозможность девочки видеть свои гениталии и способность мальчика видеть свои источником «большей субъективности у женщин и большей объективности у мужчин»⁵. Перефразируем это высказывание, сместив акцент: ошибочная уверенность мужчин в том, что объективность возможна, основывается на том, что они могут увидеть собственные гениталии. К тому же эта уверенность — защита от пугающе невидимой матки. Женщины реалистичнее мужчин и меньше страдают от неврозов навязчивых состояний, благодаря терпимому отношению к двусмысленности, которое формирует их неспособность изучить собственное тело. Женщины принимают ограниченность знания как свое естественное состояние, как великую общечеловеческую истину, на постижение которой мужчина может потратить всю жизнь.

Непостижимая сокровенность женского тела касается всех аспектов отношений мужчин к женщинам. Как у нее все там устроено? Испытывает ли она оргазм? Мой ли это ребенок? Кто на самом деле был моим отцом? Тайна окутывает женскую сексуальность. Эта тайна — главная причина того заточения, которому мужчина подвергает женщину. Только заточая свою жену в гарем, охраняемый евнухами, он может быть уверен, что ее сын — это и его сын. Возможность видеть мужские гениталии — источник научного стремления к наглядному опыту, подтверждению, доказательству. Этим методом он надеется разрешить самую страшную тайну, тайну своего хтонического рождения. Женщина скрыта неким покровом. Насильственное разрывание этого покрова может быть мотивом групповых изнасилований и изнасилований, сопровождающихся убийством, в первую очередь тех, когда внутренности ритуалистически извлекаются в стиле Джека-потрошителя. Потрошитель вывешивал на всеобщее обозрение матку своей жертвы, и точные параллели этому наблюдаются в племенных ритуалах бушменов Южной Африки. Сексуальные преступления мужчины совершали всегда, а женщины — никогда, потому что эти преступления — концептуализирующие покушения на недостижимое всемогущество женщины и природы. Тело каждой женщины содержит частичку архаической ночи, и перед ней пасует любое познание. Отсюда — глубинный смысл стриптиза, восходящего к языческим ритуалам священного танца. Христианство так и не смогло искоренить ни стриптиз, ни проституцию. Исполняемые мужчинами эротические танцы не идут ни в какое сравнение, ведь обнаженная женщина выносит на сцену предельное таинство, ту хтоническую тьму, из которой мы вышли.

Тело женщины — потаенное, священное пространство. Оно — temenos, или ритуальное место; это греческое слово я использую, говоря об искусстве. В ограниченном пространстве женского тела природа функционирует предельно мрачно и механически. Каждая женщина — жрица, охраняющая теменос демонических мистерий. Девственность мужчин и женщин различна. Становящийся мужчиной мальчик стремится к приобретению опыта. Пенис — такое же продолжение простирающегося вовне «я», как глаз или рука. Но девочка — запечатанный сосуд, и его приходится распечатывать силой. Женское тело — прообраз всех священных мест от пещерного алтаря до храма и церкви. Матка — отделенное завесой святая святых, крупнейшая проблема, как мы увидим далее, для таких стремившихся избавить секс от вины и закрытости сексуальных полемистов, как Уильям Блейк. Табу на женское тело — это табу всякого места совершения магического действа. Женщина в буквальном смысле оккультна, что значит «скрыта». Эти таинственные смыслы невозможно изменить, а можно лишь подавить на время, пока они вновь не прорвутся в культурное сознание. Политическое равенство успешно только в политическом контексте. Перед лицом архетипического оно беспомощно. Убивайте воображение, производите лоботомию мозга, кастрируйте и оперируйте — вот тогда различия между полами исчезнут. Вплоть до того времени мы вынуждены жить и мечтать внутри демонического буйства природы.

Все священное и незыблемое вызывает желание осквернять и насиловать. Если преступление возможно, оно совершится. Изнасилование — форма естественной агрессии, и контролировать его можно только при помощи общественного договора. Наивнейшая формулировка современного феминизма — трактовка изнасилования как преступления насилия, но не сексуального, а как преступления власти, маскирующейся под секс. Но секс есть власть, а всякая власть по сути своей агрессивна. Изнасилование — мужская власть, одолевающая власть женскую. Его так же невозможно извинить, как убийство или любое другое нарушение гражданских прав. Общество — не причина, как иногда абсурдно утверждают феминистки, изнасилования, но защита от изнасилования. Изнасилование — сексуальное выражение воли-к-власти, которую природа вложила во всех нас и которую цивилизация пытается сдержать. Поэтому насильник — мужчина, скорее недостаточно, чем чрезмерно, социализированный. Многочисленные свидетельства убеждают в том, что, когда ослабевает общественный контроль, как, например, во время войны или при разгуле бандитизма, даже цивилизованные мужчины ведут себя нецивилизованно, совершая среди прочего и варварские изнасилования.

Латентные метафоры тела делают изнасилование явлением вечным, ведь оно представляет собой всего лишь более интенсивное выражение основных сексуальных действий. Потеря невинности девушкой — всегда в некотором смысле поругание святыни, нарушение ее целостности и идентичности. Дефлорация есть деструкция. Но природа создается насилием и деструкцией. Самое распространенное насилие в мире — деторождение, с его ужасающей болью и кровью. Природа влила в жилы мужчин гормоны господства, чтобы толкать их в бой с парализующей тайной женщины, которая в противном случае обратила бы их в паническое бегство. Ее, владычицы рождения, власть и так уже слишком велика. В мужских гормонах растворены похоть и агрессия. Тому, кто в этом сомневается, скорее всего не довелось близко наблюдать за жизнью лошадей. Жеребцы столь опасны, что их приходится помещать в огражденные решеткой стойла; но охолостите их — и они станут такими смирными, что к ним в седло можно будет сажать детей. Гормональные различия у людей не так велики, но они значительнее, чем думают руссоисты. Чем больше тестостерона, тем сильнее либидо. Чем более склонен мужчина к доминированию, тем активнее он вносит свой вклад в генофонд. Даже на микроскопическом уровне мужская плодовитость — функция не только количества сперматозоидов, но и их подвижности, т. е. беспрестанного движения, повышающего вероятность зачатия. Сперматозоиды — миниатюрные штурмовые отряды, а яйцеклетка — одинокая цитадель, в которую приходится прорываться с боем. Слабые или пассивные сперматозоиды просто выбывают из игры. Природа вознаграждает энергию и агрессию.

