События на Волге во всех отношениях изменили настроение пленных. Многие, очень многие ободрились. Повысилось настроение и нашей группы. Люди рвались к активным действиям против фашистов и их пособников. Хотелось хоть чем-нибудь помогать своей Советской Армии. Участились случаи побегов из рабочих команд. Многие пленные на работе чаще и в больших размерах стали совершать диверсионные акты. Более активно и решительно стала действовать и наша группа.　

Инженер Андрей Васильевич Федин получил от немцев задание ремонтировать мост через реку Остер. Правда, Федин сам не являлся ответственным за стройку. Руководящее положение там занимал немецкий инженер из войск «Тодта». Но и Федину принадлежала сравнительно ответственная роль. Рабочие состояли исключительно из пленных и во многом, если не во всем, зависели от Федина. А работа предстояла большая. Мост, длина которого достигала более 20 метров, имел важное стратегическое значение. Он стоял на магистрали Варшава — Москва, его разрушали и до нас, но оккупанты быстро его восстанавливали, так как этой дорогой шли грузы к Юхновскому участку фронта. Немцы торопились с ремонтом и на этот раз. Предстояло весь мост перебрать заново и полностью заменить мостовой настил и отдельные фермы.

Всего на ремонте моста участвовало до 70 человек. Строительство тщательно охранялось. Какое серьезное значение придавалось стройке, можно судить по тому, что все рабочие персонально переписывались, и каждое утро немцы брали на работу только тех, кто раньше уже был занесен в такие списки. Новых рабочих, как правило, не брали. Пленных рабочих привозили к месту ремонта и отвозили в лагерь на специальных машинах. Даже питание дали рабочим усиленное. Федин не один раз приносил в лагерь хлеб, консервы, сыр и даже шнапс и угощал инженеров в землянке.　

С самого первого дня работы на мосту Федин знал наш приказ: мост не должен служить немцам. Но как это сделать? Долго ни Федин, ни мы не могли этого придумать.　

Мы понимали: если удастся уничтожить переправу, то грузовое движение к фронту, да и от фронта надолго остановится.　

Ремонтные работы проходили без прекращения движения, то есть ремонтировался он в порядке очередности.　

Нам стало ясно: одному Федину не удастся выполнить намеченный план. Ему обязательно надо было подобрать туда помощников. Скоро, с большим трудом, в строительную команду удалось определить вместо одного заболевшего пленного — Ивана Васильева. Да и себе помощником инженер Федин мог взять товарища-единомышленника, инженера из пленных — Алексея Петровича Грайворонского. Васильев скоро освоился среди рабочих, и около него быстро сгруппировалось человек 12 таких, которые полностью разделяли мысли по уничтожению моста. Первый шаг был сделан.　

Но как сделать второй шаг, как добиться того, чтобы мост вывести из строя? Такой вопрос мы чуть не каждый день страстно обсуждали на своих «чердачных» заседаниях, но к определенному решению прийти смогли не сразу. Различные рискованные планы после их обсуждений обычно отвергались. Подпиливание мостовых ферм, укреплений не подходило — слишком заметно, да и трудно было такое дело осуществить. Поджог? Но многочисленная охрана мешала этому. Наконец, решили все-таки остановиться на поджоге. Васильев нас убедил.　

— Самое лучшее — поджечь мост, — сказал Васильев. — Опасно, говорят здесь. Верно, опасно. А что делать? Другого и лучшего не придумаешь. Только надо торопиться. Немцы сейчас беспечны, но придет время, они опомнятся. Пока они на нас мало обращают внимания. Что ж, тем хуже для них. Беспечностью врага надо воспользоваться. Доверьтесь мне, я постараюсь обмануть фашистов.　

Нас увлекла страстность Ивана Васильева, его настойчивость, решимость, и мы в его план поверили.　

Надо сделать так, решили мы, чтобы мост вспыхнул весь сразу и охрана его не смогла бы потушить пожар. Значит, надо облить мост керосином или бензином и поджечь его тогда, когда не будет там рабочей команды.　

Приступили к осуществлению своего плана. Работы предстояло много и очень тяжелой. Первая трудность была в том, как достать горючее.　

Васильев со своими ребятами вырыл под мостом небольшую пещеру и установил там жестяный бак. Начали ежедневно носить туда флягами керосин, бензин и сливать все вместе.　

Но тут возникло новое препятствие. В госпитале мы смогли достать только литров пять керосина. Этого было слишком мало. Где еще добыть горючее?　

