Сведения о партизанской войне начали проникать к нам в лагерь уже осенью 1941 года. Особенно много о геройских делах народных мстителей стали говорить в начале 1942 года. Все больше и больше в рассказах пленных стали упоминаться Мухинские леса. Рассказывали, что там действовал не один партизанский отряд. Мухинские леса расположены к юго-востоку от Рославля и находятся примерно в 30–40 километрах от него.　

Рассматривая карту Смоленской области, мы неизменно останавливались на заштрихованной зеленым полосе. Масштабной линейкой мы определили расстояние до ближайшей опушки, изучили рельеф и ландшафт местности. Знали мы и о деревнях, и о селах, расположенных на пути в эти леса.　

Невольно свои мысли мы связывали с Мухинскими лесами, с людьми, находящимися там. Сюда устремились все наши помыслы. Здесь, в лесах Смоленщины и Брянщины, в рядах советских партизан предполагали мы отомстить фашистским мерзавцам за страдания и пролитую кровь советского народа.　

О партизанах говорили в лагере положительно все. Много возникало различных планов, предположений о побеге туда, в леса, в отряды. Однако на пути в лес стояла густая колючая проволока в два ряда да все более усиливавшаяся наружная охрана немецких войск.　

Слушая скупые рассказы о боевых подвигах отважных патриотов, мы представляли себе партизан необычными людьми. Уже одно то, что они воевали в окружении врага, делало их в наших глазах героями из героев.　

Даже полицейские редко решались вслух ругать отважных патриотов,　

В лагере упорно утверждали, что немцы в плен партизан не берут, а всех захваченных расстреливают на месте. Рассказывали и о массовых расстрелах мирного населения за одно подозрение в связях с партизанами. Долгое время в лагерь не попадало ни партизан, ни людей, связанных с ними. Уже это одно говорило о беспощадном отношении фашистов к народным мстителям.　

Первые достоверные известия о партизанской борьбе принес к нам Петр Муковкин. Петру Прохоровичу было 24–25 лет. Это молодой веселый человек. Даже в трудную минуту своей жизни он, вероятно, улыбался. А улыбка ему шла. Простое русское лицо становилось еще более привлекательным.　

Осенью 1942 года он был доставлен в наш госпиталь раненным в ногу. Одет в полувоенную форму, но красноармейские документы свои сохранил. По документам значился бойцом армии генерал-лейтенанта Ефремова, что и сохранило ему жизнь.　

В госпитале он встретился с Александром Бутенко. Они оказались земляками, из одного даже района. В тяжелую минуту такие встречи особенно радостны. Соседняя область и то кажется близкой. А тут соседние районы. У них нашлось много общих знакомых, начали вспоминать различные знакомые места и, конечно, подробно рассказывали друг другу о своих военных делах.　

Петро — так стали звать Муковкина — оказался партизаном.　

Он действительно воевал в армии генерала Ефремова, которая действовала в тылу врага под Вязьмой. Но с группой товарищей отбился от своих. Пошли дальше на запад и попали в партизанский отряд Бати. Отряд Бати в основном состоял из «окруженцев», но было в нем немало и местного населения.　

— Наша рота, — говорил Петро, — была самая боевая в отряде. Все хорошо вооружены, много немецких автоматов, пулеметов. Хватало и патронов. Да и дрались у нас храбро. Я пробыл в отряде около шести месяцев, и мы, партизаны, почти каждый день воевали. Когда не случалось боевых операций, небольшими группами ходили на немцев, чтобы добыть оружие, патроны, продовольствие, курево…　

— Мы часто проводили боевые операции, — рассказывал Муковкин. — Часто нарушали вражескую связь. Найдем телефонный провод, определим укромное местечко, перережем проволоку, спрячемся и сидим ждем. На войне связь должна действовать бесперебойно. Я сам связист, знаю. Если связь не действует, то командир обязательно пошлет солдат искать повреждение. Это закон. Ну, а нам того и надо. Вот, слышим, ползут. Если один, то хорошо. Ничего и двое. Трое тоже еще не страшны. Мы приготавливаемся, распределяем между собой немцев и неожиданно для них выбегаем. Убьешь фашистов, возьмешь у них противные сигареты и день кое-как перебиваешься. Правда, немецкие сигареты вонючие, не то, что наша русская махорка, а курить — надо.　

— Так что вы думаете, — говорит дальше Петро, — ведь догадались, сукины дети. На исправление провода стали посылать целое отделение. И вот однажды нам пришлось держать бой с целым таким отделением. Тут меня и ранили.　

Скоро Петро вошел в нашу группу.　