Осквернение и насилие — часть извращенности секса, абсолютно не соответствующего человеколюбивым либеральным теориям. Каждая модель морально или политически корректного сексуального поведения будет ниспровергнута демоническим законом природы. Ежедневно и ежечасно где-нибудь обязательно случается что-либо ужасное. Рассуждая с точки зрения женского милосердия, феминизм совершенно упускает из виду присутствующую в изнасиловании жажду крови, радость насилия и разрушения. Эстетика и эротика осквернения — зло ради зла, обострение чувств вследствие насилия и пытки — обоснованы де Садом, Бодлером, Гюисмансом. Женщины, быть может, не столь склонны к подобным фантазиям, потому что у них физически отсутствует орган для сексуального насилия. Им неведомо искушение насильственного вторжения в святилище другого тела.

Знанием этих фантазий мы во многом обязаны порнографии, и именно поэтому нужно терпимо относиться к порнографии, хотя публичная ее демонстрация должна быть ограничена разумными пределами. Воображение невозможно контролировать, и не стоит этим заниматься. Порнография показывает нам, как выглядит демоническое сердце природы, вечные силы, действующие в подполье общества, за ширмой общественного договора. Порнографию невозможно отделить от искусства; они взаимопроникают друг в друга сильнее, чем способна допустить гуманистическая критика. Джеффри Хартман справедливо замечает: «Великое искусство всегда появляется в компании своих мрачных сестер — богохульства и порнографии»⁶. Даже «Гамлет», главное произведение западной литературы, полон непристойностей. Известным преступникам от Нерона и Калигулы до Жиля де Рэ и комендантов нацистских концлагерей для стимуляции своей утонченной, отвратительной изобретательности не нужна была порнография. Дьявольский человеческий дух вполне самодостаточен.

Благословенны те времена, когда прочен брак и тверда вера. Система и порядок защищают нас от секса и природы. К несчастью, мы живем в такое время, когда хаос секса прорвался наружу. Дж. Уилсон Найт замечает: «Христианство изначально возникло как опровержение системы табу во имя священного человечества; но церковь, которая возникла на его основе, так и не преуспела в христианизации злой языческой магии секса»⁷. Утверждение, будто иудео-христианство нанесло поражение язычеству, оказалось одной из самых впечатляющих ошибок истории. Язычество выжило в тысячах разных форм секса, искусства, а сегодня — и современных средств массовой информации. Христианство делало поправку за поправкой, изобретательно усваивая свою противоположность (как, например, во времена итальянского Возрождения) и корректируя свои догматы, чтобы изменяться вместе с меняющимся временем. Но ныне достигнута критическая точка. Возрождение богов в массовом идолопоклонстве поп-культуры, прорывающиеся из вездесущих средств массовой информации буквально на каждом углу секс и насилие бросают иудео-христианству вызов, серьезнее которого не было со времен противостояния Европы исламу в Средние века. Латентное язычество западной культуры вырвалось на волю во всей своей демонической жизненности.

Язычеству никогда не была свойственна необузданная сексуальная распущенность, описанная проповедниками раннего воинствующего христианства. Считать типичными для язычества оргии скучающих римских аристократов было бы так же несправедливо, как распространять на все христианство грехи священников-расстриг или кутежи в Ватикане во времена папы Александра VI. Настоящая оргия была церемонией хтониче-ских материнских культов, в которых присутствовали и секс и кровопролитие. Язычество признавало демонизм природы, почитало и боялось его и ограничивало его сексуальное выражение ритуальными формулами. Христианство — развитие религии дионисийской мистерии, парадоксальным образом попытавшееся подавить природу именем трансцендентального иного мира. Единственный дозволенный последователям христианства контакт с природой — освященный браком секс. Самым стойким противником христианства была воплощенная в образах великих богинь хтоническая природа. Христианство добивается крупнейшего успеха тогда, когда такие авторитетные институты, как монашество или универсальный брак, направляют сексуальную энергию в позитивное русло. Западная цивилизация невероятно много почерпнула из христианской сублимации секса. Христианство имеет наименьший успех, когда, как в наши дни, появляются иные стимуляторы секса. Никакая трансцендентальная религия не выдержит конкуренции с эффектной языческой близостью и конкретностью кровожадных средств массовой информации. Чувственный поток заливается в наши глаза и уши.

Присущее язычеству ритуальное тождество секса и насилия — главный способ проверить самодовольный руссоизм современных гуманистов средствами массовой информации. Коммерческие средства информации, напрямую общаясь с аудиторией, избавляются от либеральных цензоров, долго контролировавших книжную культуру. В кино, в поп-музыке, в рекламе мы видим все демонические мифы и сексуальные стереотипы язычества, не искорененные ни одним из реформаторских движений от христианства до феминизма. Мужчины и женщины находятся в состоянии вечной войны. В мужском сексе всегда присутствует элемент атаки, элемент стремления найти-и-со-крушить, допускающий возможность изнасилования. В женском сексе всегда присутствует элемент ловушки, элемент подсознательной манипуляции, приводящей мужчину в состояние физической и эмоциональной инфантильности. В связи со своей теорией первичной сцены Фрейд замечает, что, подслушивая, как родители занимаются сексом, ребенок полагает, что мужчина ранит женщину и что кричащая от удовольствия женщина кричит от- боли. Большинство мужчин в лучшем случае просто бормочут. Но странные сексуальные крики женщин восходят непосредственно к хтоническому. Женщина — менада, готовая разорвать жертву на части. Секс — жуткий момент ритуала и заклинания, в ходе которого мы слышим варварский вой триумфа воли. Одно господство поглощается другим. Подавляемый становится доминирующим.

Каждая менструирующая или рожающая женщина — возвращение назад, к отдаленным океанским берегам, от которых нам не суждено уйти достаточно далеко. На улицах любого города мира стоят проститутки, представляя и древнейшую в мире профессию, и упрек сексуальной морали. Вот оно — демоническое лицо природы, вот они — посвященные языческих мистерий. Проституция — не просто индустрия сферы услуг, удовлетворяющая повышенный спрос со стороны мужчин, всегда превосходящий предложение со стороны женщин. Проституция свидетельствует об аморальной борьбе за власть в сексе, и остановить ее религия не в силах. Проститутки, порнографы и их хозяева — мародеры в лесу архаической ночи.

