К сентябрю 1941 года в лагере находилось до 15 тысяч человек. Больших боев с августа по сентябрь не было: как известно, немцы не наступали в это время. Однако лагерь непрерывно пополнялся. А пополнялся он за счет так называемых рабочих команд. Еще когда немцам удалось взять первых пленных, войсковые немецкие части организовали у себя из них рабочие команды. Таких команд было много. Немцы обрадовались даровой рабочей силе. Теперь фронт стабилизировался. Рабочие команды во многих частях ликвидировались. Немецким частям разрешали брать пленных на работу только из лагеря.　

На оккупированной территории устанавливалась новая фашистская власть. Старосты, полицейские угодничали перед своими хозяевами и вылавливали «окруженцев», отправляли в лагерь всех лиц не местного происхождения или местных людей, чем-либо навредивших оккупантам.　

Новые люди приносили в лагерь различные вести. Эти вести подвергались всевозможным судам и пересудам. Всем хотелось понять, что же происходит в стране.　

В нашей палате обычно всегда собирались люди, чтобы поделиться новостью и обсудить создавшееся положение. Наши нары превратились в своеобразный клуб, где не только обсуждали новости, но, особенно по вечерам, рассказывали сказки, занимательные истории и вспоминали первые свои боевые дела.　

Больше всего занимали нас дела недавних дней. Первые дни войны, наше наступление, окружение, разгром и пленение ни на минуту не забывались. Это и естественно. Рана еще свежая, и она основательно кровоточила. Люди, которые в первые дни войны приняли на себя удар фашистской армии, обагрили своей кровью нашу землю и в силу стечения обстоятельств попали в руки врага, такие люди хотели разобраться в происходящих событиях.　

Тому, кто не пережил подобного, кто не был на фронте в первые месяцы войны, трудно представить себе гу злость, боль, горечь, которые возникали у каждого честного русского человека, видящего успех фашистской армии и ничего не могущего сделать, чтобы решительно изменить положение.　

— Нет! — воскликнул однажды лейтенант Сергей Аксенов. — Все же мы хорошо воевали! — Аксенов был из нашей дивизии. Мы хорошо знали о том, что он рассказывал.　

— Наш полк наступал. Мы заняли тогда деревню Захарьевку, выбили врага из Лихновки, и батальоны развернули наступление на Лындовку. Все эти деревни недалеко друг от друга. Нам хорошо помогали и соседние полки. В конце июля у нас был несомненный успех. Это неоспоримо. Враг отходил. Его отход видели все. Батальон наш наступал в направлении на высоту 271 и был уже недалеко от Лындовки. Несмотря на то, что наступать приходилось по открытому месту, красноармейцы шли уверенно, быстро. Разрывы снарядов немецкой артиллерии, небольшие группы фашистских самолетов не могли остановить стремительного рывка советских войск, и через 20–25 минут батальон захватил высоту 271. Высота находилась в двух — двух с половиной километрах от деревни и очень хорошо защищала подступы к ней. Оставшееся расстояние мы были вынуждены переходить открытым полем, на котором раньше, вероятно, был выгон. Наши артиллеристы не рассчитали такого стремительного рывка своей пехоты и не успели перенести огонь с высоты, до того занимаемой врагом: мы попали под огонь своей же артиллерии и остановились. Пока выяснялась обстановка, пока то да се, минут 10–15 прошло. И они, эти 15 минут, навсегда остались в моей памяти.　

Под прикрытием пулеметного и мелкокалиберного артиллерийского огня, усилившегося из деревни, с правого фланга села вышли шесть средних немецких танков. Пехота залегла. Наша артиллерия перенесла огонь на деревню. И тут-то началось…　

Я и сейчас все это представляю себе как какой-то страшный и тяжелый сон. Из башен танков все время шел непрерывный огонь. Работали пулеметы. Их огонь прижимал наших бойцов к земле, не давал им подняться, а бойцы лежали на открытом и ничем не защищенном месте. Бутылок с горючим («КС») у нас почти не было. Да люди еще и не научились действовать ими как следует. Противотанковая оборона отстала… На открытом поле хозяевами положения оставались немецкие танки. Танки стали ходить вдоль фронта и гусеницами давить наших людей, расстреливая из пулеметов тех, кто пытался подняться.　