Трудолюбивый и очень способный парень целые дни возился на нарах и что-нибудь мастерил. Особая была у него страсть к механике. Громадным удовольствием для него оказывалось разбирать и собирать часы. И скоро он стал заправским часовых дел мастером. Слава о новом часовщике пошла гулять по всему лагерю. Многие стали обращаться к Петру. Понесли свои трофеи и полицейские, и немцы. А у немцев и полицейских часов было много. Ведь если немцы и полицейские увидят их у пленных, то тут же отберут.　

За свою работу Петро брал без запроса: сколько дадут. Только немцы и полиция обижали мастера. Полбуханки хлеба за чистку часов — на их взгляд было слишком дорого.　

Оправившись от раны, Муковкин остался в госпитале на правах «часовых дел мастера». Часовое дело расширило круг знакомых Петра. Ему часто приходилось ходить по баракам лагеря, заходить к полицейским, в комендатуру. И всюду Петро смотрел, изучал и самое важное и нужное передавал нам. Его сведения для нас имели большое значение.　

Рассказы Петро о партизанском отряде Бати мы всегда слушали с большим интересом. Но отряд Бати скорее напоминал войсковую часть, действующую в тылу врага, чем партизанский отряд в нашем понятии. Нам же хотелось познакомиться с боевой жизнью местных партизан.　

И вот однажды, в начале 1943 года, разнеслась весть: в корпус № 2 нашего госпиталя доставлен больной партизан. Мы — туда, проверить слухи. Фельдшер И. К. Емельяненко подтверждает: да, действительно, утром к нему в палату из комендатуры доставлен больной мужчина лет 25–26. Одет в дубленый полушубок, валеные сапоги, брюки военного образца и холщовую рубаху. Парень без сознания. Очевидно, сыпной тиф. Больного приказано положить отдельно от находившихся в палате и установить полицейский пост. Начальник лагерной полиции распорядился никого к партизану не подпускать и взял подписку от фельдшера палаты, что больной будет цел.　

Я и Сергей Григорьевич Смирнов вошли в палату. В углу, на топчане, лежал новый больной, а недалеко от него сидел Базаев — охрана. Мы подошли поближе. Больной метался в жару, что-то бессвязно выкрикивал, вероятно, бредил.　

— Видите, — говорил Базаев, показывая на лист бумаги и карандаш. — Мне приказано записывать бред партизана. Ну, да я им напишу.　

Мы поинтересовались, что же он пишет. Заглянули в бумагу. Там стояли отдельные бессвязные слова и точки.　

Как видно, допросить партизана немцам не удалось. Теперь они рассчитывали, что в бреду он проговорится.　

Наконец партизан стал поправляться. Молодой организм делал свое дело. Пристальное внимание оказывали больному немецкий врач, начальник полиции и комендант. Штабсарцт даже «снисходил» до принятия в свои руки температурного листа и внимательного анализа кривой, чего он обычно никогда не делал.　

Когда больной пришел в себя, он рассказал нам немало интересного. Федор Поспелов — так звали партизана — родом с Урала. Попал в окружение, остался в одной деревеньке Смоленской области. Сначала жил в примаках, как многие, а потом ушел в лес, нашел партизан.　

Федор рассказал нам некоторые подробности о партизанской жизни и борьбе. Рассказал и о том, что народ на оккупированной территории оказывает большую помощь партизанским отрядам, да, по существу, сам-то народ и воюет.　

Слушая Поспелова, мы еще больше преклонялись перед мужеством и стойкостью народных мстителей, борющихся за честь советского народа, еще сильнее стремились попасть к партизанам.　

А пока нужно было во что бы то ни стало спасти Федора Поспелова. Ясно, что немцы готовили ему жестокую участь.　

В наших условиях трудно было придумать что-либо новое для спасения жизни Федора. Обсудив с товарищами создавшееся положение, мы решили попытаться «подменить» и его.　

Встал вопрос: как обмануть Макарова? Ведь он знал Поспелова в лицо, часто бывал в госпитале, разговаривал с ним, да и полицейские знали его.　

И все же мы решили действовать. Врач А. К. Головинский играл здесь первую скрипку. На него возлагалась вся надежда. Как мы знали, с его мнением считался и Макаров. Головинский приступил к осуществлению нашего плана. Сначала по этому плану у Поспелова началось «двухстороннее воспаление легких». Больной перестал есть, пить, отвечать на вопросы полицейских. Макаров мог убедиться лично — несколько раз подходил к больному, — что он вряд ли будет жив. Развитию «болезни» партизана помог и кратковременный отъезд немецкого врача из комендатуры. Другие немецкие врачи в госпиталь не заходили, а немецкий санитар, обходивший палаты вместо врача, вряд ли вообще что-либо понимал в медицине. Да к тому же немецкий санитар, из боязни заразиться, не прикасался ни к чему и к больным близко не подходил.　