Мы решили искать его за пределами лагеря. С этой целью стали посылать своих людей в рабочие команды в город и там буквально выпрашивать у немецких шоферов, у населения по фляге бензина, керосина, лигроина — всего, что удастся достать.　

Монов, Бутенко, Крицкий, Ешкалов и некоторые другие наши товарищи носили ежедневно с работы по фляге горючего, а на второй день утром все принесенное мы отправляли через группу Васильева к мосту.　

Мы хорошо понимали, что в случае неудачи команду снимут и расстреляют. Но мы не могли даже сократить срок накопления горючего: оно нам доставалось с большими трудами. А время шло. Ремонт подходил к концу. На глазах людей вырастал новый мост, по которому непрерывным потоком уже стали проходить в две колонны автомашины, танки. Оставались отделочные работы.　

Существенную помощь делу оказал инженер Алексей Грайворонский. Однажды недалеко от моста отдыхала моточасть немцев. Среди них нашлись и знающие русский язык. Завязалась беседа. Говорили долго и оживленно. Немцы даже угостили русского своей водкой, а потом продали ему чуть ли не полную бочку лигроина. Это было настоящим счастьем, ускорило всю подготовку. За марки немцы готовы были отца родного продать. Нам были известны случаи, когда они продавали полицейским даже оружие.　

Подкатить бочку с горючим в нужное место не составило труда. Немецкая охрана не вникала в действия рабочих. Она следила лишь за тем, чтобы рабочие не разбежались. Больше ее ничего не интересовало.　

Покупка горючего завершила подготовку.　

Наконец, бензина в смеси с керосином и лигроином собрался целый бак. Даже удалось налить горючего в бочку, стоящую на самом мосту. Вместе с купленным его оказалось вполне достаточно. Нашли ребята и паклю, тоже положили ее под мостом. Теперь предстояло самое ответственное дело — зажечь мост.　

У нас не было никакого зажигательного снаряда, изготовить такой снаряд своими силами мы тоже не могли. После долгих размышлений пришли к одному: надо оставить там, у моста, своего человека, а когда все уйдут, он подожжет мост.　

Для того чтобы привести в исполнение это решение, нам надо было послать в рабочую команду из лагеря еще одного верного человека. Он требовался для того, чтобы заменить оставляемого на мосту. Обычно машина приезжала за пленными во двор, в лагерь. Рабочую команду выстраивали, подсчитывали, проверяли по списку и потом уже сажали в крытую машину. Погрузкой всегда руководил немецкий инженер. Прием рабочих обратно в лагерь происходил уже не по списку, а просто по счету.　

Предстояло постараться посадить лишнего человека в машину при погрузке.　

Диверсию должен был произвести сам Васильев, и в лагерь вместо него возвратился бы этот лишний человек.　

Это было главное затруднение, так как не всем из работавших на мосту мы могли доверять.　

Но Васильев нас на этот счет успокоил и, как потом оказалось, он был прав.　

Заменить Васильева мы решили Михаилом Семиречным. Он родом из Сибири, комсомолец, лет 22–23, старший сержант по званию. Смелый и довольно решительный парень. Несколько раз Семиречный выполнял наши поручения по распространению листовок. Семиречный, как и все мы, ненавидел немцев и страстно хотел им отомстить за муки и страдания советских людей.　

Михаил несколько напоминал своей фигурой Ивана Федоровича Васильева. За несколько дней до взрыва они поменялись обмундированием, и Семиречный стал каждое утро вертеться около комендатуры при отправке рабочих команд, норовя нырнуть незаметно в машину, отвозящую рабочих к мосту. Но все попытки обычно оканчивались неудачей.　

И в то утро он в нужную машину так и не сел. Однако и к нам не вернулся. Пропал наш Михаил. Мы терялись в догадках, конечно, беспокоились. Ведь Антон Крицкий видел, как поехали рабочие, а Семиречный остался в лагере. Приходилось ждать конца дня. Вечером возвратились рабочие. Приходят Федин, Васильев. Федин-то все и рассказал нам.　

Оказывается, к мосту в то время, как они там работали, совершенно неожиданно пришел Михаил Семиречный. Не сумев забраться в нужную машину, он сел в другую, которая везла рабочих на железнодорожную станцию. Там ему ребята помогли скрыться, и он, помня о своем задании, пешком по дороге отправился к мосту. Дошел благополучно. Его спрятали под мостом. Ночью он должен был облить весь мост бензином, обложить мостовые фермы паклей, намоченной в горючей смеси, поджечь все, а сам низом, руслом реки, уйти в лес.　