Исследование гомосексуализма современных мужчин и женщин, показывающее, как действуют оба пола независимо друг от друга за гранью социальных условностей, способно доказать, что природа воздействует на тот и другой пол по-разному. Если верить сексуальной статистике, гомосексуализм приводит мужчин к сатириазису, а женщин — к свиванию гнездышка. Мужчина-гомосексуалист занимается сексом гораздо чаще мужчины-гетеросексуала; женщина-лесбиянка — реже, чем женщина с гетеросексуальной ориентацией, и это радикально поляризует тот и другой пол в рамках общего для них континуума сексуального протеста. Похоть и агрессия мужчин — возбуждающие факторы культуры. Мужской способ выжить в языческом пространстве женской природы.

Древний двойной стандарт предоставляет мужчинам сексуальную свободу, отказывая в ней женщинам. Феминистки марксистского толка сводят культ женской девственности к ее потребительной стоимости, к ее ценности на мужском брачном рынке. Я бы, напротив, сказала, что существовала и существует биологическая основа двойного стандарта. Первые медицинские исследования убивающей гомосексуалистов болезни выделяли в группу риска мужчин, вступавших на протяжении жизни в контакт более чем с тысячью партнеров. Невероятно. Кто они, эти люди? И вдруг оказывалось, что они всем хорошо известны. Серьезные, приятные в общении, образованные мужчины, не какие-нибудь подонки и головорезы. Какая пропасть разделяет полы! Так оставим же претензию на уравнивание полов и примем ужасную двойственность гендера.

Мужской секс — роман-поиск, исследование и умозрение. Промискуитет мужчин может обесценить любовь, но он же заостряет мысль. Промискуитет женщин — болезнь, утрата идентичности. Вступающая в беспорядочные половые связи женщина загрязняет себя и теряет способность здраво мыслить. Она нарушила ритуальную целостность своего тела. Природа крайне заинтересована в том, чтобы доминирующие мужчины рассеивали свое семя без какого-либо ограничения. Но природе необходима и чистота женщины. Даже женщина свободных нравов или лесбиянка слышит отголосок биологического запрета: не загрязняй свой родовой канал. Благоразумно ограничивая себя, женщина защищает невидимого зародыша. Быть может, в этом причина архетипического ужаса (а не социализированного страха), который многие женщины, в остальном дерзкие, испытывают при виде пауков и других быстро ползающих насекомых. Женщины берегут себя, потому что женское тело — хранилище, девственная оболочка тихой заводи, в которой созревает зародыш. Мужское преследование и женское бегство — не только общественная игра. Двойной стандарт, возможно, один из органических законов природы.

Роман-поиск мужского секса — конфликт между идентичностью и самоуничтожением. Эрекция — надежда на объективность, на способность действовать независимо. Но на вершине успеха женщина возвращает мужчину к своему лону, поглощая и уничтожая его энергию. Фрейд говорит: «Мужчина боится, что женщина заберет у него силу, ужасается, что она заразит его своей женственностью, тем самым доказывая, что он — тряпка»⁸ . Мужественность вынуждена день за днем изживать женоподобие. Женщина и природа всегда готовы низвести мужчину до мальчика и дитяти.

От соития до менструации и рождения ребенка все сексуальные процессы конвульсивны: напряжение и набухание, спазм, сжатие, выталкивание, облегчение. Тело выкручивается, подобно змее, напрягающейся и меняющей кожу. Секс — не принцип удовольствия, но дионисийская кабала боли-наслаждения. Такой же боли-наслаждения исполнено преодоление сопротивления тела возлюбленной, отчего изнасилование всегда будет реальной опасностью. Секс мужчины — навязчивое повторение: что бы ни написал мужчина в комментарии к своим фаллическим проекциям, его слова придется переписывать снова и снова. Сексуальный мужчина — фокусник, распиливающий женщину пополам, но у змеи голова и хвост живы и способны соединиться вновь. Проекция — проклятие мужчины: вечно нуждаться в чем-то или в ком-то, чтобы достичь целостности. Таков один из истоков искусства и секрет исторически сложившегося господства мужчин. Художник — мужчина, ближе других подошедший к имитации величественной самодостаточности женщины. Но художнику нужна его проекция, искусство. Лишенный возможности творить художник страдает, как Леонардо, от адских мук. Самая известная в мире картина, «Мона Лиза», изображает самодовольную обособленность женщины, с двусмысленной улыбкой взирающей на то, как суетятся и впадают в отчаяние ее многочисленные сыновья.

Все великое в западной культуре возникло из вражды к природе. Не Восток, а Запад увидел страшную грубость природного процесса: мощное слепое кружение и перемалывание материи — это надругательство над духом. Утратив Я, мы найдем не любовь и Бога, но первозданную грязь. Это открытие в силу исторических обстоятельств выпало на долю западного мужчины, возвращенного ритмами прилива и отлива вспять, к океанической матери. Именно тому, что он возмутился этим демоническим откатом, мы обязаны величайшими достижениями нашей культуры. Холодный и абсолютный аполлонизм — возвышенный отказ Запада. Аполлоническое — мужская линия, ограничивающая дегуманизирующее величие женской природы.

Природа — вся сплав. Кажется, мы видим объекты, но наши глаза медлительны и пристрастны. Природа цветет и увядает в пульсирующем ритме, вздымаясь и опадая, подобно океаническим волнам. Полностью открывшийся природе и лишенный всех сентиментальных предрассудков дух был бы пресыщен грубым материализмом, неумолимой чрезмерностью природы. Обремененная плодами яблоня — зрелище умиротворенное и живописное. Но снимите розовые очки чувствительности и взгляните снова. Посмотрите на природу, пенящуюся и кипящую, на ее надувшиеся семенники, неизменно рассыпающиеся в бесстрастном цикле расточения, гниения и бойни. От стиснутых со всех сторон икринок до легчайших спор, извергаемых взрывающимися зелеными стручками, природа агрессивна и кровожадна, как осиный рой. Это хтоническая черная магия, к которой мы причастны, как существа сексуальные; это демоническая идентичность, которую христианство так неточно назвало первородным грехом, полагая, что сможет очистить нас от него. Рожающая женщина — самая трудная проблема для принятия католических догматов непорочного зачатия и девственного рождения. Способность хтонической природы рожать — камень преткновения для любой западной теории и для каждого мужчины, ищущего свою идентичность в борьбе с матерью. Природа — кипучий избыток бытия.