И вот на дежурстве полицейского Базаева Поспелов «умер». Ночью на место партизана мы подложили труп умершего за день до этого другого пленного, переодетого в одежду Федора, и с нетерпением ждали утра. Федора же мы перенесли в другое здание госпиталя и положили на верхний этаж нар.　

Больных в госпитале всегда было много. В их лица никто не всматривался и поэтому мы не особенно волновались за Поспелова. Разыскать его не могли.　

Утром разразилась гроза. В гестапо метали громы и молнии. Базаеву досталось больше всех. Миллер посадил его в яму на трое суток за недосмотр. А в чем сказался недосмотр, вряд ли Миллер и сам понимал.　

Миллер с Макаровым и немецким санитаром долго стояли около трупа, не решаясь дотронуться до него руками, разглядывая его со всех сторон. На наше счастье, труп был подобран удачно. Нельзя сказать, что похож. Нет! Просто труп не старого еще человека, и волосы его тоже остриженные. Вот и все. Первые признаки, с точки зрения Миллера, налицо. Только на второй день было дано разрешение вынести труп, чему несказанно обрадовался Головинский, да и все мы.　

Федор поправился, остался в рабочей команде. Он оказался хорошим, мужественным и жизнерадостным человеком. Его рассказы о партизанской жизни и борьбе действовали лучше всяких листовок. Глаза слушавших всегда горели ярким огнем, и все невольно представляли себя там, в Смоленских или Брянских лесах, борющимися против фашистских поработителей. В своем кругу мы также часто слушали такие рассказы. Выступать ему открыто в лагере все же было опасно, и мы　ему этого не разрешали, тем более, что Федор брался провести нас в партизанский отряд.　

На работу в город часто выходил и Сергей Васильев, санитар госпиталя. Сергей и в Советской Армии служил в санчасти полка. Это был молодой, скромный парень, несколько даже застенчивый. Всегда тихий, аккуратный и исполнительный в работе, Сергей считался хорошим санитаром, внимательно относился к нуждам больных и раненых.　

Но на одной баланде не проживешь. Надо было думать о себе, да и товарищам помогать. Выходя в город, Васильев старался устанавливать связь с местным населением. К нему охотно подходили местные женщины, девушки и наделяли хлебом, картошкой.　

Была у Сергея и вторая цель. Входя в патриотическую группу, он искал связей с местным подпольем. Из бесед с женщинами на работе он знал о партизанской борьбе и о тех поистине драконовских методах, которыми фашисты пытались заглушить народное движение.　

Летом 1942 года, работая на разгрузке железнодорожных эшелонов, Васильев познакомился с девушкой, которая назвалась Шурой и через которую он очень надеялся связаться с подпольщиками. Работы было не так уж много. Да и начальник конвоя попался человечный. Ему и самому доставляло больше удовольствия лежать в тени, чем на жарком солнце подгонять измученных, обессиленных, истощенных людей. И пленные это ценили. Они старались его не подводить и при приближении начальства разыгрывали большое старание. Поэтому Сергей имел возможность довольно часто разговаривать с Шурой.　

Однажды он прямо спросил ее, не поможет ли она связаться с партизанским отрядом.　

— Ну что ж! — сказала девушка. — Завтра приведи своих двух товарищей. Их будут ждать.　

Мы очень обрадовались.　

Назавтра Василий Мазный и Семен Антонов пошли в немецкий госпиталь убирать двор. Через забор к ним обратился пожилой мужчина с условным вопросом, и они вышли на улицу. Свободно прошли через несколько улиц и на дворе одного дома, в погребе, дождались ночи. А ночью их направили в Дорогобужские леса.　

Утром Шура рассказала Сергею об удачном выходе наших товарищей, договорились о побеге новой группы.　

Но неожиданно Шура исчезла. А тут и Сергей заболел сыпным тифом и пролежал около трех месяцев в госпитале. Так прервалась наша кратковременная связь.　

Только в феврале 1943 года Сергей случайно вновь встретил Шуру, обрадовался, но поговорить не удалось: конвой был строгим.　

Дня через два Шура передала Васильеву листовку Советского командования о капитуляции немецких войск на Волге. Мы вновь воспрянули духом. Но девушка исчезла во второй раз. Больше никто из пленных ее не видел.