Мы с комбатом тоже легли. Стоять было нельзя. Укрыться тоже было негде, да тут и не до укрытия. На наших глазах гибли хорошие, бесстрашные воины, до того не один раз ходившие в атаку на автоматы врага. На гусеницы танков навертывалось человеческое мясо, лилась кровь… И мы… мы, лежа на открытом поле, ничем не могли помочь своим людям, бессильно кусали губы и изливали потоки ругани по адресу немцев и, чего таить, ругали свое командование, которое, зная о силах врага, послало нас, не поддержав танками и самолетами. Правда, кое у кого оставались бутылки с　«КС», и их бросали, но они существенного вреда танкам не приносили, хотя один танк и загорелся.　

Вы спросите, сколько прошло времени? Сейчас не скажу. Нам сперва казалось, что прошло очень мало, потом — очень много времени.　

И вот, пройдя несколько раз вдоль фронта, танки повернули и безнаказанно ушли в деревню, а на смену им прилетели 23 немецких самолета типа «Юнкерс-88», которые один за другим начали пикировать на батальон, сбрасывать небольшие бомбы и расстреливать красноармейцев пулеметным огнем с бреющего полета.　

Наступление наше приостановилось. Когда мы подсчитали потери, то оказалось: раздавлено, убито и ранено только в одном нашем батальоне 56 человек…　

Взволнованная речь Аксенова произвела тягостное впечатление. Все молчали, но потом горячо заговорили, и все сходились на одном: несмотря на очень трудные условия, советский солдат дрался храбро, стойко и не жалел своей жизни в кровопролитных схватках.　

— Сергей Александрович! — обращался ко мне Егор Ермолов. — Вы помните лейтенанта Захарченко? Я был во время окружения с ним вместе. Вот, я вам скажу, герой, так герой. Таких немало у нас!　

Когда нас окружили у деревни Усоки, комбат послал на прорыв лейтенанта Захарченко. Нас было человек 20. Мы вброд перешли через Остер, и он первый очутился на том берегу. А там стояли немецкие противотанковые пушки. Лейтенант подкрался к ним через кусты и бросил гранату. Несколько немцев упало, а остальные разбежались. Так, вы знаете, лейтенант подбежал к противотанковым пушкам и стал из них стрелять в немецкие танки. Все знает и все умеет. Два фашистских танка поджег из немецких пушек. А пока он сам стрелял, мы из спаренного зенитного пулемета уложили массу немцев. Ведь Захарченко, если бы ему тогда хоть немного помогли, один прорвал бы окружение немцев. Мы за ним готовы были идти и в огонь, и в воду. Но убили гады нашего командира. Мы его принесли еще живого к своим, но спасти не смогли, умер.　

Захарченко я знал. Это был кадровый офицер нашей дивизии, человек кипучей энергии, и в мирное　время у него часто были конфликты, приходилось ему сидеть даже на гауптвахте. Во время войны его энергия нашла выход. Уже в первые дни боев он зарекомендовал себя как отчаянной смелости человек, а во время окружения его находчивость, бесстрашие были поистине беспримерны.　

Тот же лейтенант Аксенов рассказывал нам и о том, как были взяты нашими войсками первые пленные. Этот случай тоже многие знали у нас и подтверждали его своими словами.　

— Полк успешно наступал на деревню Круглое, — говорил Аксенов. — К вечеру немцы контратаковали нас. Третий батальон немного потеснили. Но на помощь ему пошел батальон капитана Петрашевича. Завязалась ожесточенная перестрелка. Петрашевич поднялся и с криком «Вперед! за Родину!» побежал на атакующих гитлеровцев. За ним дружно, с громким криком «ура!» ринулись все мы. Немцы, не ожидая такого, повернув, побежали назад. Но группа немцев, человек в 150, растерялась и убежать не успела, так как командир нашего первого батальона тоже поднял своих людей и этим самым отрезал им путь к отступлению. Много немцев, побросав оружие, подняли руки вверх, а некоторые стали стрелять в тех, кто поднял руки. У нас не сразу поняли, что большая группа фашистов сдается. Когда мы прекратили огонь, то оказалось, что нами захвачено 88 немцев, среди них несколько офицеров, один даже гауптман, то есть капитан. А убитых лежало на поле боя столько, что трудно пересчитать — несколько сот. Дорого стоила врагу контратака.　