Искусство — вот самое мощное оружие против наступательной силы природы. Религия, ритуал и искусства вначале были единым целым, и религиозный или метафизический элемент поныне присутствует в любом искусстве. Сколь бы минималистским ни было искусство, оно никогда не станет просто дизайном. Оно всегда останется ритуализированным переустройством реальности. Художественное начинание всегда — в стабильную коллективистскую эру или в неустойчивую индивидуалистическую — спровоцировано неудовлетворенностью. Любая тема,

избранная и прославленная искусством, грозит обернуться своей противоположностью. Искусство — запираетсяи не хочет впускать. Искусство — ритуалистическое торможение вечно движущегося механизма по имени природа. Первым художником был произносящий заклинание жрец племени, поймавший демоническую энергию природы в мгновении кажущегося покоя. Фиксация — суть искусства, фиксация как запечатление и фиксация как навязчивая идея. Современный художник, просто проводящий линию на листе, все еще пытается укротить некоторый неуправляемый аспект действительности. Искусство--

ворожба. Сила искусства задерживает слушателей на местах, останавливает зрителя перед картиной, не дает закрыть книгу. Созерцание — магический акт.

Искусство — порядок. Но порядок не обязательно справедлив, добр или прекрасен. Порядок может быть произволен, груб и жесток. Искусство не имеет никакого отношения к нравственности. Моральные темы могут присутствовать в искусстве, но лишь как вторичные, просто позволяющие связать произведение искусства с определенным временем и местом. До эпохи Просвещения религиозное искусство было иератическим и церемониальным. После эпохи Просвещения искусству пришлось создать свой собственный мир, в котором место религиозных универсалий занял новый ритуал художественного формализма. Августинианская литература XVIII столетия показывает, что художника привлекает порядок нравственности, а не нравственность порядка. Только либеральных утопистов удивляет, что нацисты были ценителями искусства. Особенно в современную эпоху, когда высокое искусство оттеснено на периферию культуры, стало очевидно, что искусство агрессивно и навязчиво. Художник творит не для того, чтобы спасти человечество, но для того, чтобы спастись самому. Каждое доброжелательное замечание художника — туман, который он напускает, дабы скрыть свои следы, кровавые следы преступления против действительности и против других.

Искусство — теменос, священное место. Оно ритуально чисто, как выметенный ток, подготовленный для молотьбы, первоначальное местоположение театра. Все попадающее в это пространство преображается. Все воплощаемые сущие — от бизона из пещерной живописи до голливудских кинозвезд — вступают в иную, культовую жизнь, которую они, быть может, уже не смогут покинуть. Они зачарованы. Искусство — жертвоприношение, обратившее свойственную ему агрессию и против художника, и против представления. Ницше говорит: «Почти все, что мы называем „высшей культурой", покоится на одухотворении и углублении жестокости»⁹. Бесконечные убийства и катастрофы включаются в литературные произведения ради удовольствия созерцания, не ради морального урока. Их статус выдумки, перемещенной в священные пределы, усиливает наше удовольствие, гарантируя, что созерцание никогда не превратится в действие. Никакой порыв сочувствующего зрителя не предотвратит холодную неизбежность этой священной церемонии, ритуально разыгрываемой снова и снова на протяжении длительного времени. Пролитая кровь будет литься всегда. Ритуал в церкви или в театре — аморальная фиксация, снятие неудовлетворенности посредством воплощенной и застывшей эмоции. Ритуал искусства — жестокий закон боли-наслаж-дения.

Искусство создает вещи. В природе, утверждаю я, нет объектов, но одна лишь непрекращающаяся эрозия естественной силы, испещряющая, разрушающая, размалывающая, сводящая всю материю к жидкости, к прозрачному первичному «бульону», субстанции, из которой появляются все новые, страстно желающие жить формы. Дионис отождествлялся с жидкостями — с кровью, соком растений, молоком, вином. Дионисийское начало — хтоническая текучесть природы. С другой стороны, Аполлон придает форму и размеры, отличающие одно сущее от другого. Все артефакты — аполлонические. Сплав и союз — дионисийское; отделение и индивидуация — аполло-ническое. Каждый мальчик, расстающийся со своей матерью, чтобы превратиться в мужчину, обращает аполлоническое против дионисийского. Каждый подчинившийся искусству художник, вынужденный создавать слова или картины, как другие вынуждены дышать, использует аполлоническое, чтобы победить хтоническую природу. В сексе мужчины становятся посредником между Аполлоном и Дионисом. Женщина в сексе может оставаться потаенной, непроницаемой, пассивно получающей удовольствие. Женщина — теменос своих собственных мрачных мистерий. Генитально мужчина обладает небольшим органом, который ему приходится постоянно погружать в дионисийский омут — рискованное занятие! Созидание вещи, сохранение вещи — главное в мужском опыте. Мужчина — фетишист. Без фетиша женщина в мгновение ока поглотит его.

Отсюда — доминирование мужчин в искусстве и науке. Сфокусированность, направленность, концентрация и проекция, отождествленные мною с процессами мочеиспускания и эякуляции, — средства сексуального выживания мужчины, но они никогда не приносили ему окончательной победы. Неудовлетворенность сексуального переживания остается столь же сильной. Мужчина пытается исправить положение при помощи культа женской красоты. Он эротически фиксирован на «фигуристости» женщины, на этих мягких материнских жировых отложениях на груди, бедрах и ягодицах, которые по иронии судьбы представляют собой наименее устойчивую часть ее анатомии. Волнующееся тело женщины повторяет колеблющееся море хтонической природы. Фиксируясь на формах, превращая женщину в сексуальный объект, мужчина старается ухватить и стабилизировать ужасный поток природы. Объективация — это процесс осмысления, высочайшая способность человека. Превращение людей в сексуальные объекты — одна из характерных особенностей нашего вида. Оно никогда не прекратится, поскольку связано с художественным импульсом и может быть ему тождественно. Сексуальный объект — ритуальная форма, навязанная природе. Это тотем нашего причудливого воображения.

Аполлоническое сотворение вещей — главная линия западной цивилизации, идущая от Древнего Египта до нашего времени. Каждая попытка вытеснить этот аспект нашей культуры в конце концов терпела поражение. Сначала иудаизм, затем христианство выступили против языческого сотворения кумиров. Но распространенное в большей степени, чем иудаизм, христианство превратилось в самую обремененную искусством, самую подвластную искусству религию в мире. Воображение всегда исправляет дефекты религии. Самой трудной целью апол-лонического созидания вещей стала западная личность — чарующее, борющееся, сепаратистское эго, вступающее в литературу с «Илиадой», но, как я покажу далее, впервые появляющееся в Египте эпохи Древнего царства.