Васильев хотел сам остаться для поджога, как раньше было договорено, но Семиречный упросил передоверить дело ему. Члены нашей группы, работавшие на мосту, на свой риск поручили диверсию Михаилу, так как он уже показал свою смелость, настойчивость, мужество. Отдали ему немецкий пистолет, который был у Васильева. Ведь человек нашел средство не только выбраться из лагеря, но и пришел к мосту — уже рисковал собой, так как днем идти по городу, по дороге не каждый осмелится. В человеке не просто было желание убежать из лагеря, а горела настоящая страсть выполнить свой долг до конца.　

Их действия мы одобрили — и не ошиблись.　

Утром машина за рабочими уже не пришла. На второй день в лагерь приехал немецкий инженер, а с ним несколько офицеров из гестапо. Они потребовали всю команду рабочих, ремонтировавших мост. Рабочих им построили. В строю стояли и инженеры Федин, Грайворонский и все рабочие. Гестаповцы каждого вызывали по списку, пристально всматривались в лицо, зачем-то тщательно обыскивали и отводили в сторону. Потом, оживленно что-то обсуждая, долго размахивали руками перед покорно стоящей группой пленных. В конце концов они вынуждены были дать команду разойтись. Нам стало понятно лишь одно: моста больше нет. Семиречный выполнил свой долг.　

Так оно и было в действительности. Вечером рабочие принесли в лагерь весть: «Вчера ночью партизаны налетели на новый мост через Остер и сожгли его».　

В городе передавали подробности этого «налета». Мостовая охрана заметила пожар и бросилась тушить его. Кинулись к противопожарным бочкам, но в них не оказалось воды. На середине моста в одной бочке до половины находилась какая-то жидкость. Немцы зачерпнули ее ведрами и вылили на огонь. В бочке, как уже говорилось, был керосин, заботливо налитый нашими людьми, и огонь еще быстрее охватил весь мостовой настил. А тут еще из-под моста раздались пистолетные выстрелы. Немцы с перепугу быстро отошли, беспорядочно стреляя по горящему мосту. Расстреляв все свои патроны, охрана отступила. Мост же сгорел дотла.　

Мы ликовали.　

Один героический парень навел страх на десяток фашистов и смог успешно сделать полезное дело! За судьбу Михаила мы были спокойны. Он знал дорогу, куда ему надо было идти дальше.　

…Из лагеря часто брали рабочих на работу и вне Рославля. В каком-то направлении от Рославля находился немецкий аэродром. На нем стояло большое количество истребителей и бомбардировщиков Расположенный поблизости от фронта аэродром, конечно, мешал нашей армии.　

Часто с этого аэродрома в наш лагерь приезжали немецкие летчики и отбирали себе наиболее здоровых военнопленных для тяжелой работы по уходу за самолетами. Для пленных там были построены специальные землянки, особая от немцев кухня, и все эти постройки также обнесли колючей проволокой и надежно охраняли. Но в своем лагере немцы долго пленных не держали. Дней через десять-пятнадцать их обычно меняли, одних и тех же фашисты боялись допускать к самолетам. Боялись, вероятно, как бы пленные, осмотревшись, не взялись ухаживать за ними по-своему.　

Один срок там отбыл Петр Шатилов. Петр жил в общем лагере. В плен он попал еще в начале войны, лежал, как раненый, в нашей палате, потом, когда рана зажила, перешел в общий барак. Часто он ходил с рабочей командой на железнодорожную станцию.　

Человек он был малоразговорчивый, и никто, кроме членов нашей группы, не знал, что Шатилов кадровый летчик Советской Армии.　

Вскоре после того, как его взяли на аэродром в первый раз, Петр Шатилов подробно рассказал нам о возникшем у него замечательном плане. А план этот состоял в том, чтобы захватить самолет и улететь к своим.　

— А ты сможешь? — задал ему вопрос Шабаров.　

— Мне почти все понятно в немецком самолете, — ответил Петр. — Вот только не разобрал еще секрета сбрасывания бомб. Больно скоро уж меня отправили оттуда. Да и хорошего напарника у меня тогда не было. А мечта и сейчас меня не покидает. Думаю, меня уже забыли, и я хочу снова туда попасть на работу. А там будет видно.　

Рассказал нам Петр и о типе стоящих самолетов на этом аэродроме. Самолетов стоит около двухсот. Больше бомбардировочных. Много сделано хороших ангаров, но почти все машины стоят открытыми. Бомбовые склады расположены под землей и тоже недалеко. Аэродром сильно охраняется. Масса прожекторов, зениток, да и дежурные истребители всегда наготове.　