Пленных отвели в лощину, к мосту. Политрук Богданов хорошо знал немецкий язык, он приказал им сдать оружие. На разостланную солдатскую плащпалатку немцы стали выбрасывать из своих карманов какие-то вещи, противогазные сумки. Богданов объяснил, что личные вещи пусть немцы оставят себе. Но фашисты продолжали разгружать свои карманы. Когда мы стали рассматривать, что за вещи выбросили немцы, то негодование охватило нас, советских людей. Все выброшенное немцами было наше, советское. Здесь и перочинные ножички, и самопишущие ручки, и детские платьица, и куклы, и дамские платки, кофточки — чего-чего здесь только не было! И все было наше, родное. Немцы боялись оставить у себя то, что успели награбить у нашего населения, и они разгружали свои карманы от предметов, которые говорили о настоящих делах «цивилизованных» европейцев. Немецким были здесь только порнографические открытки, имевшиеся чуть ли не у каждого.　

— До этого у меня было еще какое-то человеческое чувство к пленным врагам, — говорил Аксенов, — я не понимал еще по-настоящему врага даже после обращения главы правительства по радио 3 июля. Я еще смотрел на врагов, как на людей. А когда они начали поспешно выбрасывать все эти не имеющие военного значения вещи, мы поняли как нельзя лучше истинное лицо фашистов. Нам стало ясно, что ничего человеческого в них нет и быть не может. Я помню, как комиссар полка и представитель политотдела дивизии вызвали политруков из батальонов, раздали им брошенные фашистами предметы и рекомендовали не только рассказать красноармейцам, но и показать, чем занимаются на нашей земле «цивилизованные» завоеватели. Знаете, товарищи, я пожалел, что не сразу мог распознать фашистов такими, какими они были в действительности…　

После этого наступление на деревню Круглое развернулось с новой силой. Брошенные немцами награбленные вещи сыграли свою роль. Красноармейцы передавали эти вещи из рук в руки и особенно берегли куклы и детские платьица. Вещи действовали лучше всяких слов. Это была самая действенная и самая доходчивая агитация. Эти вещи лучше всяких слов показывали, кто пришел на русскую землю и с какими целями. Злость разжигала наших людей.　

Мы снова подняли батальон в атаку на Круглое. Я бежал рядом с капитаном Петрашевичем. В руках у меня уже был трофейный автомат. Но атака была и на этот раз отбита. Немцы отразили ее автоматическим огнем. У нас же на весь полк насчитывалось только несколько автоматов вместе с трофейными, да еще с ограниченным количеством патронов. А у немцев автоматами были вооружены целые подразделения.　

— Мы залегли, — рассказывал дальше Аксенов, — и снова стали готовиться к атаке. Собрали все пулеметы и расставили их на флангах. Выдвинули полковую и батальонную артиллерию. И, поднявшись еще раз, решительным броском выбили немцев из деревни Круглое. Бросок был так стремителен, что фашисты не успели даже похоронить своих убитых, оставили много раненых. В руки наших бойцов попали богатые трофеи. Здесь и автоматы, и пулеметы, и даже несколько танков, закопанных в землю. Ничто не радовало так нашего бойца, как автомат. И хотя немецкие автоматы значительно хуже наших, все же ими охотно вооружались и офицеры, и бойцы.　

Мирного населения в деревне не было. Все дома немцами сожжены. Деревня изрыта окопами, блиндажами, ходами сообщения. Все сделано для обороны надежно, крепко, хорошо, но ничто фашистам не помогло. Вот так мы и воевали…　

Однажды вечером санитар Федор Касьянов привел к нам из общего лагеря нового пленного Ивана Нечаева. Нечаев воевал в должности старшины роты. Его часть удачно громила фашистов в Белоруссии, но потом очутилась в тяжелом положении. Нечаев попал в окружение. Товарищи уговаривали его остаться до поры до времени в одной из деревень Мстиславльского района, переждать, а потом действовать, смотря по обстоятельствам. Он согласился. Но смириться с действиями немцев он не мог и нагрубил полицейским. Те направили его в лагерь без всяких разговоров, как присталого человека.　

От него мы впервые узнали о так называемом «новом порядке», который немцы устанавливали на оккупированной территории. Колхозы немцы распустили. Но колхозное имущество и скот разбирать крестьянам не разрешили. Все это они объявили немецким достоянием. Урожай также приказали собирать сообща. «Мы потом, — говорили они, — дадим хлеб, кому нужно, а пока работайте». Весь хлеб немцы предполагали взять для своей армии.　

— А кто же работал? — спрашивает Павел Скляров, сидящий тут же и внимательно слушающий рассказчика.　

— Да кто, — продолжает Нечаев. — Женщин сгоняли. Ведь мужчин почти не было. Пригоняли и пленных из рабочих команд, а наблюдение за работой вели　немецкие солдаты, староста и полицейские. Только трудно перехитрить наших людей. Почти весь хлеб крестьяне развезли по домам. Брали не только зерном, но и снопами. Это и вернее. Чем немцу давать, пусть больше наши пользуются.　