Христианство пыталось, истребляя мирские прелести язычества, сделать духовность первичной. Но, как борющаяся секта, оно пришло к усилению западной абсолютистской эго-структуры. Герой средневековой воинствующей церкви, рыцарь в сияющих доспехах, — самый совершенный аполлонический продукт в мировой истории. Следовало бы переписать книги по искусству: прямая линия связывает скульптуру греков и римлян со средневековыми доспехами и с возрождением классики в эпоху Ренессанса. Оружие и доспехи — не ремесло, но искусство.

Они символически выражают западную индивидуальность. Доспехи — языческое наследство средневекового христианства. После того как Возрождение высвободило чувственное, идолопоклонническое творение искусства классического периода, линия язычества с бесстыдной силой продолжалась до сего дня. Точка зрения, что западная традиция кончилась после Первой мировой войны, — недальновидный приговор поддавшегося мрачному настроению либерализма. Я докажу, что высокая культура сама устарела, погрузившись в невротический нигилизм модернистов, и что поп-культура — великий наследник западного прошлого. Кино — в высочайшей степени аполлонический жанр, вещь сотворяющая и вещь сотворенная, машина богов.

Мужчина, концептуализирующий и проецирующий в сексе, господствует в искусстве, потому что искусство — аполлонический ответ и аполлоническая отповедь женщине. Сексуальный объект — цель. Глаз — стрела Аполлона, летящая по той трансцендентной дуге, которую я увидела в мочеиспускании и эякуляции мужчин. Западный взгляд — снаряд, летящий в потустороннее, в пустыню условий существования мужчин. Не случайно именно европейцы использовали для создания огнестрельного оружия порох, изобретенный в Китае за сотни лет до этого, но редко применявшийся. Фаллическая агрессия и проекция внутренне присущи западной концептуализации. Стрела, глаз, пушка, кино: сияющий луч кинопроектора — вот современный путь аполлонической трансценденции. Кино — кульминация навязчивого, механистичного мужского влечения в западной культуре. Киномеханик — аполлонический снайпер, выявляющий связь агрессии и искусства. Любое живописное обрамление — ритуальное ограничение, запретный придел. Прямоугольный киноэкран явно скопирован со вставленных в рамы картин времен эпохи Возрождения. Но концептуализация и есть обрамление.

История костюма — часть истории искусства, но ее слишком часто считают дамским приложением к серьезному исследованию. В моде нет ничего тривиального. Стандарты красоты — это концептуализация, проецируемая каждой культурой. Они говорят нам обо всем. Самыми большими жертвами вечно вращающегося колеса моды стали женщины, бинтовавшие свои ноги или грудь по прихоти фантазии. Но моду не назовешь еще одним средством политического подавления и не включишь в феминистические литании. Стандарты красоты, созданные мужчинами, но, как правило, одобренные женщинами, риту-

ально ограничивают архетипическую сексуальную привлекательность женщин. Мода — экстериоризация демонической невидимости женщин, тайны ее гениталий. Она представляет аполлоническому глазу мужчины то, что этот глаз никогда не сможет увидеть. Красота — аполлонический стоп-кадр: она сдерживает и сжато выражает текучесть и неопределенность природы. Она позволяет мужчине действовать, усиливая желаемость того, чего он страшится. »

Сила зрительного восприятия в западной культуре еще не вполне проанализирована и не оценена по заслугам. Азиат принижает значение зрения, наделяя большей ценностью мистический третий глаз, отмеченный красной точкой на лбу индуиста. Восточная личность не является собственно личностью, на Востоке Я отождествляется с группой. Восточная медитация отвергает историческое время. Но и на Западе есть подобная традиция религиозности: парадоксальные аксиомы восточных и западных мистиков и поэтов часто неотличимы друг от друга. Буддизм и христианство согласны в том, что материальный мир — сансара, покрывало Майи. Но на Западе есть и иная, языческая традиция, достигающая наивысшего развития в кино. Запад делает личность и историю иконическими объектами созерцания. Двадцатый век — не век страха, но век Голливуда. Языческий культ личности пробудился снова и подчинил своей власти все искусство, все мышление. Он аморален, но ритуально нагружен. Мы поклоняемся ему со всей свойственной Западу силой зрительного восприятия. Киноэкран и телеэкран — его святые места.

Западной культуре присущ блуждающий взгляд. Мужской секс — преследование и разглядывание: парни с воплями высовываются из машин и сигналят, реагируя на прогуливающихся девиц; обедающие на верхотуре строители в совершенстве владеют первобытным искусством призывного животного свиста и крика. Красивая женщина всегда и везде приковывает к себе взгляды и становится объектом домогательства. Она абсолютный символ человеческого желания. Женское — искомое; женское ускользает от нашего понимания. Отсюда феминность прекрасных юношей из среды мужчин-гомосексуалистов. Фе-минное — вечно-ускользающее серебристое мерцание на горизонте. Мы провожаем этот образ жадным взглядом: может быть, на сей раз это то самое... Поиски секса, возможно, скрывают мечту о свободе от секса. Секс, знание, власть глубоко переплетены; не бывает одного без другого. Ислам мудро облачает женщину в черное, ибо глаз — путь эроса. Четкие, определенные личности западной культуры испытывают визуальное возбуждение. Их так много, что их не удалось каталогизировать никому, кроме разве что нашего могучего портретного искусства. Западные сексуальные личины — силовые узлы, и именно они создали эротические мучения. Эти мучения породили великую традицию литературы и искусства. К несчастью, никому не известен способ отделить свистуна со строительных лесов от восхищенного визионера за мольбертом. Принимая блага культуры, женщины вместе с яблоком получают и червя.

Иудео-христианству не удалось подчинить своему контролю западный языческий глаз. Наше мышление сформировала Греция и унаследовал Рим, язык которого поныне остается официальным языком католической церкви. Интеллектуальный анализ и логика — изобретения язычников. Любому анализу предшествует исследовательский взгляд; а как только взгляд начинает искать, нравственность уже не может контролировать его. Устрашенный силой зрительного впечатления иудаизм наложил табу на визуальную репрезентацию. Иудаизм основывается на слове, а не на образе. Христианство следовало этому примеру, пока не впало в живописность, обращаясь к языческим массам. Протестантизм начинается с иконоборчества, с разрушения образов растленной Римской церкви. Чистый протестантский стиль — голые белые стены с простыми окнами. Могу отметить не без удовольствия, что итальянскому католицизму по-прежнему присуща ярчайшая живописность, что он верен незабвенному наследству языческого прошлого.