Петр Шатилов добился своего: его вновь взяли на аэродром. На этот раз с ним попали и два его товарища. О них он говорил коротко, но выразительно: свои в доску. Хоть в огонь, хоть в воду.　

Больше ничего не добавлял. Всюду они были с Петром, хотя познакомился он с ними уже после первой своей поездки на аэродром. Вернее, познакомился он с ними там, а близко сошлись они уже потом, когда их вновь пригнали в лагерь.　

С первых же дней его с товарищами поставили обслуживать пикирующие бомбардировщики типа «Юнкерс-88». Он убирал кабину, протирал тряпкой мотор, подвешивал бомбовой запас. Конечно, вся эта работа проходила под наблюдением немцев. Но немцы грязной работы чурались, да и мало их было в это время: все более или менее здоровые немцы в результате тотальной мобилизации попали на фронт.　

Немецкий пилот радовался сообразительности русского «Ивана». А надо сказать, что немцы всех русских называли «Иванами», при этом старались в это слово вложить как можно больше презрения. Однажды «Ивану» поручили протереть мокрой тряпкой кабину, а два его товарища чистили фюзеляж самолета. «Арийцы» — механик и пилот — отошли к группе гитлеровцев, стоящих невдалеке, закурили и стали громко гоготать. Моторы самолета прогревались на малых оборотах. Вдруг моторы заработали на полную силу, и машина стремительно двинулась по взлетной дорожке. Когда фашисты опомнились и поняли, в чем дело, машина была уже в воздухе, а «Иваны» стали поливать из пулеметов стоящих здесь немцев. Немцы разбежались, некоторые попадали.　

Поднялась паника. Затарахтели зенитки. А «Иван», поднявшись, развернулся над аэродромом и весь свой запас бомб сбросил на немецкие самолеты, стоявшие на поле. Мало того, «Иван» спикировал и на бреющем полете прошил еще раз длинной пулеметной очередью немецкие самолеты, а потом развернулся и полетел на восток.　

С тех пор в районе нашего лагеря немцы перестали пользоваться услугами «Ивана» на своих аэродромах, а пленные в лагере с восхищением вспоминали о героическом подвиге наших советских людей.　

В лагерь попадали и женщины: военнопленные врачи, фельдшерицы, медицинские сестры и иногда женщины-солдаты (добровольцы).　

Женщин было немного. Их долго в лагере не держали, а обычно отправляли дальше на запад, в специальные женские лагеря. Однако были случаи, когда они в лагере задерживались и жили по нескольку месяцев. Помещали их сначала в маленькой комнатке на втором этаже первого корпуса, а потом выстроили для них из самана специальный барак, огородили его проволокой. Доступ в этот барак для мужчин был строжайшим образом запрещен.　

Положение женщин было таким же тяжелым, как и пленных мужчин. Все тяготы заключения они переносили без ропота, стойко и мужественно. И в плену, в трудную для них минуту, советские женщины не уронили своего достоинства, остались верными своей стране, своему народу, а многие из них прославили себя героическими делами, самопожертвованием.　

Иногда женщин набиралось до 25–30 По мере своих сил и возможностей, они старались облегчить страдания раненых и больных в госпитале. Теплая, мягкая женская рука, тихое, ласковое, задушевное слово ободряли отчаявшихся людей, потерявших веру в будущее. Вместе с врачами-мужчинами пленные женщины многое сделали для того, чтобы вырвать из рук костлявой смерти как можно больше обреченных.　

Глубокой осенью 1941 гола в лагерь попала Наталья Федоровна Федюкова. Ей шел только 21-й год. Это была высокая красивая девушка с большими серыми глазами и золотистыми волосами.　

Перед войной она училась в институте иностранных языков. И в первые же дни боев с немецкими захватчиками добровольно пошла на фронт. На фронте Федюкова работала переводчицей в одной из оперативных групп. Вскоре ей присвоили воинское звание лейтенанта. В форме советского офицера, в петлицах которого алели малиновые кубики, раненная в левую руку, она попала в плен под Вязьмой и была доставлена в наш лагерь.　

Рана на руке не особенно беспокоила Наташу, она на нее как-то не обращала внимания и все свое свободное время старалась проводить в палатах госпиталя, в беседах с несчастными тяжело раненными людьми, упавшими духом. Ее беседы воодушевляли пленных и заставляли по-иному оценивать свое положение.　

Однажды подошла она и к нашим нарам.　