— Вот и недовольны нами немецкие власти стали: хлеб убрали, а в закрома Гитлеру мало попало, — продолжал дальше Иван. — Ну и стали искать, кто научил крестьян хлеб растаскивать. Всех нас и забрали сюда, в лагерь. Мы ведь не местные. На нас зло и срывали.　

— Слушай, Иван, — говорит Градский, — расскажи, как народ принял новые порядки. Неужели мирится с таким положением?　

— Что тебе говорить! — отвечал Иван. — Как видишь. Раз сгоняет в лагерь всех мужчин, значит, веры нам нет. В нашем районе почти в каждом селе каждую ночь что-нибудь горит. Многие ушли в партизаны.　

Сообщение о партизанах всех нас прямо-таки взбудоражило. До нас доходили слухи о начавшейся партизанской борьбе народа против гитлеровских оккупантов, но ничего точного мы не знали. Не мог ничего ясного рассказать нам и Нечаев.　

— А ты что же не пошел к партизанам? — спрашивает Юнин.　

— Что не пошел? Дурак был. Думал, здесь работы хватит, — отвечает Иван. — А теперь вижу, что давно надо было туда идти. Вот и попал сюда через свою глупость.　

Такие беседы, споры, рассказы раскрывали настоящее лицо человека, и мы скоро узнали друг друга. Около наших нар стали группироваться люди, стремящиеся к борьбе. Нельзя сказать, что патриотическая группа в лагере складывалась одна. Нет! Таких групп было много. В каждой палате, на кухне да и в общем лагере люди объединялись. Сначала они объединялись для того, чтобы помочь товарищам, землякам в беде. А потом, когда они ближе узнали друг друга, цели их объединения ширились.　

Около наших нар, кроме меня и Градского, постоянно были В. И. Шабаров — бывший работник особого　отряда, назвавшийся рядовым, П. Г. Скляров — боец, родом из Смоленской области, В. Юнин — учитель из Горьковской области, П. И. Федоров — врач из Воронежской области, С. Аксенов, скрывающий свое лейтенантское звание, Федор Касьянов — санитар, Иван Нечаев— старшина и некоторые другие. Мы часто собирались вместе, особенно в долгие и темные вечера и ночи. Спать не могли и время проводили в различных разговорах, спорах. Но все сходились на одном: борьбу против немцев надо продолжать. Продолжать эту борьбу надо всеми способами и средствами, даже в плену!　

И однажды мы от слов решили перейти к делу. Как уже говорилось, отдельные воинские части и немецкие учреждения с первых дней существования лагеря пользовались пленными как даровой рабочей силой.　

Обычно утром у комендатуры выстраивались представители таких учреждений и частей. Комендант отпускал пленных на работу. Пленных грузили на закрытые брезентом автомашины и увозили, а иногда и просто уводили из лагеря. Почти всегда рабочие возвращались в тот же день.　

Мы не хотели работать на немцев, и на тех, кто шел в рабочие команды к немцам, мы вначале смотрели подозрительно. Но ведь голод не тетка. В лагере людей совсем не кормили. Голодный человек вынужден искать хлеб. Это же естественно. И пленные в рабочие команды шли очень охотно, так как на работе людям давали два раза есть. Мало того, что их там кормили, пленные были далеки от своих страшных мыслей, от одиночества, лагеря. А это уже большое дело. Иногда люди вынуждены были идти на работу, чтобы провести разведку, а главное и основное — достать кусок для себя и своего больного или раненого товарища. С этим приходилось считаться.　

На одном из своих совещаний мы решили перейти к наступлению.　

— Пора перестать быть пассивными наблюдателями, — говорил Шабаров. — Надо браться за дело.　

И мы постановили: раз нам пока нельзя бежать, не удается с оружием в руках воевать против немцев, то надо вести работу среди всей массы пленных. Лучше　всего убедить людей не ходить к немцам на работу. Но поскольку часть людей все-таки ходит на работу, то нужно делать так, чтобы вместо пользы немцам, наши люди приносили бы им на этих работах вред. Нам хотелось всеми силами и способами хоть немного, но помогать нашему фронту.　

С такой целью мы и решили использовать рабочие команды. Кроме того, через рабочие команды мы надеялись установить связь с подпольным центром в городе. если такой есть, или с партизанским отрядом.　