Язычество — мир напряженного взгляда. Оно основывается на культовом эксгибиционизме, смешивающем секс с садомазохизмом. Древние хтонические таинства никогда и не исчезали из итальянской церкви. Навощенные тела святых под стеклом. Истлевшие руки в золотых ковчегах. Полуголый святой Себастьян, пронзенный стрелами. Святая Лючия, держащая блюдо со своими глазными яблоками. Кровь, насилие, экстаз и слезы. Пылкая чувственность делает итальянский католицизм самой эмоционально насыщенной космологией в истории религий. Италия добавила к палестинской аскетической вере секс и насилие язычества. То же самое относится и к Голливуду, Риму современности: именно секс и насилие язычества так явно процветают в средствах массовой информации наших дней. Камера выпустила наружу западное демоническое воображение. Кино — это секс-шоу, языческая похвальба. «Сюжет» и «диалог» едва ли уже не архаизмы. Кино, жанр, требующий самого напряженного взгляда, восстановило античный языческий культовый эксгибиционизм. Зрелище — языческий культ глаза.

Нет такого понятия — «простой» образ. Западная культура построена на отношениях восприятия. От парящих богопред-ставлений в древних культах неба до технологии раскручивания в американской коммерческой рекламе западная идентичность организовывалась вокруг харизматических, иерархически упорядоченных сексуальных личин. Каждый бог — идол, буквально — «образ» (латинское idolum от греческого eidolon). Образ подразумевает видимость. Наглядность прискорбно мало ценится современными учеными. Истории искусства доступна только часть концептуальной утонченности, которой обладает литературная критика. Литература и искусство остаются разъединенными. Упоенная самолюбованием литературная критика явно переоценила значение языка для западной культуры. Она проигнорировала возбуждающую силу языка зрительных образов.

Войну между иудео-христианством и язычеством все еще продолжают самые современные университетские идеологии. Еврей Фрейд, по-видимому, склонялся на сторону слова. Я полагаю, что теория Фрейда преувеличивает значение лингвистического характера бессознательного и пренебрегает великолепием кинематографической живописности жизни сновидений. Более того, рассуждения французов о рационалистической ограниченности их собственной культуры были неправомерно перенесены в Англию и Америку с самыми скверными последствиями. Английский язык создавался поэтами, на протяжении пятисот лет развивавшими эмоции и метафоры в рамках глубочайшего внутреннего диалога в мировой литературе. Французские риторические модели слишком узки для английской традиции. Самое вредное заимствование у французов — убеждение в том, что нет никого по ту сторону текста. Да есть ли что-либо более нарочитое, агрессивное и абсолютно конкретное, чем парижский интеллектуал «по ту сторону» его велеречивого текста? Парижанин, пытающийся говорить от имени всей вселенной, — провинциал. По ту сторону каждой книги стоит определенная личность с определенной историей. Сколько бы я ни узнала об этой личности и об этой истории, я никогда не смогу сказать, что узнала слишком много. Личность — реальность Запада. Своими собственными глазами мы можем увидеть это сгущение секса и души за пределами сферы слова. Нам позволяет узнать о нем аполлоническое видение, языческое кино западного восприятия. Не будем обделять зрение в пользу слуха.

Поклонение слову осложнило задачу рассмотрения радикальной культурной перемены, происходящей в нашу эру средств массовой информации. Академии еще продолжают защищать оставленные позиции. Традиционная жанровая критика просто отжила свое. Гуманитарным дисциплинам придется покинуть свои узкие рамки и перейти к мышлению в контексте воображения, силы, нарушающей границы жанров и соединяющей высокое искусство с популярным, благородное — с низким. Триумф средств массовой информации — не упадок и не бедствие, а лишь переход от слова к образу, другими словами, возврат к догуттенберговской, допротестантской языческой живописности.

Анализ порнографии позволяет увидеть, как поп-культура вновь возвращает все, что изгоняет высокая культура. Порнография — чистый языческий имажизм. Подобно тому как стихотворение — ритуально ограниченное словесное выражение, так и порнография — ритуально ограниченное визуальное выражение демонизма секса и природы. Каждый кадр, каждый ракурс в порнографии, неважно, насколько глупый, надуманный и бледный, — еще одна попытка получить целостную картину ненормальности хтонической природы. Искусство ли порнография? Да. Искусство есть постижение и концептуализация, ритуальный эксгибиционизм первичных мистерий. Искусство вносит порядок в стихийную грубость природы. Я заявляю: искусство глубоко преступно. Уродство и насилие порнографии отражает уродство и насилие природы.

Созданная мужчинами недвусмысленность порнографии делает видимым невидимое — внутренний хтонический мир женщины. Порнография пытается пролить аполлонический свет на пугающую тьму женщины. Вульгарная акробатика порнографии — сплетение змей Медузы. Порнография — это человеческая фантазия в напряженном театрализованном действии; ее насилие — протест против насилия природы над нашей свободой. Запрет на порнографию, справедливо отстаиваемый иудео-христианством, стал бы победой над упрямым язычеством Запада. Но порнографию невозможно запретить, ее можно только загнать в подполье, отчего она лишь поднимется в цене. Порнографическая аморальная живописность будет жить всегда как упрек гуманистическому культу искупительного слова. Слова не могут спасти от жестокого потока языческой природы.

Западный взгляд создает вещи, идолов аполлонической объективации. Порнография заставляет многих благонамеренных людей испытывать неудобство, ведь она подчеркивает элемент вуайеризма, присутствующий в любом искусстве, в первую очередь в кино. Все личины искусства — сексуальные объекты. Эмоциональная реакция зрителя или читателя неотделима от эротической реакции. Как я уже сказала, наша жизнь представляет собой дионисийскую непрерывность боли-наслаждения. Ежечасно, ежеминутно, даже во сне, мы погружены в чувственность. Всплеск эмоций — это чувственный всплеск; всплеск чувственности — сексуальный всплеск. Идея отделения эмоции от секса — христианская иллюзия, одна из самых изобретательных, но на поверку неприменимых стратегий старой кампании христианства против языческой природы. Агапе, духовная любовь, — сбежавшая из дому сестра эроса.