— Здравствуйте, товарищи! — произнесла она своим задушевным голосом и при этом улыбнулась, показав два ряда своих замечательных, словно из жемчуга, зубов. — Ну, как у вас идут дела? — Став у окна и держа травой рукой свои большие и тугие косы, переброшенные на высокую грудь, она внимательно смотрела на нас. Мы поздоровались. Познакомились. Ей указали на меня, как на капитана, а на Градского, как на инженера. Разговорились. О себе она почти не говорила, только досадливо отмахнулась, когда Василий Сергеевич Градский спросил ее про обстоятельства плена.　

— Рука подвела. Растерялась, — только и сказала она, недовольно кивнув головой на левую руку, которую держала на перевязи.　

И вот в комнату женщин, где она жила, участились визиты гестаповца Курта Миллера. Было ясно, что он начинает добиваться ее расположения. Часто с ним приходили и другие немцы. Им доставляло удовольствие поговорить с красивой советской девушкой-офицером.　

Нам стало известно, что Курт Миллер сделал предложение Наташе перейти к нему и жить в городе. Наташа возмутилась и решительно отклонила домогательства фашистского унтера. Тогда Миллер решил купить любовь Наташи. Фашист предположил: раз в фашистской Германии все покупается и продается, то в плену за кусок хлеба можно купить и молодую советскую девушку. Если раньше Курт Миллер два раза в неделю заходил в комнату женщин, то теперь он стал там бывать ежедневно, а иногда в день по два-три раза. И каждый раз он не отпускал от себя Федюкову. Теперь визиты унтера сопровождались обильными приношениями. В качестве подарков он приносил хлеб, конфеты, печенье, сыр, колбасу, консервы и многое другое,　

Наташа отвергала подарки, не брала их, отказывалась. Но фашистский унтер и слушать ее не хотел. Он просто оставлял их в комнате, а сам уходил. Все продукты Наташа раздавала своим подругам по комнате, а часть приносила тяжелобольным и раненым.　

Мы знали о домогательствах Миллера, но ничем не могли помочь Наташе. Не раз Миллер приходил в госпиталь, поднимался наверх и брал Наташу с собой. Где она бывала, что там делала — никто не знал. Даже своим близким подругам она ничего не рассказывала. Только после каждой такой прогулки она долго плакала, несколько дней ходила особенно грустной.　

Под Новый год гестаповец снова пришел за Наташей и заявил, что теперь она останется у него. Заявил он это в шутку, но его пророчество оправдалось. Не было Наташи несколько дней, никто про нее ничего не знал, да и Миллер не приходил. Только на третий день разнесся слух: труп Наташи с приклеенной запиской лежит около комендатуры.　

Многие побежали посмотреть. И действительно, Наташи не стала. Ее зверски замучили. Левая грудь у нее отрезана, тело проколото в нескольких местах штыком, один глаз вытек, нога в бедре переломана и неестественно подвернута. Труп лучше всяких слов говорил, что Наталья Федюкова умерла как настоящий советский человек.　

Во время очередного обхода некоторые врачи попросили переводчика Бифеля рассказать, что произошло с Наташей. И когда немецкий врач ушел, Бифель рассказал:　

— Она убила немецкого офицера. Мне это известно потому, что три дня ее мучили в гестапо. Вы знаете, что Миллер пригласил ее к себе под Новый год. Несколько раз он уже ее приглашал к себе, но она упорствовала, даже не пила никогда вина. А теперь он думал, что момент очень удачный. Напоит ее вином и с пьяной можно будет легко сделать, что угодно. У него на квартире собралось человек десять немцев, были и офицеры. Началась попойка. Миллер представил Наташу, как свою жену. Все восхищались ею,　поздравляли Миллера. А один офицер даже предложил Миллеру уступить ее ему и давал за нее изрядную сумму марок. Ночью вся пьяная компания ездила в тюрьму смотреть «допросы» коммунистов. Взяли с собой и Наташу. «Пусть посмотрит», — говорил Миллер. С Наташей там сделался обморок. Потом все они приехали вновь на квартиру к Миллеру и опять продолжали оргию. Наташа попросила себе вина, залпом выпила стакан. А когда пошла танцевать, то положила руку на кобуру Миллера, выхватила пистолет и выстрелила в Миллера, но неудачно. Миллер увернулся. Пуля попала в немецкого офицера, и тот был убит. Допрашивал ее сам Миллер, и он же ее собственноручно убил.　

Вот и все. Труп замученной советской девушки был выставлен для устрашения в лагере. К трупу фашисты прикололи записку: «Она убила немецкого офицера».　

Мы хотели выяснить подробности о Наташе: кто она, откуда, но точно никто из ее подруг ничего не знал. Не знали даже, настоящее ли ее имя Наталья Федюкова.