На разведку в рабочую команду наметили послать одного из своих проверенных людей. Выбор пал на Павла Григорьевича Склярова. Да он и сам горел желанием пойти, разузнать подробно, что делается, как и чем живут люди в городе.　

Павел Григорьевич до войны работал бригадиром одного из колхозов во Всходском районе Смоленской области. Ем было лет 28–29. Открытое лицо, черные живые глаза и сильные крепкие руки выделяли его из многих окружающих. Сообразительный и решительный, он уже не один раз выходил «на охоту» за продовольствием к проволоке, и всегда его выходы бывали удачными. Без хлеба Скляров еще никогда не возвращался. Не один раз он успешно вступал и в «объяснения» с охраной. Несколько немецких слов, жестикуляция рук, мимика лица — вот все и ясно, контакт устанавливается быстро. Все вместе взятое, сочетаемое с природным умом, сообразительностью и хитростью, делали Склярова хорошим разведчиком, и мы были уверены в его успехе.　

Рана на ноге у него уже заживала, хотя он и продолжал жить в госпитале. Выходить из госпиталя в общий лагерь многие и не торопились, Зачем? Врачи, зная положение в лагере, тоже не торопились отпускать даже тех, кто уже выздоровел.　

В середине сентября 1941 года Скляров ушел на работу. Вечером, придя к нам, рассказал:　

— Взяли меня в команду для работы на вещевом складе. Это недалеко от станции. Там раньше тоже был склад, но склад нашей, Советской, Армии. Имущества уж больно много, и все наше, советские. Чего, чего там только нет — и гимнастерки, и брюки… Вот, смотрите.　

Действительно. Павел был одет во все новое. Таким образом одевались все, кто ходил туда.　

Делали это довольно просто. Свое снимали, бросали, а новое там же надевали. Потом, придя в лагерь, они обычно менялись одеждой со своими товарищами, с тем, чтобы завтра опять надеть новое и таким образом снабдить одеждой возможно большее число пленных, которые сами не могли по каким-либо причинам попасть в рабочие команды.　

— А вот вам, — протягивает он мне новый шерстяной подшлемник и фуфайку, — пригодится.　

— А как же вы пронесли? — поинтересовался я.　

— Пронести легко, — отвечает он и смеется. — Охрану купили. Любой немец только этим и живет. Они не особенно проверяют. На одежду даже не обращают внимания. За небольшую взятку охранники пропускали в лагерь и с одеждой, и с продовольствием.　

Все рабочие знали нрав немцев и этим широко пользовались.　

Несколько раз выходил Скляров на работу. Но установить связь с местным подпольем ему все не удавалось, хотя выходы его приносили нам большую пользу. Некоторым нашим товарищам он заменил обмундирование, приносил и продукты, потом принес даже несколько книг: Пушкина, Лермонтова, Некрасова.　

Положение на складе навело нас на мысль поджечь его. Имущества там насчитывалось на несколько миллионов рублей. Последнее время происходила сортировка обмундирования. Приходили туда целые немецкие подразделения и отбирали себе одежду, вероятно, для диверсионных групп, засылаемых в тыл нашей армии.　

Под склад был занят большой деревянный сарай. Работало там обычно не более 30 пленных, а охрану несли только два немца. Подробно обсудив план диверсии, мы решили поручить провести эту операцию Павлу. Он согласился. Только попросил себе помощника.　

Вместе с ним вышел на работу в тот замечательный день и Шабаров. Ребята пошли, уверенные в том, что дело доведут до конца.　

Ушли. Страшно тоскливо тянулось время. Нам казалось, что дню конца не будет. Но вот наступил вечер. Возвращаются в лагерь рабочие. Приходят наши диверсанты. Шабаров рассказывает:　

— Я хотел зажигалку открытую среди имущества оставить, да как сделаешь, чтобы она не потухла? Думал, думал — ничего не получается. В сарае, где мы работали, никого из немцев не было. Они завели нас, а сами ушли и дверь заперли снаружи. Свет к нам проникал в маленькие окошечки. Ну, ребята сразу же спать полегли. Хорошо, мягко, тепло. А мы с Павлом никак не придумаем «адскую машину». Наконец, придумали. Павел запасливый, у него оказалась с собой небольшая свечка. Обложили ее бумагой, зажгли перед уходом, когда нас выпускали из сарая, и пошли.　