На периферии искусства все мы — вуайеристы, а в наших реакциях на искусство проявляется садомазохистская чувственность. Искусство — скандал, настоящий камень преткновения для любых нравоучений: и для христианских правых, и для руссоистских левых. Порнография неотделима от искусства, потому что мы видим, чувствуем, а всем нашим ощущениям присущи вуайеризм и ненасытность. Подробнейшее разъяснение этих идей содержится в ренессансном эпосе Эдмунда Спенсера «Королева фей». Эта предвосхищающая кино своими сияющими аполлоническими проекциями поэма содержит массу примеров вуайеризма и садомазохизма, скрыто присутствующих в искусстве и сексе. Западное восприятие — демонический театр ритуальной непредсказуемости. Мы можем и разочароваться увиденным, заглянув в темное зеркало искусства.

Сексуальный объект, произведение искусства, личность: опыт Запада — обособление и разъятие. На непрерывность и текучесть природы он налагает схему разграниченного пространства. Мы произвели аполлоническую демаркацию, чья ритуальная функция — защита от природы; отсюда — сложные уголовные кодексы и детальная эротика правонарушения. Слабость любой радикальной критики секса и общества заключена в отказе признать и то, что для управления демонизмом сексу необходимо его ритуальное закрепление, и то, что общественные репрессии увеличивают удовольствие от секса. Вряд ли есть что-то наименее эротичное, чем колония нудистов! Ритуальное обрамление усиливает желание. Отсюда маска, ремни и цепи садомазохизма.

Западная келейность святости и преступности — прогресс познания в истории человечества. Главные мифы нашей цивилизации — Фауст, запирающийся в рабочем кабинете, чтобы читать книги и искать ключ к тайнописи природы, и Дон-Жуан, объявляющий войну именем удовольствия и исчисляющий свои победы аполлоническим числом. И тот и другой — келейное эго, обольститель и преступный исследователь, смесь секса, мысли и агрессии. Наш глаз и наш мозг — такие же выделенные природой кельи. Четко очерченная личность каждого из нас — имажистская проекция аполлонической коры головного мозга. Личины — видимые идеи. Все доступные приматам гримасы и театральные позы — мимолетные тени личин. В то время как японский этикет ограничивает подвижность лица, западное искусство со времен эллинизма увековечивало каждый oi генок иронии, тревоги, заигрывания и опасности. Очерчен-ность личности и та напряженность, с которой она отрывается от природы, сделали Запад уязвимым к декадансу. Напряженность ведет к усталости и краху, к «поздним» фазам истории, фазам процветания садомазохизма. Как я покажу далее, декаданс — болезнь зрения, сексуальная интенсификация вуайеризма художника.

При капитализме аполлонические вещи западного секса и искусства добиваются своего экономического триумфа. В последние пятнадцать лет все больше входят в моду марксистские методы исследования литературы. Кажется, будто сознательное восприятие социального контекста искусства автоматически влечет за собой левую ориентацию. Но вполне возможно сочетание авангардистской и капиталистической теорий. Марксизм был одним из последователей руссоизма XIX века, пробужденных к жизни верой в совершенство человека. Его вера в то, что первичным двигателем истории являются экономические силы, — замаскированная романтическая вера в природу. А это означает, что он схематизирует вздымающееся и опускающееся волновое движение материального контекста жизни человека, пытаясь отрицать извращенный демонизм этого контекста. Марксизм — мрачнейшее образование, выстроенное для защиты от хтонических матерей. Его влияние на современную историографию огромно. «Великий человек» в теории истории — не такое уж упрощение, как считали ранее; мы едва-едва оправились от мировой войны, которая представила эту теорию зловещей истиной. Один человек может изменить ход истории и к лучшему и к худшему. Марксизм — бегство от магии личности и мистики иерархии. Он искажает характер западной культуры, основанной на харизматической силе личности. Марксизм может действовать только в доиндустриальных обществах с гомогенным населением. Поднимите жизненный уровень — и начнется безудержный разгул индивидуализма. Марксизм страшится личности и искусства и цензурует их, но они возвращаются после каждой попытки вытеснения.

Броский и алчный капитализм присущ западной эстетике со времен Древнего Египта. Именно мистика и очарование вещей влекут личность к обладанию ими. Капитализм как экономическая система соответствует дарвинистской линии де Сада, а не линии Руссо. Капиталистическое выживание самого приспособленного описано уже в «Илиаде». Западные личины сексуальности сталкиваются днем и ночью. Бронзовыми доспехами воителей Гомера отсвечивают аполлонические консервные жестянки, забившие супермаркеты — наши храмы Солнца — и соперничающие за наше внимание с телеэкрана. Запад овеществляет личности и персонифицирует объекты. Избыточное многообразие капиталистических продуктов — аполлоничес-кое исправление природы. Торговые марки — территориальные кельи западной идентичности. Сияющие хромированные автомобили, так же как и армии банок и коробок в бакалейных отделах, — экстраполяция жесткой, непроницаемой западной личности.

Капиталистические продукты — своего рода произведения искусства, наводняющие западную культуру. Переносные обрамленные картины появились в период зарождения современной торговли — в эпоху раннего Возрождения. С тех пор капитализм и искусство боролись друг с другом и питали друг друга. Капиталист и художник соотносимы друг с другом: художник так же аморален и жаден, как капиталист, и так же враждебно настроен по отношению к соперникам. То, что в эпоху крупного опта произведениями искусства торгуют вразнос, как хотдогами, подтверждает мое рассуждение, но не становится его центральным положением. Западная культура одушевлена визионерским материализмом. Аполлонический формализм обокрал природу, чтобы создать роман вещей, твердых, блестящих, плотных и упрямых.

Сеть капиталистического распределения, сложная цепочка, состоящая из фабрики, транспорта, склада и розничного магазина, — одно из величайших мужских достижений в истории культуры. Молниеносный аполлонический кругооборот, запущенный мужчинами. Одним из раздражающих рефлексов феминизма остается его знаменитое пренебрежительное отношение к «патриархальному обществу», которому не приписывается ничего хорошего. Но именно патриархальное общество освободило меня как женщину. Именно капитализм позволил мне найти свободное время, чтобы сидеть за столом и писать эту книгу. Не будем же мелочными по отношению к мужчинам и честно признаем, какие сокровища влились в культуру благодаря их навязчивым состояниям.

Мы могли бы составить эпический каталог достижений мужчин: от асфальтированных дорог, домашнего водопровода и стиральных машин до очков, антибиотиков и одноразовых пеленок. Нам нравятся свежие, безопасные для здоровья молоко, мясо и овощи и изобилие тропических фруктов в занесенных снегом городах. Когда я еду по мосту Джорджа Вашингтона или по любому другому великому американскому мосту, я думаю: это сделали мужчины. Конструирование — высшая мужская поэзия. Когда я вижу гигантский кран, разгружающий грузовую платформу, я замираю в благоговении и уважении, как если бы увидела церковную процессию. Какая сила концепции, какая величественность: эти краны связывают нас с Древним Египтом, впервые придумавшим и воплотившим в действительность монументальную архитектуру. Останься цивилизация в руках женщин, мы все еще жили бы в соломенных хижинах. Нахлобучивая каску, современница просто вступает в изобретенную мужчинами концептуальную систему. Капитализм — художественная форма, аполлоническая подделка в соперничестве с природой. Феминистки и интеллектуалы лицемерят, наслаждаясь удовольствиями и удобствами капитализма и в то же время презрительно глумясь над ним. Даже Уолден у Торо был всего лишь двухлетним экспериментом. Всякий рожденный при капитализме — его должник. Кесарю кесарево.

Языческая диалектика аполлонического и дионисийского пронизывает все, что касается сознания и природы. Христианская любовь настолько лишена своей эмоциональной противоположности, что для сосредоточения естественной человеческой ненависти и враждебности пришлось изобрести дьявола. Христианизированная руссоистская психология приводит либералов к тому, что перед лицом политической напряженности, войны и зверств, ежедневно опровергающих их ожидания, они, как правило, впадают в мрачность или депрессию. Быть может, чем выше чувствительность, воспитанная чтением и образованием, тем сильнее нужда в вытеснении фактов хтонической природы. Но следует отбросить необоснованную феминистскую дихотомию секса и власти. Подобно тому как ненависть в суде по бракоразводным делам обнаруживает то, что скрывалось доселе под маской любви, так и истина природы открывается в кризисные времена. Жертвы торнадо и урагана не задумываясь говорят о «ярости матери-природы» — как часто мы слышим эту фразу, пока телекамера отслеживает потрясенных, уцелевших под руинами людей. Бессознательно все понимают, что Иегова никогда не управлял дикими стихиями. Природа — Пандемониум, день всех дьяволов.

Не бывает случайностей, но одна лишь повелевающая всем природа. Даже бомба всего лишь высвобождает помещенную в нее природой энергию. Ядерная война стала бы малой искрой на фоне величия Космоса. Не может «изменить» природу и радиация: она будет поглощена природой. После бомбы природа подберет оставленные нами карты, перетасует их и снова начнет играть. Природа вечно раскладывает свой любимый пасьянс.

С самого своего возникновения западная любовь амбивалентна. Со времен Сапфо (600 год до н. э.) или даже еще раньше, со времени эпической легенды о Елене Троянской, искусство запечатлевает двухчастный характер влечения и враждебности в извращенной зачарованности, зовущейся любовью. Западный магнетизм эротики обязан своим возникновением жесткости западной личности: эротика — электрическое силовое поле, возникающее в пространстве между масками. Стремление к самореализации не приводит к сексуальному счастью, поскольку утверждение самости просто высвобождает аморальный хаос либидо. Свобода — самая переоцененная идея Нового времени, идущая от романтического бунта против буржуазного общества. Но, только находясь в обществе, можно быть индивидуальностью. За его пределами — ждущая лишь срока растворить нас в своем хтоническом лоне природа. Покончим со стереотипами — призывает феминизм. Но эти стереотипы — потрясающие западные личины сексуальности, средства художественного одоления природы. Момент рождения воображения — это рождение мифа. Мы готовы принять этический раскол между воображением и действительностью, терпимо относясь к таким ужасам, насилию и увечьям в искусстве, которых никогда не потерпели бы в обществе. Ибо искусство — послание из иного мира, рисующее, до чего способна дойти природа.

Не секс, но жестокость — тот большой, обойденный вниманием пункт, что стоит на повестке дня современного гуманизма. Мы вынуждены прославлять хтоническое, но вовсе не обязаны подчиняться ему. В «Похищении локона» Поуп рекомендует добродушие как единственное решение сексуальных конфликтов. Этот совет применим и к порабощению нас хтонической природой. Нам придется принять боль, изменить что возможно и посмеяться над всем прочим. Но давайте считать искусство искусством, а природу— природой. Со времен глубочайшей древности западное искусство было парадом личин сексуальности, эманаций абсолютистского западного сознания. Западное искусство — кино секса и сновидений. Искусство — форма, борющаяся за пробуждение от кошмара природы.

1 Bloom Н. The Anxiety of Influence. A Theory of Poetry. N. Y., 1973. P. 94. [Пер. цит. no: БлумХ. Страх влияния. Карта перечитывания. Екатеринбург: Изд-во УрГУ, 1998. С. 79.]

2 Storr A. Sexual Deviation. Harmondsworth, Middlesex, 1964. P. 63.

3 FerencziS. The Analytic Conception of Psycho-Neuroses (1908) // Further

Contributions to the Theory and Technique of Psycho-Analysis / Ed.:

Rickman J. / Trl.: Suttie J. I. et al. N. Y., 1926. P. 25.

4 Knight G. W. Lord Byron’s Marriage. L., 1957. P. 261.

5 Homey K. On the Genesis of the Castration Complex in Women // International Journal of Psychoanalysis. Vol. 5. 1924. P. 53. [Пер. E. И. Замфир цит. no: Хорни К. О происхождении комплекса кастрации у женщин //Хорни К. Женская психология. СПб.: Восточно-Евро-пейский институт психоанализа, 1993. С. 9.]

6 Hartman G. Beyond Formalism: Literary Essays, 1958—1970. New Haven, 1970. P. 23.

7 Knight G. W. Atlantic Crossing. L., 1936. P.111.

8 Freud S. Sexuality and the Psychology of Love / Ed.: Rieff P. N. Y., 1963.

P. 76.

9 Nietzsche F. Beyond Good and Evil / Trl.: Kaufmann W. N. Y., 1966. P. 158. [Пер. H. Полилова цит. no: Ницше Ф. По ту сторону добра и зла//Ницше Ф. Соч. Т. 2. М., 1990. С. 350.]