— Все уже вышли, — перебивает его Павел, — охранники собирались склад запирать, да подошел фашистский офицер. Он открыл дверь и зашел в склад. У меня сердце так и оторвалось: сейчас увидит нашу свечу, нас всех прикажет расстрелять, и затея наша лопнет. Минуты через две-три офицер выходит, мирно что-то насвистывает, а в руках новенькое шерстяное одеяло. Ему одеяло понадобилось. И вот вопрос — не заметил он свечу или та вовсе погасла?! Ну, теперь наше дело только ждать.　

И мы дождались. Ночью за станцией в направлении вещевого склада заполыхал большой пожар. Но пожары в то время бывали очень часто, и мы терялись в догадках: «наш» ли это пожар?!.. Утром Павел пошел к комендатуре, на развод. Но на склад пленных уже не отбирали: не понадобилось, как видно, за отсутствием склада.　

Павел все же пошел в город с другой бригадой. Сумел примкнуть к рабочим, ходившим как раз на станцию. Там он и узнал подробности прошедшей ночи. И вот, что нам стало известно.　

Пожар был большой. Сгорело, кроме вещевого склада, еще два больших амбара, служивших складом для продовольствия. Там для оккупантов хранились рожь и мука. Так как рожь и мука полностью не сгорели, а только пропахли дымом и обгорели, то теперь окрестные крестьяне берут все это на корм скоту. Фашистские власти не захотели даже обгорелый хлеб отдать в лагерь, пленным. А в лагере и такому хлебу обрадовались бы.　

Причина пожара для немецких властей, как видно, так и осталась невыясненной. А может, они и не доискивались до причины. Во всяком случае на пленных они вряд ли подумали, так как никого из пленных, кажется, по этому вопросу не беспокоили. Так или иначе, а нам было бы известно об этом.　

Удачно проведенная диверсия подняла наше настроение. В кругу своих, обсуждая первую свою диверсию, мы пришли к выводу, что такую работу надо усиливать. И вечером на нарах мы выработали план, по которому решили организовывать и направлять деятельность патриотов. В основном этот план сводился к тому, чтобы держать в курсе событий на фронтах всех пленных и уже одним этим поднимать у них настроение, вселять уверенность в правоту нашего дела и веру в победу над врагом.　

Все средства следует использовать для такой цели: беседы, листовки, написанные просто от руки, а теперь еще и диверсии, подобные совершенной Скляровым и Шабаровым. Мы решили тщательней присматриваться к пленным, искать смелых, решительных людей, привлекать их к практической деятельности против оккупантов, всеми имеющимися в нашем распоряжений средствами препятствовать фашистам вербовать из пленных рабочую, а тем более военную силу.　

Как воздух, нужна была нам связь с внешним миром, с подпольем, в существовании которого мы просто не хотели сомневаться. Очень хотелось нам с помощью подполья достать оружие и потом освободить весь лагерь. Такое дело нам казалось вполне возможным.　

Вместе с этим договорились брать на заметку всех тех, кто активно помогал фашистам, запоминать таких людей до поры до времени. А такие люди уже были в лагере, их было немного, но они нам мешали.　

Вот так мы и сформулировали свои первые задачи в конце сентября 1941 года. В знак верности своим целям мы крепко пожали друг другу руки. К нашей группе примыкало тогда уже более 35 человек. Стали мы выявлять и устанавливать связь и с другими такими группами в лагере.　

И вот теперь, уже после войны, вспоминая и оценивая действия свои и товарищей, я все больше и больше　убеждаюсь: как иногда бывала наивна и прозрачна вся наша конспирация. Мы плохо маскировались, да и не сразу научились этому нужному делу. Ведь собирались мы почти открыто и часто в палате; тоже почти не таясь, составляли и писали свои листовки-прокламации.　

С точки зрения сегодняшнего дня, кажется, что достаточно было бы какому-либо работнику из лагерной администрации заметить это, и наша группа неминуемо была бы схвачена. Что нас спасло?　

Нас спасла, пожалуй, излишняя самоуверенность немецко-фашистских властей. Самодовольные солдафоны, особенно в первое время, не допускали и мысли о том, что в лагере могут организовываться тайные группы и зреть заговоры против «высшей» немецкой расы. Беспощадный террор, массовые расстрелы и истязания в отношении непокорных, по их мнению, верное средство заставить советских людей в лагере смириться с своим положением и признать власть поработителей.　

Наше счастье было и в том, что немецкие власти во внутреннюю жизнь лагеря почти не вмешивались, передоверяя это лагерной полиции. А полицейские, завербованные из различного сброда, были в большинстве случаев трусы из трусов и на ночь, например, в лагере не оставались никогда.